Сергей Минаев 
Р.А.Б.

Дренайские сказания – 2

Текст предоставлен издательством «АСТ» http://www.litres.ru
«Р.А.Б.»: АСТ, Астрель; Москва; 2009
ISBN 978-5-17-058937-1, 978-5-271-23627-3
Аннотация

Александр Исаев счастлив: его приняла в свое лоно корпорация «Республика Детства». Это его мир: карьера, объемы продаж, рост личных доходов, бесконечные интриги…
Между тем семейная жизнь дает трещину, его мучают бессонница и оглушающее чувство одиночества. А офисные забавы постепенно раскрывают перед ним дно жизни, куда не каждый решится заглянуть…
С ним остается его любовь. Но может ли спасти любовь, когда вокруг рушится привычный мир?..

Сергей Минаев
Р.А.Б

Мне никогда не хватало времени и эмоций, чтобы рассказать тебе эту простую, в общем, историю. Для этого мне потребовалось написать целую книгу.
Cмысл изображения зависит только от того, кто его разглядывает, навсегда остаются лишь чувства, воплощенные в глупых предметах. Но как пел известный исполнитель, «there’s a place in the sun for everyone, who has the will». И Бардамю все еще продолжает свое путешествие, и кажется, скоро он увидит не только птиц, но даже сказочных северных медведей.

LV

Вместо предисловия

Памяти неизвестного менеджера среднего звена

Неожиданно вышло так, что этот роман вместе с другими моими книгами «Духless» и «The Телки» составил трилогию. Несмотря на то, что персонажи этих книг разные по возрасту, роду занятий и, как сейчас это принято говорить, социальному статусу (буэээ) – все три романа объединены одним главным героем. Его зовут Средний Класс. И теми десятью годами, которые он прожил от кризиса 1998-го до кризиса 2008-го.
Безымянный коммерческий директор, герой «Духlessа», сделавший карьеру в начале нулевых, еще только обозначал появление в отечественном зоопарке нового «героя нашего времени», одуревшего от праздношатания и наличия корпоративной карточки, чувака, находящегося в фазе морального кризиса, свойственного тем тридцатилетним.
За ним пришел Андрей Миркин, двадцатитрехлетний журналист из «Телок», всем своим видом подчеркивающий, что эпоха безостановочного реалити-шоу наконец наступила и в России. И больше не будет финансовых кризисов и холодной зимы, и поколение молодых лентяев уже очень скоро будет жить в эпоху тотального гламура. И все, что тебе, средний класс, останется – научиться выбирать правильные бренды и правильных девочек, и потреблять, потреблять, потреблять…
Но вот наступил январь 2009 года, и оказалось, что одного умения разбираться в девочках недостаточно. Пробила полночь, и кредитный «Форд-Фокус» вот-вот превратится в коллективную тыкву. А вчерашние офисные принцессы – обратно в золушек.
И Анталия становится все дальше, а биржа труда все ближе, и тех, кто вчера «зажигал с огоньком» на корпоративах, сегодня не берут даже клоунами на детские утренники. Да и корпоративов-то уже не осталось…
Этот роман – обвинительный документ в отношении истинных виновников сегодняшнего кризиса. Вымышлены в книге лишь названия корпораций, фамилии их владельцев и управляющих, а все остальное – чистая правда. Это происходило и продолжает происходить здесь и сейчас, в ваших офисах. Возможный сценарий развития событий зависит теперь не только от вас , хотя вы и продолжаете думать, что других людей не существует, а если они и существуют, то просто как рынок сбыта или рынок труда.
Все эти годы вы были увлечены игрой в слияния и поглощения, в IPO, увеличение EBITDA, и прочими аббревиатурами. Надувая мыльные пузыри своих инвестиционных фондов, банков, торговых сетей и страховых компаний вы забыли, что социальная ответственность бизнеса  – это не инструкция по применению туалетной бумаги. Кризис – не просто падение вашей выручки и оборотов, это еще и миллионы рассыпавшихся в стеклянную крошку чужих судеб. А вы даже не слышите хруста, ступая по ним подошвами ботинок.
Возможно, завтра эти стекла вопьются вам в ноги.

И Саша Исаев, менеджер среднего звена, еще вчера обсуждавший доступность ипотечного кредитования, сегодня выходит на улицу строить баррикады.
Станет ли от этого лучше хотя бы ему? Научит ли кого-нибудь эта история?
Я впервые боюсь написать «не знаю»…

Тему офисного романа и трудовых будней российского среднего класса закрыл.

Сергей Минаев, 
телезритель из Москвы; один из тех, кто однажды вышел за хлебом и случайно купил в кредит плазменный телевизор

* * *

Гамлет:  Для кого ты роешь эту могилу?
Второй шут:  Для себя.
Гамлет:  Разве ты собираешься умирать?
Второй шут:  Наоборот, я собираюсь жить.
Гамлет:  Если ты собираешься жить, тебе не нужна могила.
Могила нужна тем, кто умер.
Второй шут:  Если бы я умер, я не мог бы ее рыть. Я ее рою для себя, а лежать в ней будут другие.
Гамлет:  Если лежать в ней будут другие, значит, ты роешь ее не для себя.
Второй шут:  Нет, для себя. Я ее рою не для того, кто в ней будет лежать, а для того, чтобы мне за нее заплатили. Значит, я ее рою для себя, а не для других.
Гамлет:  Кто же в ней будет лежать?
Второй шут:  Тот, кого в нее положат.
Гамлет:  Кто же этот человек?
Второй шут:  Это не человек.
Гамлет:  А кто же?
Второй шут:  Бездыханное тело.
Гамлет:  Но ведь при жизни это бездыханное тело было человеком.
Второй шут:  Нет, сударь…

Николай Эрдман.  Интермедии к спектаклю по трагедии В. Шекспира «Гамлет»

Пролог

Choose life, choose your future.

1

Конгресс-центр, прилепившийся к тридцатидвухэтажному зданию, в котором ранее находилась мэрия Москвы, весьма уродлив. Сбоку он похож на консервную банку (местами облезшая, выполненная в духе соц-арта мозаика на стенах делает сходство с консервированным тунцом «Heinz» практически портретным). Аналогию доводит до полной неотличимости факт постоянного проведения в этой банке всяких тренингов, семинаров и лекций с участием большого количества народа.
Крыша центра покрыта черным рубероидом и чуть вогнута внутрь, что наводит на мысль о гигантской сковородке вок, из тех, что используются в каждом мало-мальски приличном азиатском ресторане. Каждый раз, когда я прохожу мимо, в голове всплывают строчки из рекламы такой сковородки в «Магазине на диване»: «Продукты, приготовленные на воке, сохраняют свой натуральный вкус и остаются свежими даже после небольшой термической обработки. Креветки, курица, свинина…». В середине лета, когда московская жара достигает своего пика, рубероид притягивает максимальное количество солнечных лучей, раскаляется и начинает выделять специфический запах давно не чищеной сковороды – долго находиться рядом с центром становится тяжко, поэтому обычно я пулей проношусь мимо, чтобы не засорять свои легкие.
Но сегодня необычный день. Сегодня, 20 июля, ровно через двадцать семь минут, я войду в центральный подъезд Главного здания, поднимусь на двадцать девятый этаж, отдам свои документы в руки милой секретарши с ресепшн, которая проводит меня в Зал официальных делегаций, где после торжественной части («инаугурации», как она у нас называется) мне выдадут Паспорт Гражданина Компании. Документ, подтверждающий, что я больше не мерчендайзер. Я – МЕНЕДЖЕР КОМПАНИИ «РЕСПУБЛИКА ДЕТСТВА»!
Времени до начала официальной части предостаточно, а толкаться в холле двадцать девятого этажа вместе с кучей галдящих сотрудников нет никакого желания. Поэтому я останавливаюсь не доходя до конгресс-центра, лезу в карман за пачкой сигарет, вспоминаю про «Креветки, курица, свинина…» и поднимаю глаза вверх, чтобы в очередной раз увидеть кромку матово-черной крыши. И в этот момент вижу его.
Точнее, сначала появляется резкий звук, а секундой после – он. Выбив телом большое французское окно на уровне тридцатых этажей, он вылетает на улицу, неся за собой шлейф из битого стекла, пыли и прочего дерьма. Как в кино. Он летит невообразимо долго. Так долго, что я успеваю рассмотреть, что на нем серый костюм, светлая рубашка и коричневые ботинки. Его безмолвный полет продолжается минуту или две (во всяком случае, мне так кажется, хотя после будет установлено, что падал он семь с половиной секунд). Ближе к земле он начинает кричать и даже, как мне кажется, жестикулировать. Будто пытаясь затормозить. Но этот чувак явно не Бэтмен, затормозить он не может и шлепается прямо в середину «вока». Я не могу разглядеть его лица, зато успеваю подумать о том, что начало полета лучше было смотреть с доминирующей высоты, например с летней площадки «Калина-бара», на двадцать первом этаже торгового центра, далеко напротив этого здания, а вот конец истории лучше виден с той точки, где стою я. Еще я думаю о том, что чувак, конечно, разбился в лепешку. Практически превратился в фарш и пристыл к раскаленному рубероиду, который мигом превратит в головешки то, что осталось. Воистину – сгорел на работе. Лучше не скажешь.
К реальности меня возвращает нарастающий вокруг гомон. В считанные секунды я оказываюсь в середине толпы. Все дергают друг друга за руки и спрашивают: «Ты видел?», «Давно он?», «С какого этажа?». Но точно никто ничего ответить не может, кроме меня, разумеется. Народ прибывает. В здании одно за другим открываются окна и оттуда появляются руки с мобильными телефонами. Щелкают встроенные камеры. Я жалею, что стою так низко и не могу сделать удачный кадр, но тут вспоминаю об Официальной Части. Сигарету достать я так и не успел.
На первом этаже Главного здания я миную три металлоискателя и подхожу к посту с тремя охранниками в фирменных фуражках. Увлеченные спором, кому из них отлучиться, чтобы посмотреть на труп, они не обращают на меня никакого внимания.
– Здравствуйте, – обозначаю я свое присутствие и кладу на деск паспорт, – мне на инаугурацию.
– Куда? – кривится один, видимо старший.
– Он на двадцать девятый, их там в менеджера принимают, – подсказывает второй.
– Ясно, – цедит старший и берет в руки мой паспорт.
– И часто у вас так летают? – пытаюсь я завязать непринужденный разговор.
– Мы не уполномочены делиться подобной информацией с посторонними лицами! – хором гаркают двое, заставляя меня от неожиданности отпрянуть.
– С этой стены – первый, – смеется старший, – тебе на двадцать девятый, короче.
– Креветки, курица, свинина, – тихо произношу я.
– Что? – Он непонимающе пялит глаза и протягивает мне паспорт.
– Представляете? Свежими остаются. Все равно.
– А-а-а-а-а, – кивает он, будто тут есть с чем соглашаться. – Слушай, а там народу много?
– Рыл сто, – предполагаю я, – но фотографировать все равно лучше из здания. С улицы неудобно.
– Ясно, – хором отвечают охранники.
«Интересно, почему никто не спросил, кто этот парень? – думаю я уже в лифте. – Хотя какая теперь разница?.. Продукты, приготовленные на воке, сохраняют свой натуральный вкус и остаются свежими даже после небольшой термической обработки».

Еще через сорок минут я с тремя такими же новичками стою в центре огромной переговорной и слушаю, как HR-директор «Республики Детства» зачитывает основные постулаты Миссии Компании:
– «Наша Корпорация – Самое близкое существо для ребенка. Она – Преданный Друг, Верный Спутник и Мудрый Наставник.
Мы любим веселиться – вот почему мы выпускаем детские игрушки! Мы любим учиться – вот почему мы выпускаем книги и учебники! Мы хотим быть ближе всех – вот почему мы выпускаем одежду!
Счастливый ребенок – это ребенок в любом возрасте! Вот почему наравне с детской продукцией мы производим товары категории «Республика Джуниор», «Республика Тин» и «Республика Пап и Мам».
Когда она заканчивает чтение, раздаются восторженные аплодисменты, и стоящие рядом коллеги начинают читать выученные наизусть «Ценности Компании»:
– РАДОСТЬ и ЧЕСТНОСТЬ. Мы честно работаем, соблюдая Законы Корпорации и Государства, доставляя радость детям и их родителям.
И я чувствую, как мои ладони потеют.
– НОВАТОРСТВО и СОВЕРШЕНСТВО. Мы считаем своим долгом поставлять самую новаторскую и совершенную продукцию детям и их родителям.
В голове начинает слегка гудеть, я слышу свой голос будто со стороны. Эмоции переполняют меня, и кажется, что мои губы не размыкаются, но тем не менее ЭТО ГОВОРЮ Я:
– УВАЖЕНИЕ, ВОСПИТАНИЕ и РОСТ. Мы уважаем наших Потребителей, мы воспитываем наших Потребителей, мы растем вместе с ними, а они растут вместе с нами. Уважение к людям – это наша забота обо всех, кто имеет какое-либо отношение к нашей Корпорации: работниках, клиентах, поставщиках, конкурентах, акционерах и организациях. Вся наша деятельность честна и открыта.
А потом снова раздаются аплодисменты, и радостные возгласы начальников департаментов, стоящих за нашими спинами, а HR-директор вызывает нас по одному, чтобы вручить Паспорт Гражданина Корпорации. И я, как сомнамбула, подхожу к трибуне, сам себя не слышу, но, согласно сценарию, вроде как говорю «спасибо», и все жму и жму ей руку, а она улыбается и говорит: «Удачи!». Один раз, второй, а потом, все шире улыбаясь, показывает глазами мне за спину, намекая на то, что за мной еще двое ожидают своей очереди на получение Паспорта. И я начинаю пятиться назад, не веря, что ЭТО СЛУЧИЛОСЬ, ЭТО СЛУЧИЛОСЬ!
Но вот уже коммерческий директор с выражением читает Первую Главу «Зеленой Книги», свода основных положений Корпорации:
– «Ценности… В них наше сердце. Они говорят нам, кем мы были вчера, кем мы являемся сегодня, и к чему мы должны стремиться… Только наши ценности помогают нам достигнуть наших целей. Помните, что основной целью нашей работы является достижение наивысших коммерческих результатов!
Мы неизменно демонстрируем нашим Безусловно Преданным Потребителям стабильность и надежность в повседневной работе, основанной на испытанных временем ценностях Корпорации».
И тут начинает звучать Гимн Корпорации, и каждый из собравшихся поет:
«Мы знаем, что нас ждет успех!»

Да! – говорю я про себя, – этот день настал. Я стал членом команды. Я в команде. Я в Корпорации.

Двери лифта открываются на пятнадцатом этаже. Я выхожу, киваю сидящему на раскладном стуле охраннику (на вид лет сорок, с одутловатым лицом, в темно-синей форме, на поясе рация, на голове квадратная фуражка с золотым логотипом компании, делает вид, что читает «Спорт-экспресс», хотя на самом деле спит. Скорее всего, доработает на этом посту до пенсии), не получив ответной реакции, поворачиваюсь к сидящей за ресепшн секретарше (на вид лет двадцать пять, с лицом азиатской порномодели, непостижимым образом оказавшейся в роли продавца детских игрушек. В строгом сером костюме без украшений, волосы светлые, глаза голубые. Судя по тому, как блестят ее губы, – вероятен промоушен до конца этого года). Я киваю и улыбаюсь как можно более подобострастно:
– Добрый день, меня зовут Александр Исаев, я менеджер по продажам. Вы не подскажете, в каком кабинете находится Отдел создания комфортных условий для ведения бизнеса? Я тут новичок.
Она на секунду отрывается от монитора, бросает на меня короткий оценивающий взгляд, улыбается, обнажив острые зубы, и неопределенно взмахивает рукой куда-то перед собой. Посмотрев по сторонам, я обнаруживаю единственную дверь, прикладываю к ней карточку, дожидаюсь зуммера и тяну на себя. Перед тем как пройти, я оборачиваюсь и говорю:
– Спасибо за помощь! Удачного дня!
Секретарша с удивленным лицом отрывается от монитора, смотрит на меня несколько дольше и кивает (тридцатидвухлетнему задроту со слишком худым лицом, одетому в униформу торгпреда и с неясными перспективами), словно разрешая пройти.
Я иду по длинному коридору с голыми стенами, разрисованными героями мультфильмов и комиксов, останавливаясь перед каждой дверью, чтобы изучить табличку с названием отдела. Названия «СКУ» не встречается. Дойдя до конца, поворачиваю за угол. Передо мной еще одна дверь. Я прикладываю к замку карточку, немного подумав, дверь пищит и открывается. Я попадаю в новый коридор, заканчивающийся дверью. Справа от двери висит плакат с изображением менеджера, одетого в черный костюм со значком Корпорации на лацкане, белую рубашку, узкий галстук корпоративных цветов и черные лакированные ботинки:

СРАВНИ СЕБЯ С КАРТИНКОЙ! 
Установленная форма внешнего вида 
менеджеров по продажам 

Таким вот красавчиком я буду сегодня вечером, думается мне. Я сам себе улыбаюсь и нажимаю на кнопку селектора. Пищит зуммер и из динамика доносится учтивое:
– Андрей Петрович Сидоров. Чем могу помочь?
– Здрасте, я Александр Исаев, час назад прошедший инаугурацию. Меня направили к вам получить корпоративную форму менеджера по продажам.
Пауза.
– Ожидайте, – сухо говорит динамик и отключается.
Минут десять я слоняюсь по коридору и вяло втыкаю в плакат на стене. Ничего не происходит. Еще через десять минут дверь «СКУ» с шумом открывается, и из нее вываливают два молодых менеджера. Они довольно гогочут, но, завидев меня, резко умолкают, поправляют укороченные пиджаки и быстрым шагом проходят мимо. Я снова подхожу к двери и нажимаю на кнопку:
– Андрей Петрович Сидоров. Чем могу помочь? – тем же ровным голосом говорит динамик.
– Здрасте, я – Александр Исаев…
– Я ж вам сказал, ожидайте! – Голос становится раздражительным. Динамик снова отключается.
Еще минут пятнадцать я сосредоточенно считаю трещины на подвесном потолке, и когда я уже собираюсь с силами подлететь к этой ультрасовременной двери и высказать этому ультрасовременному бездельнику все, что о нем думаю, дверь открывается. Из нее, смущенно улыбаясь, выходит девушка в сером деловом костюме, почти точная копия той, что я встретил на ресепшн. Затем, видимо осознав, что я не такая уж важная фигура, она каменеет лицом, расправляет плечи и, задрав подбородок, гордо проходит мимо, обдав меня смесью ароматов духов и спиртного. Я подлетаю к двери, ставлю ногу в распор и протискиваюсь внутрь.
За дверью находится прямоугольное помещение со стеллажами, ровными рядами уходящими вдаль. Перед ними длинный обшарпанный стол с тремя мониторами, над столом – здоровенная лампа в зеленом алюминиевом абажуре. В воздухе висит запах химчистки, пота и дешевого алкоголя. За столом сидит мужик в мятой белой рубашке, с расслабленным узлом галстука. Пиджак его почему-то лежит на свободной части стола, а не висит на спинке стула.
Сочетание наголо выбритого, будто сплюснутого с двух сторон черепа и худого, изможденного лица с синевой щетины, делает сидящего, того самого Сидорова, похожим на суслика из мультфильма.
– Здрасте, я Исаев, я уже полчаса жду!
– Здрасте-здрасте, – недовольно отвечает Сидоров, хлопая выдвигающимися ящиками стола. – Рабочий день у меня закончен, а я еще опечатать все должен. Приходите в понедельник.
– Как?! – опешил я.
– Так. В понедельник, говорю, приходите.
– Да вы что! Мне в понедельник на работу выходить! Я менеджер, мне униформа нужна! – У меня начинают трястись ноги.
– А мне какое дело? Сами виноваты, надо было раньше приходить. – Мужик встает, берет со стола пиджак и не спеша начинает одеваться.
– Раньше?! – Я свирепею. – Да я полчаса тут жду, пока вы… пока вы тут… это самое…
– Мы тут совещание проводили, – Сидоров на секунду замирает и продевает левую руку в рукав пиджака. – В понедельник, коллега. В понедельник.
Понимая, что положение мое практически безвыходное, я молниеносно просчитываю в голове варианты, как оказать давление на этого скота, и пройдя два шага вперед, чеканно говорю:
– Хорошо. Я понимаю. Опечатывать вам надо. Опечатывайте. Я в понедельник приду в офис одетый торгпредом а начальнику так и скажу: не получил новую униформу ввиду совещания у начальника СКУ Сидорова. Если он не поверит, пусть смотрит меморандум совещания. Правильно? Кто был, что обсуждали и все такое. Тогда он меня не оштрафует, ведь так? – Для убедительности я делаю напряженную гримасу, подсмотренную мной у одного китайского торговца.
– Начальник? – снова застывает Сидоров и вскидывает брови. – А кто у тебя начальник-то?
– Львов Андрей Владимирович, департамент прямых продаж.
– Львов, Львов. – Сидоров силится вспомнить, кто это такой и будет ли он проверять, с кем тут было совещание. – А! Львов! Первый день говоришь? – Сидоров снимает пиджак, вешает его на спинку стула и садится. – В понедельник?
– Именно. Сами понимаете, КАКОЙ ЭТО ДЕНЬ. Мне без униформы нельзя.
– Понимаю. – Сидоров хмыкает и начинает стучать по клавишам, бубня: – АйДи 2125678493. Так. Розничная торговля, так, менеджер. Исаев Александр, так. Ща принесу, обожди!
Сидоров возвращается с полиэтиленовым пакетом и белой коробкой. На всех предметах логотипы Корпорации.
– Так, Исаев. Тут летняя униформа, зимнюю в ноябре получишь. Два костюма, пять рубашек, пять галстуков. Ботинки – две пары. Проверяй.
Первым делом я открываю коробку и достаю черные лакированные ботинки. Живьем они выглядят не так круто, как на видео, но тоже ничего. Я верчу в руках одну пару, затем вторую, удовлетворенно хмыкаю и собираюсь положить обратно, как вдруг вижу размер на коробке – 43,5.
– Постойте, тут какая-то ошибка, – говорю я Сидорову. – У меня размер 44, а тут 43, 5.
– Что значит ошибка?! – Сидоров недобро прищуривается и обтирает губы тыльной стороной ладони. – АйДи твой?
– Мой.
– Фамилия твоя? Имя?
– Мое. Все мое. Но размер у меня 44, я точно знаю.
– А в резюме написано 43,5. А говоришь, знаешь точно. Резюме – это документ!
– Да хотите, я прямо тут примерю! – В доказательство я нагибаюсь, чтобы развязать шнурки на ботинках. – Мне эти туфли малы будут!
– Э-э-э! Тут тебе не салон модной одежды. Написано 43,5, значит 43,5 – других у меня для тебя нету. Потом с отделом кадров разберешься. Костюмы проверяй.
Поняв, что спорить бесполезно, я разочарованно киваю и открываю пакет с костюмами. Первым делом смотрю на размер – у меня 48. В пакете, естественно, 50-й.
– Ну вот, а костюм 50-й, – заключаю я.
– Ну да. И в резюме значится 50-й.
– Нет, – улыбаюсь я из последних сил, – у вас ошибка. Костюм мне велик, а ботинки малы, понимаете? У вас неправильно записано! – С торжествующим видом я придвигаю к нему пакет.
– Это у тебя там неправильно записано.
– Где у меня-то?
– Не морочь мне голову! Я выдаю одежду на основании личного резюме, заверенного отделом кадров, так что забирай и сваливай, а то я твоему шефу письмо откатаю про скандал, который ты учинил! – Лицо Сидорова делается пунцовым, он размахивает руками и плюется.
– Я не скандалю, что вы! – Я стараюсь не заплакать от обиды. – Просто как я ходить-то буду?
– Ты в порядке, парень? – тихо говорит Сидоров, немного успокоившись. – Может, у тебя депрессия? Я позвоню в отдел техбезопасности, – и тянется к телефону.
– Нет, нет, что вы! Просто вот… ботинки на размер меньше, а костюм на размер больше, понимаете?
– То на то и вышло, – резонно замечает Сидоров, отодвинув телефон. – А ботинки… ботинки разносишь. Когда я сюда устраивался, вообще никаких ботинок не выдавали. Карточкой вот тут приложи. Ага. Спасибо. Все. Я опечатывать начинаю. Поздравляю вас, Александр, с вступлением в дружную семью Корпорации «Республика Детства». Желаю, так сказать, успехов и скорейшего профессионального роста! Удачи!

2

Света жила с родителями в Куркино. Райончик ничего себе. Можно даже сказать, престижный. Таунхаусы, окруженные лесным массивом, с хорошей инфраструктурой, никаких тебе «хрущевок» с облупившимися стенами, населенных семьями рабочих, или «панелей» с торгпредами в клетушках вроде моей. В целом, не считая транспортных проблем, Куркино – лучше, чем мой район, здесь приличные люди живут. Честно говоря, жить в таком поселке – мечта любого менеджера.
В компании Света обязательно выводит разговор на тему у кого какая квартира. И не дожидаясь, когда собеседник закончит про квартиру в Люберцах, плюет своим дежурным «поняяятноо», начиная спич про родительский таунхаус. Многих это давно раздражает, но я считаю, это от зависти. И есть чему завидовать. Большая часть наших знакомых таунхаусы видела только в рекламе ипотечных кредитов, а Светкины родители уже лет пять там живут.
Даже я, никогда не бывавший у нее дома, чувствую сопричастность, когда она начинает рассказ, как по воскресеньям ее отец вместе с другими соседями ходит стричь общий газон. Она прикалывается, пародируя отца и мать, обсуждающих за обедом тему: уже месяц начальник поселка не может отремонтировать три газонокосилки, и отцу приходится стричь траву, деля одну машинку на троих соседей. И его выходной день от этого превращается в каторгу. Все, конечно, дико ржут, но я замечаю, что Светкины подруги посматривают на нее завистливо, так же, как их парни косятся в мою сторону. Еще бы! Каждый мечтает встречаться с такой девчонкой. Я думаю, Светка уже давно привыкла быть объектом зависти и даже подражания. Начни любую тему – от летнего отдыха до нового телевизора, она уже была с родителями и в Китае, и в Европе, и в Америке, а последнюю модель телевизора «папан покупает на выходных». То же самое касается шмоток, телефонов, клубов и ресторанов. Однажды в детстве она даже ездила с родителями в Японию. Спроси любого на улице, хотел бы он попасть в Японию? Если он не полный лох, он скажет: «Вау!».
Единственная тема, которую Светка не обсуждает, это где она родилась и жила до переезда в Куркино. Обычно она туманно говорит, что у «отца были сплошные командировки, где мы только не были». Я подозреваю, что это была рядовая семья, но потом ее отец внезапно «поднялся» и смог позволить себе жизнь в таун-хаусе. В прошлом наверняка не обошлось без «хрущевок», а то и региона. Отсюда и происходит Светкино презрение к провинциалам, жителям Подмосковья и даже дальних районов Москвы, отчаянная ненависть к «понаехавшим», а также предпочтение общаться только с корпоративными менеджерами.
Я вываливаюсь из метро на станции «Речной вокзал» и набираю Светку. Гудков через десять она отвечает:
– Ну, привет.
– Привет, я приехал!
– Круто! Значит так. Запоминай: обязательно купи цветов. Мама любит тюльпаны. Розовые. Если бы позвонил раньше, я бы тебе дала адрес цветочного магазина в центре. Хотя ты бы все равно его не нашел. Короче, купи у метро. Еще купи… ой, погоди, – она исчезает из эфира, и я слышу лишь ее визги: – Бони, Бони! Куда ты пошел? Стоять! Стоять, я тебе говорю!
– Свет, ты с кем?
– С Бони. Мне вчера отец подарил, представляешь? Он такой смешной, представляешь? Сейчас я его поймаю, подожди! – говорит она и отключается.
Несколько минут Светка бегает и ловит собаку, потом мне приходит эмэмэс-сообщение. На фото Светкино лицо с прижатой к щеке ужасной собачьей мордой с огромными брылями. Морда вся в складках, между которыми видны бородавки – что-то среднее между боксером и ротвейлером. Судя по голове, собака довольно большая. Я перезваниваю.
– Правда милый? – смеется Светка. – Вот мы какие милые!
– Красавчик! – говорю я, удерживаясь от того, чтобы не сплюнуть себе под ноги. – Свет, у меня корпоративный тариф только с понедельника, ты мне скажешь, что еще купить?
– А ты, значит, и пяти минут не можешь поговорить со своей девушкой, да? – Она возмущенно фыркает. – Может, ты сам догадаешься, что нужно купить, когда идешь на первое знакомство с моими родителями?
– Свет, ну не обижайся! – Я делаю расстроенный голос. – Я с тобой могу говорить, сколько ты захочешь. Просто я подумал, что мы, то есть ты вот так и будешь ловить Бони, а я буду слушать. И потом мы еще поболтаем, и ты забудешь сказать, что нужно купить, а я куплю что-нибудь не то. В общем… получится неприкольно.
– Да? – Светка оттаивает. – Ладно, слушай. На чем я остановилась?
– На розовых тюльпанах.
– Да. Потом купи коробку японских шоколадных яблок. Коробки бывают желтые, голубые и розовые. Желтые самые вкусные…
– Окей, куплю желтые. Что еще?
– Ты что, дурак? Саш, ну как можно настолько в этом  не разбираться?! – Светка неподдельно возмущена. – Тюльпаны будут розовые, понимаешь? Розовые.  Значит, и конфеты должны быть в розовой  коробке.
– Свет, ты же знаешь, я в этом не очень… Хорошо, куплю розовые. Что еще?
– Купи отцу коньяк. Французский. Да, и еще – когда сядем за стол, сам не пей, а то отец подумает, что ты бухаешь, понял?
– Да, конечно! – Мысль о том, что я потрачу недельный бюджет на коньяк, который сам пить не буду, приводит меня в уныние. Хорошенькая семейная вечеринка получается! – Да, конечно! – повторяю я.
– Пожалуй, все. Еще, я тебя умоляю, возьми такси. Ты же теперь менеджер, да, милый?
«Я теперь нищий менеджер», – думаю я.
– О чем ты говоришь?! Я больше не передвигаюсь на маршрутках. Ну ладно, побежал за покупками, целую, зайка!
– Сааааш, – тянет Света капризным голосом, – а ты привез конфетку своей зайке?
– А что мне будет за конфетку? – кокетничаю я.
– А… – Светка выдерживает томную паузу, – я тебя поцелую, например.
– А еще?
– И не мечтай. – Светка чмокает трубку. – Увидимся!

И вот я сажусь в автобус, который везет меня в сторону Светкиного дома. Не доезжая до поселка двух остановок, выхожу и иду в «Перекресток». Обхожу полки, покупаю цветы, потом эти гребаные «шоколадные яблоки» и иду в отдел спиртных напитков на поиски французского коньяка. Увидев ряды со спиртным, не сразу врубаюсь, какой коньяк выбрать – за четыре, шесть или десять тысяч. Глядя на ценники, чувствую, как скулы немного сводит. В качестве разумного баланса между жлобством и расточительностью беру тот, что за шесть, с надписью VSOP.
Вывалив на ленту транспортера покупки, я прикидываю, сколько сэкономил.
– Семь тысяч восемьсот, – объявляет кассирша.
– Еще сигареты, – пошарив глазами по сигаретному модулю с неоновыми буквами «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ», я показываю на новинку – «Marlboro Державные Executive» (золотая пачка с тиснением, названия почти не видно, на пачке разверстые легкие, пораженные раком, и надпись огромными буквами «ТЫ УМИРАЕШЬ ОТ НИКОТИНА», к задней стороне пачки прикреплена маленькая брошюра Минздрава с описанием всевозможных болезней, вызванных курением, и стикер со специальной промо-ценой).
– Семь тысяч восемьсот восемьдесят рублей, – говорит кассирша.
Я достаю зарплатную карточку, потом передумываю и протягиваю ей кредитку и паспорт. Во время паузы, пока кассирша сверяет подписи, я ощущаю себя немного неуютно.
– Все в порядке, – говорит кассирша, возвращая паспорт.
– Спасибо, – отвечаю я.
– В качестве бонуса за покупку сигарет «Державные» компания «Филип Моррис Россия» дарит вам следующие призы. – Она ныряет под кассу и начинает метать на ленту транспортера всякие ништяки, озвучивая их из-под прилавка глухим голосом. – Двадцатипроцентную дисконт-карту в стрип-бар «Матрешки» в VIP-зону «Филип Моррис», десять купонов на бесплатное пиво в сети городских кафе «Лофт», билет на участие в олимпийской лотерее «В Сочи вместе с „Державными“, фотоальбом „Социальная ответственность“, рассказывающий о проектах компании „Филип Моррис“ в области здравоохранения, и сертификат достоинством пять рублей, который пойдет вам в зачет покупки следующий пачки супероблегченных сигарет „Державные“ с фильтром пятикратной защиты и уникальным эффектом, позволяющим дыму быстро исчезать в воздухе, не причиняя вреда окружающим. Напоминаю, что все купоны, альбомы и сертификаты, выпускаемые компанией „Филип Моррис“ изготовлены из четырежды переработанной бумаги в рамках проекта „Лес Навсегда“, разработанного компанией „Филип Моррис“.
– Именно потому бумага такая говенная, – тихо говорю я.
– Что вы говорите? – кассирша вылезает обратно.
– Я говорю, спасибо большое компании «Филип Моррис» за проект «Лес Навсегда».
– Ах, да! Партнеры проекта – компания «Макдональдс», компания… – продолжает заученно тараторить кассирша, застыв с моей кредиткой в руках.
– Извините, у меня мало времени, – я вырываю у нее карточку и кидаю покупки в пакет. За мной уже собралась нехилая очередь чертыхающихся граждан.
На улице я довольно быстро ловлю тачку. Сажусь, называю адрес, таксист оборачивается и говорит мне что-то вроде: «Туда пешком быстрее дойти». Я демонстративно отворачиваюсь к окну, достаю из пакета цветы и делаю вид, что внимательно их разглядываю. Машина трогается, таксист включает радио и начинает щелкать кнопками диапазонов. Сначала станция «Шансон» наполняет салон гитарными переборами, и хриплый голос с надрывом поет:

Пока я чалился на тренинге в Луганске,
Любовь ты нашу предала с какой то гнидой.
Он менеджером был, а я жиганом,
Теперь расход у нас с тобою по мастям.

Затем «Динамит ФМ» ритмично раскачивает нас голосом неизвестной звезды RnB:

Силикон твоих губ
Учащает мне пульс.
Я солдат неоновой банды,
Ты моя грусть.

– А в тачке у моего брата колонки лучше, там в этой песне скрип коньков слышен, – громко говорит водила.
– Каких коньков?
– Как каких? Плющенко! Он у них в клипе на коньках катается! Это же самое главное в песне! Они все вместе и на «Евровидение» поедут!
Пока все это говорит, он крутит ручку настройки и наконец останавливает свой выбор на радио «Культура», по которому идет самое крутое интерактивное шоу этого лета. Кто-то как раз дозванивается в прямой эфир:
– Алло, это субботнее шоу диджея Гюго?
– Да, придурок, все правильно, ты в прямом эфире интеллектуального ток-шоу «Униженные и Оскорбленные» диджея Гюго.
– Вот это круто! Чо, я правда дозвонился?!
– Правда-правда. Чего звонишь-то, осел?
Раздается приглушенный смех нескольких человек, видимо, чувак слушает радио с друзьями.
– Ну, типа, вот звоню вам, гы-гы, чтобы это… ну, чтобы вы меня унизили или оскорбили.
Снова раздается смех.
– А ты долго дозванивался-то, уродец тупой?
– Часа три. Или больше.
– А ты сидишь со своими уродцами-друзьями? С дрочерами неотесанными?
Взрыв хохота.
– Ну да!
– А эти ублюдки помогали тебе номер набирать? Или сам умеешь уже?
– Неа, я сам…
– Понятно. Ну что, погнали? Тебе повезло чувак, что дозвонился. Теперь умоляй нас.
– Я, Ложкин Кирилл, умоляю великого диджея Гюго унизить и оскорбить меня в прямом эфире на радио «Культура».
– Ложкин Кирилл! – пронзительно орет Гюго. – Ты тупая овца, которой никогда не даст ни одна телка и которую никогда не возьмут на престижную работу! Ты идиот и лузер!
Кирилл и его друзья взрываются хохотом. Мне не очень смешно, но я бью водителя по плечу и вижу, что он лопается от смеха:
– Круто, да? – спрашиваю я водилу. – Как он его сделал!
– Повезло парню! – гогочет таксист.
– Лузер и идиот Ложкин Кирилл дозвонился сегодня мне в прямой эфир и стал участником конкурса «Самый гнусный ублюдок недели», – продолжает ведущий. – Ну что, лузер, понравилось тебе у меня?
– ДАААА!!! – орет в трубку сам не свой от счастья Кирилл.
– Тогда давай прощаться, урод. Ты мне уже надоел. Говори. И…
– ….и я, Ложкин Кирилл, был унижен и оскорблен Диджеем Гюго в прямом эфире интеллектуального шоу «Униженные и Оскорбленные» на радио «Культура». УРААААА!! Я хочу передать привет своим…
Но в этот момент Ложкина отрубают и начинается рекламный ролик, призывающий отправить в течение недели сто эсэмэс, чтобы стать участником конкурса «Самый гнусный ублюдок недели». Потом играет джингл «Радио “Культура” – хроническая духовность», а такси выруливает к воротам в Светкин поселок.
– Дальше куда? – спрашивает таксист.
– До конца аллеи и налево, – отвечаю я. Честно говоря, сердце мое колотится, и сам я порядочно волнуюсь: первая встреча с ее родителями и все такое. Нужно соответствовать. Когда мы поворачиваем с аллеи, я замечаю Светку, стоящую у подъезда.
– Тристаписят, минималка, – резюмирует таксер, поворачиваясь ко мне.
Я роюсь в карманах и протягиваю ему пятисотрублевую купюру.
– У меня полтинника нет, – деланно виновато говорит этот черт, передавая мне сотню.
– И чо? – Я злобно смотрю на него. Видимо, он тоже заметил, что меня встречают. Не полезу же я в разборки с таксистом на глазах своей девушки! Я, менеджер, начну делить с водителем пятьдесят рублей? Да пусть подавится. Будет знать в лицо своего классового врага! – Ладно, оставь на чай, – холодно говорю я и вылезаю из машины.
Светка одета в костюм «хорошей дочери» – старомодные синие джинсы, белая футболка, туфли без каблука, минимум косметики, собранные на затылке волосы. Единственное, что выдает в ней модницу, – сделанный из ударопрочного углепластика телефон Nokia с большим экраном и браслет «Swarovski-иллюжн», с кристаллами, меняющими цвет в зависимости от освещения.
– Сайонара, – подставляет мне щеку Светка.
– Сайонара, – говорю я и целую ее. Она стоит в полоборота ко мне, так, чтобы томно прикрыть один глаз, а вторым смотреть вверх, на окна своей квартиры. На руках у Светки странный зверь. У Бони тело среднего пуделя с короткой жесткой шерстью, к которому прилеплена непропорционально большая морщинистая голова.
– Бони, будешь играть с Сашей? – спрашивает Светка, нагибаясь к собаке и целуя ее в нос. – Ты ему определенно нравишься.
– Он мне тоже. А кто это? Боксер?
– Сам ты боксер! – Светка деланно обижается. – «Суверенный мопс». Он совсем крошка, смотри! – Она опускает собаку. Оказавшись на земле, мопс пытается убежать, быстро перебирая короткими лапами. – Ну вот, опять придется ловить! И все из-за тебя!
Пока мы гоняемся за этой морщинистой скотиной, я стараюсь не терять из вида пакет с покупками. В конце концов Бони изловлен, и мы заходим в подъезд.
– Привез? – шепотом спрашивает Светка. Я демонстративно поднимаю пакет.
– Да не то, дурачок, – продолжает шептать она.
Я протягиваю ей таблетку «экстази», она кладет ее на ладонь, будто взвешивая, ломает, проглатывает одну половинку, а вторую убирает в карман джинсов. Светка прислоняется к стене, закрывает глаза и тихо говорит:
– Семейные вечеринки – это мега…

– Здрааавствуйте! – Светкина мать встречает нас на пороге квартиры. Лицо ее выражает радушие, глаза при этом оценивающе бегают по мне. Неброский макияж смотритсят так, будто она носит его постоянно, как светская дама, но свободное, немного мешковатое платье из китайского модифицированного шелка наводит на мысль, что, несмотря на видимую «светскость», дома она привыкла ходить в халате. Картину слегка портят украшения из желтого золота и красные туфли на высоком каблуке. Глядя на них, становится непонятно, чей я молодой человек – ее или дочери. Замешкавшись, она подставляет мне щеку для поцелуя и ответно целует меня, обволакивая тяжелым, приторным ароматом духов.
– Елена Игоревна.
– Александр.
– Ну проходите, раздевайтесь, вот ваши тапочки, – указывает она на пару тапок с каучуковой подошвой, видимо, чтобы не оставлять следов на паркете, похоже недешевом.
– Андрей Александрович! – откуда-то из недр квартиры выходит грузный плечистый мужик небольшого роста, одетый в серый добротный костюм и поло салатового цвета. По мнению папы, костюм должен показать, что он – лицо официальное, а поло – что лицо это в данный момент дома. («Раньше он был майором внутренних войск», – вспомнились мне Светкины рассказы.) Он жмет мне руку так сильно, будто я штангист. Может, это такой тест на настоящего мужика?
– Александр, – звонко представляюсь я.
– Родители, это Саша, я вам про него рассказывала, наконец-то мы все познакомились, – говорит Светка. Папа при этом делает такое лицо, будто слышит обо мне впервые.
– Да, наконец-то, – вторит ей мама, – лучше один раз увидеть, как говорится…
– Очень рад, – сухо сообщает отец.
– Ну что же мы стоим-то как неродные? – вопрошает Елена Игоревна. – Пойдемте, Саша, я вам дом покажу.
– А я пойду почту отправлю пока, – кивает Андрей Александрович, – работа…
Светка при этом молчит, водит глазами по сторонам: таблетка начала действовать.
Елена Игоревна долго водит меня по дому, рассказывая, как что строилось, где покупалось, из какой поездки привозились вазы, тумбы и торшеры, и как мучительно выбирался дизайн интерьеров. При этом в каждой комнате обязательно находится особый предмет, со своей историей, приобретенный, «когда Светочке было столько-то». Кажется, еще чуть-чуть – и мама начнет объявлять стоимость демонстрируемых вещей. Светочка, молча плетущаяся следом, при упоминании своего имени каждый раз оживляется и глупо смеется, говоря: «Ну, мамочка, я тебя просила!» Я кошусь на нее и понимаю, что ей в этот момент видятся совсем другие интерьеры.
В одной из комнат Света ловит мой взгляд, задержавшийся на книжных шкафах, снизу доверху уставленных женской детективной прозой, и говорит чуть смущенно, шепотом:
– Это все мама читает.
– Кстати, Свет, ты дочитала «Лягушка – следователь»? Или опять подруге отдала?
– Мам, я ее даже не начинала, ты чего? – Света укоризненно смотрит на мать.
– Да? Странно, куда же она подевалась?
В конце экскурсии мы заходим в просторную гостиную, все пространство которой занимают три предмета: большой кожаный диван, барная стойка в углу и гигантских размеров телевизор с ультратонким, в палец толщиной, экраном.
– Ну как вам у нас? – плюхаясь на диван, вопрошает мама.
– Очень… очень красиво, – мямлю я, – необычно так.
Последнее замечание – единственное слово, способное правдиво описать квартиру, которая выглядит так, словно обдолбанный дизайнер задумал ее как «вопиюще роскошное готическое барокко, плавно переходящее в китайский императорский стиль с элементами русского дворянского зодчества, переплетенного с ультрасовременным элитным радикал-техно, сделанное руками слепых молдован, страдающих невосприимчивостью к цвету». Хотя понятно, что никакого дизайнера-наркомана тут не было и все это художество – компот из фотографий «самый модный дизайн сезона», опубликованных в журнале «Архидом» за последние десять лет и кропотливо собранных Еленой Игоревной.
– А какая вам комната больше всего понравилась? – не унимается мама.
– Мне… – честно говоря, я даже не усвоил, сколько в квартире комнат, пять или шесть. – Мне больше всего нравится гостиная, – нашелся я, понимая, что это единственное пространство, которое я смог бы описать.
– Гостиная? – удивляется мама, – хотя… мне она тоже очень нравится.
– «Попал не целясь», – выдыхаю я.
– А-ха-ха-ха-ха! – вскинув руки вверх, истерично ржет Светка, забыв о том, что под «экстази» находится только она.
– Света, ты что? – оборачивается к ней мать.
– Я? – Светка вздрагивает. – Реклама смешная, мам. – Пульт в руках и включенный телевизор, в который она вперилась, помогает ей отовраться.
– Света, сделай погромче, мы все хотим посмотреть, правда, Саша?
– Ну да, – вторю я, хотя рекламу вообще не смотрю.
– Вы тут пока поворкуйте, а я пойду в столовую, накрою, – широко улыбается мама, поправляя рукой волосы.
– Ты чего, сдурела? – толкаю я Светку, как только ее мать выходит из комнаты. – Она же все поймет сейчас.
– Да ладно, я первый раз, что ли, дома жру? – Лицо ее не выражает никаких эмоций. – Скоро все равно отпустит.
Светка добавляет звук, и рекламные ролики начинают обволакивать меня.
Возвращается Елена Игоревна.
– Все-таки телевизор с функцией «звук вокруг» это невероятно, – говорит она. – Кстати, Саша, вы много платите по кредитам?
– Почти погасил за второе коммерческое образование. Да еще пара кредитов за бытовую технику. Вот и все.
– Ничего, еще наберете. Дело житейское. Это же нормально, когда человек берет кредиты, правда, Свет?
Значит, его волнует собственное будущее и будущее его детей.
– Конечно, – отзывается Света.
«Ага. Особенно если он кредитуется под шлюх и посещение клубных вечеринок», – думаю я про свои кредиты.
Какое-то время мы молча грызем фисташки.
– Саша, а у вас сколько кабельных каналов? – осведомляется Елена Игоревна.
– Штук десять.
– А у ваших родителей?
– Мама месяц назад подписалась на пакет из пятидесяти, – вру я.
– Мамы всегда знают что делать, – хлопает в ладоши Елена Игоревна. – Это ведь так просто и так здорово! А у нас теперь, с новой тарелкой, возможности интерактивного голосования в реалити-шоу и бесплатное расширение пакета кабельных каналов до двухсот. Правда здорово? – внезапно она растопыривает пальцы в разные стороны и заливисто хохочет.
– Класс! – Светка так же заливисто хохочет, растопырив пальцы. В этот момент я думаю, что мама и дочь безумно похожи.
– А вы успеваете смотреть все двести каналов? – почему-то спрашиваю я.
– Саша, – наставительно говорит Елена Игоревна, – ты еще очень молод. Запомни: все, что дают бесплатно, стоит того, чтобы это взять.
– И что тут дают бесплатно? – вклинивается в беседу вошедший папа.
– Ты уже поработал? – улыбается мать. – Тогда пойдемте к столу.
– Если есть приказ, надо выполнять, – разводит руками Андрей Александрович.
Мы проходим в столовую, садимся за стол, и я оглядываю поляну. На столе салат «Оливье», разнообразные нарезки, суши «Столичные» с лососем и искусственной черной икрой, большая плошка этой икры, утопающей во льду, салат «Огни Москвы» с креветками, рукколой, крабовым мясом и красной икрой, холодец с хреном васаби, и странно большие, видимо геномодифицированные крабовые клешни. В общем, все выглядит «достаточно элитно», как пишут глянцевые журналы.
– Это очень удобно. Я купила карточку «Малина», и они связали все мои дисконтные программы воедино. А в «Малине», ну, вы знаете, – продолжает комментировать мамаша.
– Там много всяких магазинов вроде «ИKEA», или «Ашан», или «Мега», – предполагаю я.
– Да, да, вот именно! – оживляется Елена Игоревна. – Там и продуктовые сети, и парфюмерные, и электроника, и мебель. Я с этой картой экономлю массу времени. Во-первых – одна база для всех: тут и магазины, и банк, и страховая. Вся твоя история как на ладони. Время получения потребительского кредита для обладателей «Малины» – семь минут. Во-вторых, на основании моих покупок за последние три месяца они формируют «wishlist» и приcылают мне промоакции только тех продуктов, которые я обычно покупаю. Ну, или сходной товарной группы. – Она опять поправляет прическу.
– Здорово, – я пытаюсь подцепить ложкой краба. – А они что, фиксируют все ваши покупки, даже те, что вы делаете в магазинах, не имеющих отношения к «Малине»?
Мама и Света одновременно поднимают на меня глаза. В глазах мамы непонимание.
– А мы не делаем покупок в магазинах, не входящих в программу «Малина»… Зачем? Это невыгодно, правда? – Мама по очереди обводит глазами Свету и отца, будто призывая их в свидетели.
Света, опустив голову, водит вилкой по тарелке. «Идиот, – думаю я про себя, – баран тупой. Конечно, они не покупают ничего в других магазинах. У них же там нет таких скидок».
Я делаю попытку реабилитироваться:
– А рестораны, например, кино, кафе? Эти покупки учитываются?
Мама и дочь расслабляются. Света даже улыбается мне.
– К сожалению, пока нет. – Елена Игоревна делает глоток вина и продолжает с довольным видом: – Света давно мечтает о том, чтобы в «Малину» вошли косметические салоны и кафе с дискотеками, которые вы так любите. – Она шутливо грозит нам пальцем. – Все про вас знаю!
– Наверняка скоро и они войдут. Глобализируются и всем будет очень удобно, – резюмирую я, чувствуя, что неловкость преодолена.
– Вообще-то, мамочка, мы ходим только в кино или театр. А тебя послушать, так мы какие-то мещанские тусовщики. – Света прыскает со смеху.
– Что значит мещанские? – переспрашивает отец.
– Андрей, это сленг такой, не обращай внимания. Почему вы так мало едите? Я старалась, готовила, а вы прям как на диете, – укоризненно говорит Елена. – Саша, немедленно возьми икры!
Как-то плавно мы перешли на «ты», думается мне, это из-за вина или из-за «Малины»?
Я принимаю плошку и накладываю себе на тарелку черную икру с крупными матовыми зернами. Все дружно повторяют мой маневр. Отец наливает себе и мне коньяка, мама пьет вино, Света продолжает пить диетическую колу. Видно, ее еще не отпустило. Все дружно начинают жевать икру, причмокивая, будто бы от удовольствия. Или они ее на самом деле любят? Повисает пауза.
– Мне мама рассказывала, что раньше черная икра была настоящая и продавалась только в праздничных наборах. – Я пытаюсь поддержать угасший разговор.
– Поэтому раньше она и стоила очень дорого. – Андрей Александрович поднимает указательный палец кверху.
– А теперь ее делают из нефти, – обнаруживает нехилую эрудицию мамаша.
– Вообще есть в этом что-то такое, – Светка мечтательно закатывает глаза, – в нефти. Что-то магическое. Из нефти делают и бензин, и икру, и алмазы, и косметику, и еще какие-то продукты. Она – универсальный продукт, поэтому такой дорогой.
– И ее мало, – уточняет отец.
– Ну да. Конечно. – Светка сначала соглашается, потом недоуменно смотрит на него и поправляет челку. – Интересно, когда нефть кончится, из чего будут делать икру? Опять из рыб? А косметику?
– Любишь ты всякие парадоксы, – говорю я Светке.
Коньяк дает о себе знать. В животе теплеет. Мне хочется обнять Светку и уйти на улицу. Гулять. А может и целоваться. Это как получится.
– Просто раньше было намного меньше рыб, дорогая. Их еще не умели разводить на фермах. – Мама снова наливает вино, на этот раз и себе, и Свете. – А теперь, без рыб, икра вкуснее получается и дешевле!
– Не очень-то они вообще нужны, эти рыбы. – Я глотаю очередную ложку черной дряни.
– Не нужны, – соглашается Светка.
– А нефть нужна, – отец залпом опрокидывает стакан, – еще как нужна.
Разговор снова заходит в тупик. С одной стороны, все это смотрится как реклама счастливой и дружной семьи среднего класса. Любой бы хотел и все такое. С другой – я чувствую себя неуютно. То ли из-за напряжных вопросов папани, то ли из-за нарочито небрежной манеры Елены демонстрировать свой социальный статус. То ли из-за того, что Светка по большей части молчит, и отдуваюсь я один. Я украдкой посматриваю на телефон и надеюсь, что через час – максимум два весь этот балаган закончится.
– Курить пойдем? – заговорщицки подмигивает мне отец.
– Угу, – с готовностью киваю я.
– Ну а жить вы где собираетесь? – спрашивает меня папаша, когда мы оказываемся на балконе.
– Мы? – я судорожно сглатываю. – Ну… квартиру снимем.
– А есть на что снимать-то? – Андрей Александрович сдвинул брови.
– Я на работе повышение получил, – неуверенно отрапортовал я.
Потом пошли подробные расспросы про работу, родителей, карьерные перспективы. Разговоры о женитьбе не поднимались, по-видимому это само собой разумелось. Предметом интереса оставалась финансово-хозяйственная часть.
Вернулся я в столовую совершенно изможденный и уткнулся носом в тарелку.
– Неизвестно еще, как все будет, когда Россию примут в ВТО.
– Главное, чтобы не подняли коммунальные платежи и проценты по кредитам. А то я лично в таком ВТО жить не согласна!
– А детей когда? Я уже о внуках мечтаю!
– Внуки – это да. Внуки, это конечно!
– Ну, мама!
– И даже не спорь, Света!
– Началось!
Я сидел, изо всех сил улыбался и украдкой пил коньяк, пытаясь хоть чуть-чуть «отбить» свой визит. А еще через сорок минут долго не мог вырвать свою руку из руки отца, который промокал платком залысины и приговаривал:
– Ну хороший ты, Сашка, парень, хороший. Заезжай.
В целом, кажется, прошло неплохо.

3

Вечером того же дня я «проставлялся» по поводу своей «инаугурации». Расщедрился, купив на четверых три бутылки «Johnny Walker Red Label» (в то время мы считали, что этот денатурат – истинный атрибут «молодых, энергичных и успешных» менеджеров, а многие так полагают и по сей день). Друзья все спрашивали и спрашивали, как идут дела, и как оно там, в корпорации? А я снисходительно улыбался и отвечал: «Ну, это, конечно, другой уровень», – ловя на себе завистливые взгляды.
И кто-то посетовал, что я теперь зазнаюсь и, типа, сменю круг общения, а я в ответ поклялся в вечной мужской дружбе, в душе понимая, что постараюсь сделать все, чтобы никогда больше их не увидеть. А другой заметил, что у меня теперь можно будет деньги занимать, и я радушно улыбнулся. А потом прозвучал вопрос, который даже непонятно кто задал, кажется, он материализовался из воздуха:
– А в чем разница между торговым представителем и менеджером?
И я лишь развел руками, сказав, что она огромна, хотя на самом деле во мне все клокотало. Я мог бы прочесть им целый доклад об этой «разнице». Я мог бы сказать, что это – как открыть новый мир. Однажды ощутить, что ты больше НЕ ТОРГОВЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ, ты – МЕНЕДЖЕР! Это весомое различие. Торговому представителю не дадут ипотеку, ему не предоставят автокредит, любимая девушка не решится познакомить его со своими родителями, приятели не будут увлеченно названивать всю неделю, спрашивая, как идут дела, страховой агент не принесет домой подарок от своей компании при заключении нового контракта. Да что там говорить, даже в гипермаркете к вам никогда не подойдет продавец и не предложит стать членом «Платинового Клуба Скидок». И не потому, что торгпред – какой-то левый чувак, а потому, что торгпред стоит в обществе на одной ступеньке с этим самым продавцом. И еще с мерчандайзером, и со страховым агентом, и с водителем такси. Хотя нет, водитель такси все-таки ниже, у него даже деньги мятые.
Я бы сказал, что это и есть настоящая карьера. Все мы заточены под карьеру. И это правильно. Нет карьеры – нет респекта. А какой может быть респект торгпреду? Только бонусный купон на распродажу, вот и весь ему респект.
Но все уже так сильно убрались, что тратить время на расписывание этих простых, в общем, истин, у меня не было никакого желания. И потом, на часах было час сорок пять ночи, а это означало, что всем пора было разъезжаться по домам.
Той осенью мы все были увлечены ежедневным просмотром реалити-шоу «МЖ». Это было гениальное в своей простоте изобретение. Две камеры, установленные внутри унитазов платных туалетов – мужского и женского (отсюда название). Шоу шло каждый вторник и четверг по ТНТ. Два раза в неделю на сорок минут спальные районы столицы и городов-миллионников прилипали к экранам телевизоров, чтобы поржать над тем, чья же задница в этот раз окажется на унитазе.
Все вертелось вокруг задниц. Задницы были разные – мужские и женские, рыхлые и подтянутые, со шрамами и без. Частенько, как это бывает в уличных туалетах, с посетителями случались конфузы, такие эфиры обсуждались потом неделями. Но главными звездами, конечно, были смотрители. За мужской туалет отвечал безногий инвалид Гена, а женским туалетом заведовала ненормальная толстуха Валя. Я думаю, она весила под сотку или даже больше. Частенько смотрители переругивались с клиентами, иногда выясняли отношения между собой. Но кульминацией «МЖ» были моменты, когда сами смотрители заходили в туалет. Это было грандиозно. Это было потрясающе. Гена неуклюже раскладывал свои костыли и садился на унитаз с третьей попытки, иной раз заваливаясь на бок, если был сильно не трезв. В такие моменты он матерился, закуривал «Беломор» и сплевывал себе под ноги. Точнее сказать, под протезы. Валя ходила в туалет манерно. Картинно снимала стринги, вытаскивая веревочки из-под жировых складок, строила глазки камере, долго оправлялась.
Выпуск «МЖ: Понос у Вали», посмотрели 250 миллионов человек и еще пара миллионов в интернете. Эфир, в котором Гена бил костылями сошедшего с ума от желания опорожнить желудок узбека (тот стоял в очереди два месяца), посмотрели 180 миллионов. Мы все были в восторге от «МЖ». Мы мечтали стать его героями.
Попасть в шоу было нереально. Еще бы! Вы представляете, сколько человек жаждали, чтобы их задница оказалась на экранах миллионов телевизоров? Подруга моего хорошего знакомого ушла к парню, который четыре месяца отстоял в очереди, чтобы попасть в «МЖ». Оно и понятно – не каждый способен на такой поступок. Я пытался попасть в шоу дважды – каждый раз потратив три недели на очередь. Все, что мне удалось – продвинуться на 25 465 позицию. Мой друг детства Женя дошел в листе ожидания чуть дальше – на 20 407 позицию. Из наших знакомых больше не продвинулся никто, хотя многие пытались. Обидно, конечно. Но само стояние в очереди тоже дорогого стоило. Мы стали локальными звездами (секундное интервью всех участников очереди показывали по телику в течение недели), нашими именами знакомились с девушками («Привет, а мой друг стоит в очереди „МЖ“), мы были героями сплетен на работе и звездами дворовой компании. В какой-то момент мы даже переплюнули по крутизне тех, кому довелось участвовать в массовке у Андрея Малахова.
Потом был скандал с толстухой, которую руководство канала решило заменить сексапильной моделью. Спустя неделю после ее ухода из «МЖ» в Москве состоялась многотысячная демонстрация толстяков под лозунгами «Верните нам настоящую красоту!» и «Долой пластиковых кукол!». Они шли по Тверской, ели гамбургеры и били в пустые коробки из-под телевизоров. Поговаривали, что за демонстрацией стояли корпорации фаст-фуда, уж очень четко все было организовано: милицейские кордоны, множество телекамер, оригинальные футболки со слоганом «Mad about fat!» и прочее. В итоге не обошлось без пары журналистских расследований, но выяснить доподлинно, стоял ли за акцией «Макдональдс», или «Пицца Хат», или «Ростикс», не удалось. Если честно, никого это и не волновало – все жаждали увидеть на экранах толстуху, без нее шоу было совсем не то. Даже Гена как-то сник и подрастерял весь свой алкогольный угар. Валю вернули обратно через три дня.
Мы старались не пропускать не единого выпуска. Мы обменивались лучшими эпизодами. Мы часами висели на форуме www.toiletshow.ru . Мы обсуждали «МЖ» на работе, дома и в гостях. Это было лучшее шоу сезона. Это было очень крутое шоу. Гениальное в своей простоте. Мы не могли его пропустить.
В общем, я быстро расплатился за всех, вышел на улицу и закурил, осматривая окрестности в поисках такси. А мимо меня по Москве-реке проплывали три длинные баржи с огромными рекламными плазменными мониторами. На экранах синхронно транслировались ролики пива «Муткофф», изображающие загорелых красавцев, которые скидывали с себя офисные костюмы у кромки бассейна. На шезлонгах вокруг загорелые длинноногие девушки неспешно потягивали коктейли. Парни открывали пиво и улыбались. «СДЕЛАЙ ВЫБОР – ВЫБЕРИ СЕБЯ. ЭТО ТВОЙ МИР – ОН ТАКОЙ ОДИН. МУТКОФФ – РЕШАЙСЯ!» Слоган плясал на экране и растворялся в пивной пене.
А позади меня из бара грохотал нарастающий бит, и тревожный голос все читал и читал:

Choose life!
Choose your future!
Choose life!
Choose your future!

А я думал о том, что все наши проблемы в выборе. Я лично выбираю хорошую работу, я выбираю карьеру, я выбираю будущее, я выбираю социальные гарантии, я выбираю любовь. Я не собираюсь сдохнуть в чертовом спальном районе, спившись от дешевой водки. Пять лет… пять долгих лет чертовой работы торгпредом с восьми утра до восьми вечера. Все это было вчера. И ступень, на которой стоят все эти лажовые продавцы, агенты и мерчандайзеры – пройдена. Я менеджер! Я выбираю жизнь!

Choose life!
Choose your future!
Choose life!
Choose your future!

I choose not to choose life,
I choose something else… —

продолжал звучать рефрен той песни. Впрочем, что имелось в виду в последней строчке, я так и не понял. Видимо, там дальше были еще какие-то слова. Но их я уже не услышал. Я сел в такси, которое унесло меня в расхлябанную московскую ночь, обещавшую новый день. И новую жизнь завтра.

Четыре с половиной процента
(Полтора года спустя)

Мне не нужна нация мыслителей, мне нужна нация работников.
Джон Д. Рокфеллер

4

– «Вперед, к победе, вперед, к победе!» – несется отовсюду.
– «Своей добьемся цели!» – отчаянно подпеваю я, и скосив взгляд в сторону, вижу, как от натуги вздулись жилы на шее моего коллеги Леши Нестерова, который орет, как солдат на плацу:
– «Любой ценой мы конкурентов победим! Со мной друзья, товаааааааааарищи, каааллегиии!»
Мы стоим, уперев руки в свои рабочие столы, а некоторые, как Леша, даже вытянулись по стойке смирно, зажмурив глаза, что практически приравнивает исполнение корпоративного гимна к исполнению государственного. Шесть человек в одинаковых серых костюмах, белых рубашках (синие также допускаются) и синих, в красную диагональную полоску галстуках, старательно выводят слова Гимна Корпорации.
Мы делаем это каждое утро. Перед планеркой. С девяти утра до девяти десяти. Двери, разделяющие «open spaces», и двери, выходящие в коридор, открыты – чтобы каждый отдел слышал своих соседей. И осознание того, что вместе с тобой сейчас поют все тридцать пять этажей здания (или три тысячи человек) заставляют тебя трепетать внутри, делая неуязвимым. А потом из офисных динамиков донесется чуть хрипловатый голос Президента, который каждое утро не ленится лично (за исключением тех дней, когда он в командировках) поприветствовать нас, Сотрудников Корпорации, и мы в нем растворимся.
«Каждое утро мы вспоминаем о личных победах, сделанных вчера, об этих маленьких кирпичиках, которые каждый из нас вкладывает в Общую Победу», – говорит Борис Семенович Врубель, и я улыбаюсь, потому что эти слова обо мне. И еще о Нестерове, и о Керимове, и о Загорецком, и о Захаровой, и о Евдокимове (лучшем из нас), и даже об этом клиническом идиоте Старостине, чей отдел вот уже второй месяц заваливает план продаж. Все мы здесь – одна команда менеджеров, членом которой я счастлив быть уже полтора года. А вместе с нашей командой еще логистика, склад, финансы, служба безопасности, планирование, маркетинг, внутренняя логистика, тренеры, эйчар, мерчандайзинг…
«И я не устаю с гордостью повторять: мы не просто большая, но Великая Компания!», – вторит моим мыслям голос Врубеля. А я думаю о том, что работать в такой компании после четырех лет маяты старшим торговым представителем в разных фирмах, это как переехать из разрушенной деревни в город. Даже не так. Как из нищей страны – в процветающее Государство!
«Я счастлив и горд тем, что вы доверяете мне управлять нашим кораблем вот уже пятнадцать лет. Поверьте, нет ничего важнее доверия граждан нашего маленького государства – компании “Республика Детства”! Всем вместе нам обязательно повезет, потому что по-другому быть не может!»
Да что там! Мне, например, уже повезло – я оказался здесь. Конечно, бывает еще более редкое везение, например, получить значок «лучший работник месяца» из рук самого Врубеля. Но такая удача – одна на миллион. Всего двадцать сотрудников за всю историю компании удостоились получить вымпел из рук Президента, а не генерального или коммерческого директоров. Девятнадцать давно на пенсии, остался только Севидов Юрий Николаевич, из логистики, которого я видел один раз, мельком, на корпоративе. Да бог с ним, со значком. Просто работать здесь – уже большая удача.
«Но мы не будем также забывать и о допущенных нами ошибках, – чуть понизив голос, заканчивает Врубель, – в детальном анализе ошибок – залог наших будущих побед! Желаю вам хорошего дня, коллеги! Удачи!»
– Курить идем? – поинтересовался Старостин, ни к кому конкретно не обращаясь.
– До планерки пятнадцать минут. Спускаться-подниматься. Не успеем, короче, – сухо ответил Керимов.
– Тогда пойду за кофе, – все тем же безразличным тоном сказал Старостин. В самом деле, с головой у него не все в порядке. Предложение курить я слышу от него каждое утро перед планеркой. И ему уже никто из нас не отвечает, кроме вежливого Керимова.

А потом нас вызвали на совещание, и мы пошли в переговорную, понуро неся скорбные лица и папки с бумагами, которыми никто никогда не пользовался на планерках. В моей лежали отчеты о дебиторской задолженности месячной давности, ксерокопии журнальных статей о продукции нашей компании, и, на всякий случай, сводка с цифрами продаж последнего месяца.
Рассаживались за овальным столом псевдовишневого дерева в строгой очередности. По правую руку от кресла начальника садился Нестеров, Потом Загорецкий, Потом Захарова, потом Керимов, потом Старостин, потом я, а замыкал нашу семерку Евдокимов, садившийся слева от кресла Львова. В ожидании руководителя мы дружно насупили брови и зашелестели бумагами, большая часть которых, как я уже говорил, не имела отношения к обсуждаемому вопросу. Загорецкий параллельно с кем-то эсэмэсился, Захарова изучала лак на ногтях, Старостин зачем-то подглядывал в мою папку, Керимов непонимающим взглядом уставился в карту страны, покрытую флажками, обозначающими дистрибуторские центры корпорации. Только Нестеров сосредоточенно смотрел на стену, и лицо его не выражало ни единой эмоции.
Львов стремительно влетел, глядя на часы и одновременно громко ругаясь по мобильному. Кивком он поприветствовал нас, плюхнулся в кресло, бросил в трубку что-то типа «это даже не обсуждается», сунул телефон в нагрудный карман пиджака и принялся нас рассматривать. Так, будто мы впервые встретились. Это было стандартным началом наших планерок.
Руководитель нашего департамента Андрей Львов был обаятельным сероглазым тридцатисемилетним парнем с фигурой, по которой можно было решить, что он проводит все свободное время в спортзале, и лицом кинозвезды, прожигающей жизнь в ночных клубах. Его немного портили дерганые движения и глубокие синяки под глазами, что наводило на мысль о злоупотреблении стимуляторами, но, учитывая кокаиново-спортивный облик большей половины топ-менеджеров Москвы, это было в рамках допустимого.
Он был не слишком жестким в сравнении с руководителями соседних департаментов, но и в рубаху-парня не играл. Его нельзя было упрекнуть в крысятничестве премий или подставах подчиненных, он не злоупотреблял нескончаемыми отчетами, как, например, руководитель департамента маркетинга. Но также не был щедр на похвалу, который год уже совершенно отстранился от выездов к клиентам, часто штрафовал, а в последнее время был дико нервным и срывался по пустякам.
И его можно было понять – второй квартал подряд наш департамент не выполнял план продаж. Этот ужас в сочетании с еженедельными выволочками у коммерческого директора, растущей ценой на бензин и наркотики и повышающимися ставками ипотечных кредитов сведет с ума любого, даже самого толерантного руководителя. Все шло к тому, что мы завалим годовой план. Для всех это означало примерно одно и то же: отсутствие годового бонуса, антидепрессанты, неподписанные отпуска, штрафы, снова антидепрессанты, возможные увольнения – в целом ничего нового. Для Андрея это означало конец карьеры в корпорации…
В общем, он был не самым плохим начальником, гораздо лучше многих. Скажу больше: нам, его подчиненным, завидовала половина компании. Львов руководил нашим департаментом четыре с половиной года, и все вроде шло хорошо. Просто его пятый год на этом посту был не самым лучшим, если так можно выразиться… в общем, такой год когда-то наступает для каждого руководителя.
– Я хотел бы начать с того, чем мы закончили на прошлой неделе, – Львов ослабил узел галстука, – результатами продаж. Не могу сказать, что они меня не удовлетворяют. Они просто ничтожные. Слабые. Если честно, вы в полном говне, ребята!
– Я тут подготовила некоторые цифры по дистрибуторам, – робко начала Захарова, поправив прическу, – наметилась небольшая, но устойчивая тенденция к росту.
– Какая же? – устало переспросил Львов, глядя в окно.
– Ты знаешь, Андрей, дистрибуторы очень оптимистично восприняли запуск «Даши», и ты был прав, относительно – (в компании было принято обращаться друг к другу на «ты», чтобы подчеркнуть псевдосемейную, доверительную атмосферу в коллективе – ко всем, за исключением членов совета директоров и коммерческому директору – здесь семейные узы, видимо, прерывались) – новых методов стимулирования…
Захарова стала нудно излагать, насколько ей помогли новые методы стимулирования (банальные откаты, увеличенные на двадцать процентов), пытаясь завуалировать свой хилый прирост в два процента, но Львов ее практически не слушал. Открыв собрание, он уже через минуту вскочил со своего кресла и молча начал выписывать замысловатые траектории по переговорной, отчего мы вынуждены были постоянно вертеть головами.
Комната наполнилась тоской всеобщего задавленного бессилия, впрочем, уже привычного. Даже желание втянуть голову в плечи или превратиться в человека-невидимку постепенно исчезло. Осталось легкое покалывание в области желудка, сравнимое с ожиданием неприятной, но все-таки непродолжительной процедуры посещения дантиста. Отличие состоит в том, что если дантисты сверлят твой зуб, то начальники сверлят твою голову.
Казалось, на моей голове уже не осталось места для сверла. Рынок летел вниз. Мы ничего не могли с этим поделать. Это знали все, включая Львова. Но в его функции входило сверлить, а в наши – подставлять головы. Собрания давно уже не приносили никакого результата. Это была процедура.  «Согласно служебным инструкциям и функциям руководителей департаментов»… или как там это было записано в Корпоративной Книге?
– Плохо, Ольга, – бросил наконец он, переместившись мне за спину, – шняга. Туфта. Два процента… несерьезно все это, – (поговаривали, что он и Захарова были любовниками какое-то время назад. Иначе невозможно было объяснить его излишнюю терпимость).
– Но октябрьские перспективы… – продолжала нести ахинею Захарова, пока Львов жестом не остановил ее.
– Старостин, – Львов постепенно переходил на повышенные интонации, – ты сам уволишься или тебе помочь?
– Андрей, – начал канючить Старостин, – ты же знаешь, продажа по каталогам и подписке – поле с самым слабым приростом.
– Поле с самым слабым приростом – это ты! – рявкнул Львов. – Готовься искать работу в декабре. Или рви задницу. У тебя какой прирост?
– Минуту, – Старостин погрузился в бумаги.
– Секунду! Один и семь процента!
– Один и семь, – Старостин начал согласно кивать, будто слышал эту цифру впервые, – но я…
– Но ты имеешь самый слабый показатель в департаменте. – Львов досадливо махнул рукой, призывая его заткнуться, и переместился из-за меня за спину Евдокимова, единственного, у кого с цифрами было все в порядке. Региональный сбыт рос больше, чем темпы рынка. Думаю, в показателе в пять процентов не было никакой заслуги Евдокимова. Только темпы развития регионов. Во всяком случае, каждый из нас втайне надеялся на это.
– Нестеров! Ты наконец набрал четыре процента, молодец. И?
– Андрей, – Нестеров как обычно встал и вытянулся, пытаясь поймать на себе взгляд Львова, – я следовал твоему предложению увеличить количество тренингов для продавцов «Домов игрушек». Хочу сказать, что без твоей инициативы я никогда бы не достиг такого показателя.
– Угу, – сухо кивнул Львов, – молодец. Надеюсь, в октябре у тебя будет прирост в пятерку. Не то, что у тебя, правда, Загорецкий?
– Рост рынка по сетевым клиентам в третьем квартале составил 3,5 процента. Мы выросли почти на четыре, – спокойно ответил Загорецкий.
– Меня не волнует рост рынка в гребаном третьем квартале! Меня волнует то, что два последних года мы опережали общие темпы! – заорал Львов. – А три последних квартала идем ниже!
– Я хочу сказать, что в моем отделе нет ресурса для опережающего роста. – Говоря это, Загорецкий старался сосредоточить свой взгляд на галстуке Львова. – Мы забили все ниши по максимуму. Если только самим выходить на улицы и продавать говорящих кукол прохожим.
– И выйдешь! Если нет других вариантов, окажешься на улице! – Львов ткнул в его сторону указательным пальцем. – С говорящими куклами или с расчетом. Подумай об этом. Ты же у нас самый умный, да? Бостонские тренинги, МГИМО. Ты даже не представляешь, насколько рынок нуждается в столь хорошо образованных курьерах!
– Андрей, я уже начал просматривать вакансии дворников, – кивнул Загорецкий, – но курьером тоже ничего. Спасибо за совет. Кстати, не знаю, в курсе ли ты, но у наборов «Солдаты Победы» жуткие проблемы с качеством. Многие составные части не стыкуются друг с другом. Это у всех так или только у моих клиентов?
– У меня на прошлой неделе было пятнадцать возвратов, – кивнул Евдокимов.
– Слушайте! – взвился Львов, – давайте не строить из себя не пойми кого, окей? Мы что, все эти годы продавали каких-то других солдатиков? Это унылое китайское говно появилось на складе вчера? Что, раньше возвратов не было, Евдокимов? Раньше проблемы с качеством вам почему-то не мешали делать план, а сейчас это, блин, катастрофа, да? Или, может, конкуренты торгуют какой-то другой, менее токсичной и более качественной шнягой? Вы бы лучше полки у них отнимали, чем думать о качестве. Или, может, я, что-то упустил и это программа «Контрольная закупка», а не департамент продаж?
– Мы отняли в «METRO» полтора процента полки у конкурентов, – быстро встрял Керимов, не давая разгореться эмоциям Львова, – больше не получится.
– У кого? У конкурента? Вчера я был в «METRO». Знаете, что интересно? Вся продукция нашей компании представлена идеально. Конструкторы, мягкие игрушки, паззлы, развивающие игры. Полки, промозоны, активные ценники. Сегмент кукол и наборов с героями мульфильмов занимает всего двадцать четыре процента. Понимаете, о чем я?
– Но, – начал было Керимов, – согласно внутреннему положению компании, мы как раз выдерживаем определенную для нашего ассортимента долю на полках…
– Я не обсуждаю сейчас внутреннее положение компании. – Львов плюхнулся в свое кресло и нервно начал теребить ручку. – Я говорю о том, что если вы не можете отбирать полки у других компаний, отбирайте у «соседей»…
– Как это? – быстро-быстро заморгал Керимов.
– А вот так! Соседние департаменты – такие же конкуренты, как и другие компании. Твои соседи помогают тебе получать бонусы? Годовые премии?
– Но ведь команда..
– Какая к черту команда, Керимов?! Ты не выспался сегодня? Тебе эта команда доплатит, если по итогам года департамент провалится? Отпускные выдаст? Мне нужно от каждого из вас, – он обвел нас немигающим взглядом, – от каждого! Четыре с половиной процента! Не пять, не шесть, тем более не три. Четыре с гребаной половиной, слышите?! И мне плевать, откуда вы их принесете! Не можете давить конкурентов, давите соседей, не получится с соседями, продавайте игрушки своим родственникам, сироты и одинокие могут продавать людям на улицах. Или все дружно могут пойти на хуй. Вопросы есть?
Переговорная погрузилась в тишину. Казалось, даже кондиционер затих, пораженный таким заявлением Львова. Слышно было лишь, как Захарова и Нестеров дружно конспектировали сказанное. Это было явным нарушением корпоративного Положения: «Недопустимы любые действия сотрудников Корпорации, если в результате подобных действий создается внутренняя конкуренция между Департаментами Корпорации, которая может повлечь за собой падение продаж в одном или нескольких Департаментах в пользу другого». Подобная декларация Львова была жестом отчаяния. Все мы как исполнители подобной директивы подлежали немедленному увольнению. Я втянул воздух ноздрями, пытаясь сосредоточиться, но уловил лишь кислый запах пота. Судя по лицам присутствующих, таких, кто бы не помнил эту статью Положения, не было.
– А я считаю, давно пора, – четким голосом отрапортовал Нестеров. – Другие департаменты давно не стесняются отжимать друг друга. Помните, как в прошлом году нас в «Ашане» отжали? А когда начались разборки, «мягкие игрушки» сказали, что им не хватало места для федерального промоушена, поэтому были вынуждены сдвинуть нас! Правильно, Андрей Николаич, – в такие моменты Нестеров всегда пользовался этой совковой манерой обращения. На «ты», но по имени и отчеству. – Мы только за, да, ребят?
«Ребята» по очереди неуверенно кивнули. Львов наклонился над столом и заговорщицким тоном сказал:
– А разве у нас с вами есть другие варианты? – и это «у нас с вами», прозвучало, как «встретимся на улице». «Имитация командной игры – последнее прибежище для бегущих от ответственности за поражение», – вспомнилась мне цитата с какого-то интернет-форума…
– У меня вопрос, Андрей, – я откашлялся, – в моем отделе есть проблема с запуском кукольной программы. Владельцы павильонов сплошь кавказцы. Они говорят, что у «Даши» очень выпирают… выпирают эти, – я заглядываю в блокнот, – соски.
– И чо? – осклабился Львов. – Соски у нее выпирают. А они хотят, чтобы у нее член выпирал, что ли? Мы пока не наладили выпуск кукол-трансвеститов.
– Дело в том, что они отказываются их класть на лучшие места, ссылаясь на мусульманскую мораль. – Я неистово зашелестел страницами блокнота. – К примеру, ЗАО «Дербент»…
– А в чем мораль-то? Мы что, заставляем их детей играть этими куклами? – Львов непонимающе всплеснул руками. – Мы всего лишь просим их продавать. Врубаешься? Продавать!
– Да, но многие говорят, что это «грязная кукла», – цитирую я.
– Слушай, Исаев, не еби мне мозги, а? Грязная – чистая, соски – носки. Ты сколько раз в тренингах по продажам участвовал в этом году?
– Четыре.
– И что? Тебя в пятый раз отправить? – Львов втиснулся между креслом Старостина и моим и сел на стол. – Чему ты там научился, если не можешь впарить товар человеку с восемью классами образования?
– Андрей, но они, как бы сказать… не совсем стандартный тип покупателя… логика у них эта… иррациональная.
– Скажи мне, дружище, почему так получается, а? Слово «иррациональная логика» ты своими куриными мозгами запомнил, а способов борьбы с ней не знаешь. Мне что, с тобой поехать на этот рынок, а? – Львов агрессивно наклонил голову. – В твое вонючее ЗАО «Дербент», чтобы собрать твоих баранов и рассказать им, почем халва, а? Бонус потом в какой пропорции будем делить?
– Спасибо, не надо. – Я опустил голову. – Постараюсь разобраться.
– Постарайся. Очень постарайся. На твое место, знаешь, сколько старателей претендует? – Он развел руки в стороны: – Вот сколько. Кстати, что там у тебя с результатами? – Львов перегнулся через меня и схватил свои бумаги.
– Четыре и четыре прирост, – сказал я.
– Четыре и четыре… четыре и четыре… – Казалось, Львов не знает, что следует из этого хорошего, в общем, результата. – Жили в квартире сорок четыре, – напел он, глядя поверх моей головы. – Плохо, Исаев. Очень плохо. Должно быть четыре и пять. Ладно, все свободны. – Львов бодро спрыгнул со стола и, не прощаясь, вышел.
Я сидел как приклеенный, с чувством, будто меня мешком по голове ударили. Что же тогда хорошо, если одна десятая процента менее цифры плана при общей стагнации департамента – это плохо?
– Как же ты меня достал, придурок накокаиненный! – тихо сказал Загорецкий.
– А он опять торчать начал? – переспросил Нестеров.
– А он заканчивал? – вопросом на вопрос ответил Загорецкий, осекся, быстро посмотрел на меня и сказал: – Ладно, расходимся к животным.
– Курить пойдем? – безнадежно промычал Старостин.

Следующие полчаса до планерок с подчиненными мы убивали просмотром корпоративной почты, новостей компании, которые ничего нового не сообщали и лишь служили дополнительным спамом, состоящим из анонсов внутренних событий, отчетов о нашем участии в лажовых благотворительных акциях, нереальных успехах нашей продукции в разных регионах России и информации о том, кто из сотрудников переместился по карьерной лестнице (чаще всего это были увольнения).
Я переписывался с друзьями в ICQ, параллельно пытаясь флиртовать с девицами на «Одноклассниках», потом пил кофе, потом пытался найти в интернете самую лучшую цену на iPhone, на который, впрочем, у меня не было денег, потом смотрел самые дешевые предложения на отдых в Анталии, потом опять пил кофе. Пару раз я ответил на внутренние звонки, после чего снял трубку и положил ее рядом с телефоном, чтобы не отвлекаться от поисков горящих туров (на которые у меня также не было ни подписанного отпуска, ни денег).
Захарова, зажав мобильный между щекой и плечом, увлеченно рассказывала кому-то о невероятной распродаже в ЦУМе, Нестеров, как обычно, висел на форуме, посвященном оружию и рукопашному бою, Загорецкий невероятно быстро писал текст в свой блог в Live Journal , а Евдокимов хихикал над сообщениями с форума www.clerc.ru.
А потом кто-то из департамента логистики прислал мне ролик с YouTube, где блондинку ударило внезапно упавшей крышкой солярия, и я ответил что-то вроде «ржачная дура», а Паша Лебедев, с которым мы иногда ходили обедать, прислал мне с пометкой «Приколись!» клип, снятый на телефон.
В этом видео две семнадцатилетние девушки полублатного-полупроститутского вида избивали свою ровесницу, ЭМО, с фиолетовыми волосами и густо подведенными глазами, в перерывах между оплеухами заставляя ее ползать по заплеванному подъезду и целовать их бесформенные пролетарские ботинки. Девушка причитала что-то вроде: «Девчонки, ну хватит, пожалуйста, отпустите меня», и я дважды просмотрел этот действительно прикольный клип, переслал его пяти своим знакомым и любителю подобной чернухи Нестерову, а потом попросил Лебедева прислать мне что-нибудь еще в таком роде.
И из колонок iPod’а десятый раз неслось:

Она хотела бы жить на Манхэттене
И с Деми Мур делиться секретами,
А он просто диджей на радио,
И он, в общем, не бедный парень, кстати, но…

И Загорецкий пытался выяснить, кто слушает такую херню, а Нестеров возразил, что «нормальная вообще-то музыка», и переспросил все еще говорящую по телефону Захарову: «Правда нормальная?», – а та неопределенно пожала плечами, кажется, не расслышав вопроса. А я подумал о том, что Нестеров пытается закадрить Захарову, что, в общем, не имело для меня никакого значения, просто догадка. Тогда Загорецкий спросил, не мой ли это iPod, и я отрицательно замотал головой, боясь, что он спросит меня, нравится ли мне эта музыка, а у меня на этот счет вообще не было никакого мнения. Мне было все равно. Затем Евдокимов лениво предложил найти владельца проигрывателя, чтобы тот его выключил, «раз Загорецкому не нравится эта музыка», и все дружно сошлись на том, что владельцами могут быть или Старостин, или Керимов, но оба они отсутствовали уже двадцать пять минут, поэтому все забили на поиски хозяина и вернулись к своим делам. Признаться, мы все здесь в какой-то мере отсутствовали . И я решил налить себе еще кофе, параллельно думая о том, что Старостин наконец-то осуществил свое маниакальное желание покурить. Я сделал было попытку присоединиться к нему, но до начала моего собрания оставалось десять минут, поэтому я вернулся на свое место, держа в руках третью чашку дерьмового, но дармового кофе, а потом все надели маски злобных начальников и разошлись по пластиковым клетушкам, в которых сидели наши подчиненные.

Это было удивительно – каждый раз, когда я открывал дверь прозрачного пенала, в котором сидели мои сотрудники, я заставал одну и ту же картину. Люди начинали дергаться, лихорадочно схлопывая окна «Эксплорера», сметая со столов книжки в мягкой обложке с идиотскими названиями, убирая в ящики пыльные стопки прошлогодних отчетов, недоеденные стаканы с «Дошираком» или «Роллтоном», и газеты, всегда открытые на странице вакансий. Посмотрев на эту картину, непосвященный подумал бы, что наше собрание было экстренным, хотя, повторюсь, оно происходило еженедельно. Что заставляло этих людей вести себя подобным образом, я не понимал. То ли разгильдяйство, то ли вечное желание подготовиться к собранию в последний момент, то ли вкус лапши быстрого приготовления, от которой невозможно оторваться, то ли тотальное безразличие к происходящему и своей карьере в том числе.
Отдел мне достался отвратительный. «Клуб самоубийц? – поинтересовался Загорецкий в день моего выхода на работу. – Ну, если три месяца протянешь, считай, что выжил». Истинный смысл его слов я понял уже к концу первого месяца. Отдел прямых продаж был настоящей каторгой. Судите сами – нашей задачей было продавать игрушки напрямую таким клиентам, как: вещевые рынки, павильоны, палатки, школьные и больничные игровые, детские сады. Ну и клиенты соответствующие – заведующие детскими садами, частные предприниматели, завхозы, все эти обиженные жизнью и мужчинами еленыниколавны, тупые алчные прапорщики николайсанычи, очумелые ИЧП Рахмоновы, почти не говорящие по-русски работники ЗАО «Каюм-Заде» и прочая шняга. Стоит ли говорить, какую искреннюю радость испытывал я, московский мальчик из небогатой, но интеллигентной семьи, общаясь со всем этим сбродом ежедневно, во время «полевых инспекций»?
Моя работа не предполагала долгих чаепитий с руководителями больших розничных сетей вроде «Седьмого континента» или «Ашана», которые обычно проходят в чистых кондиционируемых офисах за длинными полированными столами. В ней не было похмельного кайфа приземления в Екатеринбурге, как у менеджера регионального департамента, не было накрахмаленных скатертей ресторана «Павильон», куда менеджер департамента московской дистрибуции Ольга Захарова приглашала своих клиентов между маникюром и очередной распродажей. Конечно, у меня была карточка с некоторой сумммой на представительские расходы, но, во-первых, сумма была столь ничтожна, что ее хватило бы лишь на двухразовое посещение с помянутым Каюм-Заде шашлычной «У Зураба» рядом с Митинским рынком. А во-вторых – глупо вести клиента в шашлычную, которая, скорее всего, ему же и принадлежит, наряду с еще тридцатью точками на этом рынке. Сам-то он ее давно не посещает, предпочитая более респектабельные места…
«…Если три месяца протянешь…» Я протянул полтора года. На третий месяц я начал выполнять план. Вместе с торговыми представителями я рыл носом землю, дышал пылью вещевых рынков, упивался едким запахом детских ночных горшков и впитывал порами приторный запах дешевой парфюмерии в торговых павильонах Северного округа. Я был невероятно изобретателен. Я устраивал презентации новых игрушек для заспанных нянечек из детсадов, читал тренинги лузгавшим семечки узколобым гамадрилам с рынков, проводил конкурс на звание «лучший продавец» между шлюхами, которые днем подрабатывали продавщицами в больших придорожных павильонах «Игрушки», коррумпировал школьных завхозов и пил, пил, пил. В основном водку, и без закуски – благо в таких случаях передвигался на метро.
Однажды, закончив презентацию новой ростовой куклы «Даша», говорящей пятьдесят два слова, я услышал от хозяина павильона, сорокалетнего азербайджанца Алика:
– Ти би ей дирку прасверлил, чтоби эта… понял, да? – Он дважды просунул указательный палец правой руки в кольцо, образованное большим и указательным пальцами левой. Дождавшись пока женская часть его коллектива дружно отхохочется, я выдержал паузу и сказал:
– Наша компания учтет ваше пожелание.
А потом достал органайзер и, типа, сделал в нем пометку.
Кстати сказать, в моем органайзере были записаны дни рождения всех заведующих детскими садами, всех завхозов школ и старших продавцов рынков. Причем не только собственные, но и их гребаных мужей, гребаных детей и гребаных заместителей. Каждый раз я присылал им в эти дни цветы, конфеты, коньяк или игрушки для их малолетних ублюдков. С открыткой, подписанной мной от имени нашей славной компании. Хотя карточка славной компании покрывала едва ли половину этих расходов. Остальное я доплачивал сам. Я был smart creative, я «устанавливал доверительные отношения», «входил в близкий круг», «располагал к общению», «становился близким другом» и все такое прочее, что записано в корпоративных тренингах по продажам, которые мне мало чем помогали. Помогало одно – ненависть. Я ненавидел своих клиентов и только благодаря этому так успешно впаривал им нашу продукцию. Глядя в их закопченные лица, рассматривая их пергидрольные волосы, изучая мешковатые пиджаки и стоптанные ботинки я думал о том, что через год – максимум полтора, я, конечно, сменю позицию. Каждый из них представлялся мне ступенькой в моей карьере. Маленькой, выщербленной ступенечкой по имени Вахид или Раиса Андреевна.
Я думал о том дне, когда больше не увижу их мерзкие рожи. Когда сев в новый, пусть даже взятый в кредит BMW, поеду по местам прежней работы. Я представлял, как приеду в гребаное ЗАО «Каюм-Заде», зайду и предложу старшей павильона, Алине, любовнице владельца, отсосать у меня. Не бесплатно, нет. За пять тысяч рублей. «Сосать у обладателя BMW и руководителя московских продаж такой корпорации неплохой challenge для тебя, милая. Что? Ты не знаешь значения слова challenge или пяти тысяч мало?». Да, именно так я ей и скажу. Именно так. А пока сосать буду я. У каждого из них. В надежде на то, что корпоративные боги отблагодарят меня в будущем высококачественным минетом.
Заступая на пост менеджера департамента, я получил в подчинение пятнадцать человек, из которых двое были на больничном, трое находились в учебном отпуске (двое из него так и не вернулись), а остальные десять представляли собой разношерстный сброд с восемью – в лучшем случае десятью – классами образования и кучей тренингов по продажам за спиной. Ни один из тренингов явно не произвел на моих драгоценных сотрудничков должного впечатления. Работать можно было только с тремя сорокалетними девицами, тянувшими семьи и спившихся мужей, а посему вкалывавшими как проклятые. Как я то есть. Еще была пара выпускников гуманитарных вузов, в чьих глазах еще мерцали отблески карьерного пламени. Пять человек. За прочих я фактически делал все сам, поняв, что научить или заставить их работать невозможно. Штрафы и лишения премий не помогали – на жизнь и выпивку им вполне хватало 25 тысяч рублей зарплаты. Фиксированная часть административному уменьшению не подлежала. Здесь этих бездарей защищал КЗОТ. Периодически одних упырей я увольнял и набирал других, но новые были еще хуже. В конце концов я забил на ротацию, предпочтя работать с тем говноматериалом, который был.
И вот перед этими людьми я еженедельно метал бисер. Сначала я пытался как-то разнообразить собрания, читая интересные факты о развитии рынка игрушек в других странах, приводя примеры креативного подхода к продажам, представляя им выжимки из тренингов, которые проходил сам. Но все мои эскапады натыкались на бетонную стену, состоявшую из коровьих глаз сотрудников. Мои старания построить нормальные отношения и хотя бы чему-то их обучить являлись для них чем-то забавным,  позволяющим отвлечься от повседневной рутины. Что-то среднее между появлением врача по корпоративной страховке и бабушки, распространяющей билеты в театр и каждый раз увлеченно описывающей премьеры спектаклей, на которые никто из них никогда не пойдет…
Я предпринимал недюжинные усилия, чтобы придать процессу продаж хоть какое-то подобие игры – устраивал конкурсы с призами вроде билетов на футбол или дисконтных карточек в рестораны (покупая все это на свои деньги). Озлобившись ввиду отсутствия результатов, я перешел к драконовским методам управления, заставляя их писать немыслимое количество отчетов, вводя внеплановые собрания и урезая отпуска. Кроме ответной злобы и пары заявлений «по собственному», я так ничего и не добился. Мы не зря называли их животными…
В конце концов я смирился и принялся тупо копировать стиль управления начальника – жесткий прессинг, создание «любимчиков», нагнетание напряжения и легкие заигрывания «за пацана». Как показала практика, это воспринималось естественней.
После традиционной телеги о том, насколько наши результаты важны для всего департамента, о надвигающемся провале годового плана и последующей смене всего состава, я перешел к текущей ситуации. Я демонстрировал цифры прошлого года в сравнении с текущим, показывал графики движения соседних отделов, потрясал бумажками с аналитикой по каждой товарной группе, негодовал, сотрясал воздух безответными вопросами, запугивал сотрудников самыми пессимистическими прогнозами. В общем, я говорил около двадцати минут. Затем перешел к личным показателям. Предметно порвав каждого, даже тех трех девушек, чьи цифры как всегда были в рамках плана, я наконец предложил задавать вопросы и высказывать пожелания.
Пенал умер. На лицах сотрудников читалось раздраженное сочувствие. Типа, «чувак, мы понимаем, что у тебя  план горит, но к нам-то ты чего пристал?». С каждым подобным собранием вопросов и пожеланий было все меньше и меньше. Я с ужасом ждал того дня, когда после моего эмоционального монолога у меня никто ничего не спросит . Даже не закашляется, не посмотрит на часы, не выдаст ни одной эмоции. Я просто не представлял себе, каким образом закончу такое совещание. Снова начну говорить? Глупо. Постараюсь разговорить каждого в отдельности? Нереально. Просто попрощаюсь и выйду? Тогда как, черт возьми, я начну следующее собрание? Сразу с «до свиданья, коллеги»? И моих подчиненных, в общем-то, можно было понять. О чем тут говорить? Рынок летел вниз. Мы ничего не могли с этим поделать. Это знали все, включая Львова. Включая меня. Включая моих подчиненных. Просто сейчас была моя очередь сверлить головы. Я был все ближе к тупику. Страх, который внушала мне эта тишина, парализовывал.
Скрипнул стул. Чей-то телефон отозвался глухим дребезжаньем, означающим получение эсэмэски. Кто-то хлюпнул носом. И снова все стихло.
– Вы полагаете, нам больше нечего обсудить? – в отчаянии выдохнул я.
В дальнем углу пенала от стула оторвалась непропорциональная, будто вырезанная из мятой газеты, фигура Протасова. Страх чуть отпустил. Протасов встал, пожевал губы и спросил гнусавым голосом:
– А компенсации на мобильник в этом квартале увеличивать будут?
На сей раз умолк я. Даже не умолк, нет – меня раздавила эта поистине пролетарская прямота. Я встал, прошелся взад-вперед и уселся обратно, скрестив руки на груди. Протасов продолжал возвышаться над сидящими:
– Скажи, Протасов, а зачем тебе мобильный? Тебе офисного не хватает? – поинтересовался я.
– Ну так клиенты звóнят, – отозвался он. – Вот только что мои торгаши с Бутово спрашивали, когда мы дисплеи для дополнительной выкладки привезем, например.
– Звоня́т, Протасов, звоня́т! – рявкнул я. – Кстати про дисплеи. Зачем они тебе? Каждый из вас, – я обвел указательным пальцем аудиторию, – каждый из вас пишет по четыре-пять запросов в маркетинг на поставку дополнительных дисплеев. Вам прилавков не хватает?
– Прилавки не резиновые, – вступился за коллегу Колпин.
– Мы же не можем в четыре ряда куклы наваливать, – поддержала его Звонарева.
– А зачем их в четыре ряда наваливать? Отжимайте конкурентов!
– У меня на рынке только две компании, наша и «Простоквашино», ты же знаешь, Саш, – робко улыбнулась она. – Прилавки строго поделены между поставщиками. Я же не могу продукцию соседних департаментов двигать!
– А ты пробовала?
– В каком смысле?
– В прямом! А ты, Колпин, пробовал? А ты, Протасов? Не можете двигать конкурентов, двигайте другие отделы!!!
– А как же положение? – начал Протасов. – Мы не можем соседние отделы, это… ну, делать так, чтобы они из-за нас… – Протасов изобразил ладонью правой руки какую-то замысловатую фигуру. Я подумал о том, что каким бы тупым ни был сотрудник, единственное, что удается вдолбить в его голову – это корпоративное положение.
– Чего из-за нас? – Я снова перешел на крик и начал цитировать сегодняшнее заявление Львова. – Соседние отделы – такие же конкуренты, как и другие компании! Твои соседи помогают тебе получать бонусы? Годовые премии?
– Да нет, – неуверенно просипел Протасов.
– А тебе, Колпин, помогают?
– Не помогают! – окрысился он.
– У кого-то есть другое мнение? – торжествующе оглядел я присутствующих. – Нет? Тогда в чем проблема? Вот он – наш план! Идите и берите!
Снова повисла тишина. Если в нашем, менеджерском случае она была вызвана пониманием того, что все мы идем на должностное преступление, то среди продавцов это предложение, казалось, не вызвало тревоги. Или реакция наступит позже? Или… а не напишет ли какая-нибудь гнида письмо в СБ? Я быстро перебрал по памяти, какие грехи есть за душой каждого из моих подчиненных. Кого и где я покрыл. Выходило, что ни один из них не пойдет на прямой донос. С другой стороны – получалось, что написать может каждый. Что было у меня в запасе? «Я исполнял предписание руководителя»? А как же статья положения? Впрочем, какая теперь разница! Не заметив на лицах людей ничего, кроме привычной отрешенности и скуки, я приободрился и соврал:
– Кстати, я донес до руководства мнение «кавказцев» о кукле «Даша». В ближайшем квартале обещают исправить. Ну… придать ей более мягкие… формы. Так что не волнуйтесь. Полагаю, это решит проблему с ее продвижением.
– А у меня проблема не в этом, – снова встрял этот чертов Колпин. – Мой самый крупный клиент, ЗАО «Каюм-Заде», собирается сделать полный возврат этих кукол. Говорят – воняют химией.
– Колпин, ты в своем уме?! – Действительно, какой идиот станет продолжать тему, когда собрание почти закончилось.
– В своем. Они говорят, что продажи из-за этого не идут. «Люди пугаются», говорят.
– А тебя на тренингах не учили преодолевать возражения? «Технику продаж» три раза кто слушал? Ты или твой «Каюм-Заде»?
– Я, – кивнул Колпин, – только у меня им объяснить не получается.
– Мне что, с тобой поехать?! – рявкнул я, понимая, что это единственное, чем можно закончить собрание и одновременно приструнить Колпина на ближайшее время.
– Буду очень признателен, – тихо ответил он. – Хорошо бы прямо сегодня.
– Чего?! – от неожиданности у меня пересохло во рту.
– Прямо сегодня. Я давно тебя хотел попросить, – не унимался этот придурок, – а то они с нами работать перестанут.
Пенал с интересом внимал нашему диалогу. Послать его к черту сейчас значило уронить себя в глазах продавцов. Ехать с ним к айзерам – терять время на ерунду. Еще раз, посмотрев на «животных», я почувствовал себя мальчишкой, которого берут «на слабо». С другой стороны – что я, не порву какого-то палаточника?
Кстати, хороший пример для наглядной агитации. Хватит на пару месяцев увещеваний.
– Назначай встречу, Колпин! – ухмыльнулся я. – Прямо сегодня и поедем. Бонус потом в какой пропорции будем делить?
– Я готов пятьдесят процентов отдать, – Колпин нахмурился.
– Ты еще и торгуешься? – Я хлопнул в ладоши. – Красавец! Кстати, есть еще желающие поделиться бонусами?
«Желающие», синхронно стали рыться в бумагах или отворачиваться. Торжествующе посмотрев поверх голов, я открыл дверь, потом развернулся и отчеканил:
– Следующее собрание как обычно. Во вторник. Колпин – у тебя полчаса назначить встречу. Я у себя, если что.
Это была еще одна моя маленькая победа.

5

Рифат Алибеков был владельцем павильонов «Продукты», «Одежда», «Игрушки», «Цветы», двух закусочных и нескольких торговых рядов на рынке в Строгино. Некоторое время назад он разошелся со своим партнером Вали, поделив бизнес. Распад этого альянса обсуждали на рынке чаще и дольше, чем СМИ – «развод» Потанина с Прохоровым. И это понятно: Рифат и Вали значили для местных обитателей гораздо больше столь далеких и оттого почти мифических олигархов. Может быть, двое первых не так сильно ругались матом и не кидались в сотрудников башмаками, зато они и не платили по тысяче рублей в день продавцам. Да и соцпакет сотрудников ЗАО «Каюм-Заде» ничем не уступал медицинскому страхованию и компенсации аренды жилья для топ-менеджеров корпораций (медицинская книжка, временная регистрация, аренда однокомнатной квартиры на пятерых, отмаз от ментов). Такая вот занимательная макроэкономика.
– Когда войдем, кивни и скажи: селям алейкум, Рифат Джаннибекович, – на всякий случай напомнил Колпин, – он это любит.
– Главное выговорить правильно, – усмехнулся я.
– А вот это ты постарайся, – Колпин застыл перед дверью. – Это ты очень постарайся.
Офис Рифата занимал три комнаты на втором этаже торгового центра. Собственно говоря, на офис это было мало похоже – нечто среднее между складом и хозблоком. В первой комнате валялись распотрошенные тюки с образцами обуви, курток, платьев и тому подобного товара. Во второй сидели три женщины «освобожденного Востока» и перебирали накладные, иногда спрашивая друг у друга, что означает то или иное слово, напечатанное в счете-фактуре. Третью, самую большую комнату, занимал сам Рифат. Она представляла собой прямоугольник, заднюю стену которого занимал огромный стол, уставленный фотографиями, заваленный мобильными телефонами, документами и калькуляторами. Компьютера на столе не наблюдалось. Сам Рифат, одетый в джинсовый костюм черного цвета, возлежал на ковре, занимавшем остальную часть кабинета, и пил чай с сухофруктами из серебряного, стоявшего на низеньком деревянном столике чайника. В комнате висел плотный запах никотина, смешанного с марихуаной.
– Селям алейкум, Рифат Джанни… (джанниверсачевич, чуть было не сказал я, глядя на алюминиевые пуговицы с головой медузы на его костюме)… Джаннибекович.
Колпин метнул на меня укоризненный взгляд и также поздоровался.
– Пиривет, пиривет, – поднял на нас кислые от канабиатов глаза Рифат. – Присаживайтесь. Чай будите? – Не дождавшись ответа, он крикнул: – Лейла! – и далее что-то непонятное.
Я настороженно осмотрел давно не чищенный ковер, выбрал, как мне казалось, наименее подозрительное место с края, и сел, поддернув брюки. Вслед за мной сел Колпин. Казалось, что он даже ловит кайф от этой восточной манерности.
Лейла, симпатичная девушка лет девятнадцати, одетая в голубые джинсы, белую футболку и светлый пиджак, проворно принесла еще один поднос с чайником (стеклянным) и двумя пиалами.
– Пилимянница, – кивнул Рифат, поймав мой чуть задержавшейся на ее бедрах взгляд. – Тебе, может, стэкэн дать, а не пиалу?
– Нет, спасибо Рифат Джанни..
– Да я для друзей просто Рифат, – широко улыбнулся он. Колпин смерил меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.
– Рифат Джаннибекович, – затарахтел Колпин, – я вот, как и обещал, приехал сегодня с Александром, чтобы заодно презентацию продаж новых игрушек провести.
– А чиво давно не заезжал? – прищурился Рифат.
– Так повода не было, – картинно развел я руками.
– Угу, угу, – кивнул Рифат и перевел взгляд на Колпина.
– Мы сегодня обсудили проблему с плохими продажами наших «Glam» кукол серии «Даша» в вашей сети, и решили приехать вдвоем, чтобы…
– Чтобы провести презентацию, посвященную продажам этой серии. – Я решил взять инициативу в свои руки. – Тренинг для вас и ваших сотрудников.
– Угу, – снова кивнул Рифат и налил себе чая. Кажется, он был сильно укурен, этот Рифат.
– Для начала несколько слов о самой продукции. – Я достал из пакета куклу «Марина», представлявшую из себя смесь Эмми Вайнхаус в тяжелые для нее времена и Маши Распутиной периода творческого расцвета (черные перекрученные волосы, вызывающе яркий макияж, монгольские скулы, надутые губы, высокая грудь, густо подведенные черным глаза, майка до пупка, вышитые стразами джинсы и туфли на высоком каблуке). Этакая тусовщица клубов средней полосы России. Не хватало только надписи на груди «Rehab is for quitters». Согласно нашим маркетинговым исследованиям, девочки в возрасте от шести до двенадцати лет были в восторге от таких кукол. – Куклы этой серии с энтузиазмом были восприняты нашими маленькими друзьями, – начал я цитировать по памяти описание продукта.
– Кем? – скривился Рифат.
– Нашими маленькими… покупателями, короче.
– Понил.
– Так вот, – я откашлялся, и продолжил: – эта кукла была разработана в соответствии с…
– Знаю это. Витек мине читал месяц назад, – кивнул в сторону Колпина Рифат. – И пра стрази, и пра макиаж, и пра набор туфэль знаю. Виучил!
– Я очень рад, что вы настолько хорошо знакомы с нашей продукцией, – широко улыбнулся я. – Тогда, с вашего позволения, сразу перейду к презентации, посвященной активным продажам!
– Валяй! – Рифат щелкнул пультом от огромного телевизора, висящего на стене за нашими спинами. Я достал из портфеля три презентации и положил перед каждым. «Чем выше любовь – тем ниже поцелуи», – запела в телевизоре группа «ВИА Гра».
И я принялся озвучивать этот тридцатистраничный документ. Рост рынка «взрослых» кукол, рыночные тенденции, цифры продаж по регионам России, телевизионная реклама, детские комиксы, посвященные нашим куклам, поддерживающие программы, конкурсы среди клиентов, лотерея с возможностью выигрыша поездки в Турцию. Я тыкал в диаграммы и графики, особо заострял внимание на слайдах с картинками, правильно интонировал, говоря об опыте других торговых площадок. Я читал уже пятнадцать минут, под аккомпанемент Димы Билана, «А-Студио», Жасмин, Нэлли Фуртадо, Кайли Миноуг и скрипа ручки Колпина, непонятно что записывающего в свой блокнот.
– Перейдем к оформлению мест продаж и выкладке товара, – я набрал в легкие побольше воздуха и перешел было к финалу презентации, и тут только заметил, что Рифат непонимающим взглядом уставился в картинку из комикса на третьей странице документа. – Мы уже здесь здесь, Рифат Джаннибекович, – игриво заметил я и перелистнул страницы его копии до нужного слайда.
Места для плакатов и баннеров, подставки со светодиодами, размещение на торговой полке, в павильоне. Последовательность выкладки кукол, информационные брошюры для покупателей, наборы с косметикой, обувью и одеждой для кукол и их выкладка. Возможность установки жидкокристаллического дисплея для демонстрации роликов. Обучение продавцов… Колпин поддерживал мою анимацию энергичными кивками в нужных местах, фразами «Обратите внимание!» и улыбками, от которых лично мне хотелось заплакать.
– После размещения нашей продукции согласно этой презентации возможно обучение ваших продавцов на базе учебного центра нашей компании. Совмещение выкладки и активного тренинга дает тридцатипроцентный прирост продаж, как показывает наш опыт! – лихо, как мне показалось, резюмировал я. – Обучение в нашем центре занимает шесть часов – по два часа три раза в неделю!
– У них стока время нету, – фыркнул Рифат и закурил. – Это все? Это твой начальник за этим приезжал? – обратился он к Колпину.
– Так вы же сказали, что у вас это… куклы плохо продаются, – замешкался Колпин, – вот и…
– Не пизди, Витя, я не так сиказал! – Рифат привстал и обратился ко мне: – И ты хочэшь сиказать, что эта херня мне поможет продавать твою куклу? – Он схватил презентацию, потряс ею перед моим носом и швырнул на пол. – Ви серьезный компания, да?
– Наша компания… – начал я.
– Ви серьезный, да? И вот на такую херню ты свой и мой время тратишь? Ты скажи, зачем ти это писал?
– Это не я писал, этот документ подготовлен департаментом маркетинга нашей компании. – Я одернул лацканы пиджака, хотя психологи продаж и не рекомендуют подобные жесты в негативные моменты переговоров.
– Скажи, Саша, – опять прищурился Рифат, – ты ваще за чо зарплату получаешь, а? И весь этот твой маракетинг, а? Ты свои куклы сам продавал когда?
– Конечно, я…
– Бэз проблем, да? А вот у меня не получается, понял, да?
– А что конкретно мешает вам продавать нашу продукцию? – Сколько раз нам твердили: чтобы узнать проблему, задайте клиенту прямой вопрос. Это правило тупиковых ситуаций. Продукт, удовлетворяющий требованиям продавца и покупателя, не вызывает тупиковых ситуаций, если только речь не идет о слишком высоких ценах. Тупиковые ситуации в основном связаны с примитивным втюхиванием покупателю всякого дерьма. В этом случае, задав прямой вопрос, вы заставите клиента озвучить правду, которую и так знаете. Вы продаете дерьмо. Подразумевая правду, еще можно договориться. Озвучив ее, вы уже никогда ни о чем не договоритесь.
– Мешает?! Ты свои куклы нюхал после того как они на солнце два часа постоят?! – наклонился ко мне Рифат.
– Честно говоря, нет.
– Пойдем, положим на прилавок, да? И через два часа приедь, пасматри, да? Панюхай! От них несет как от дешевого стирального пирашка!
– В некоторых случаях контакт с солнечными лучами может повредить фактуре игрушки, разве это не написано в инструкции для потребителей?
– Слушай сюда, Саша, – Рифат встал и подошел к своему столу. – Мой пилимянник, Алик, торгует у меня на рынке арбузами, понял, да? Арбуз бивает силадкий, несиладкий, балшой, маленкий. А бивает гинилой, понял, да?
– Конечно, – дружно закивали мы с Колпиным.
– Алик к мине падходит и гаварит: десять арбуз гинилой, понял? Но я Алика не заставляю бумажки читать, или киласть гнилой арбуз на лучший место, или там лампочка вешать вокруг него или пилакат: «Пакупай мой гинилой арбуз». Я ему говорю, бабушкам отдай, да? А несиладкий в полцены продай, со скидка.
– То есть, если я вас правильно понял, – я вытянул руки перед собой, и, как учили, перевернул их раскрытыми ладонями к Рифату, – вы считаете, цену на эту серию кукол слегка завышенной и полагаете, что скидка поможет нам продвинуться в этом вопросе?
– Слушай, Саш, ты давно у себя начальником, а? – поднял вверх палец Рифат.
– Недавно, – почему-то кивнул Колпин.
– Плохи дела, а? Совсем пилохо там у вас, – буркнул Рифат, как бы соболезнуя. – Ни хера ты, Саша, не понял. Какой скидка, а? Твой кукла – не гинилой арбуз. Эта вообще ни арбуз, понял, да? Я такой товар детям и бомжам отдаю, а ты мине про него бумажки пишешь и слова говоришь. Твои куклы детям не отдашь бесплатно – от таких кукол все это билядство и идет. – Он ткнул в экран, на котором извивалась Дженифер Лопес, поющая «Lets get loud».
– Я донесу до сведения руководства ваши опасения с точки зрения моральной, – пауза, – моральной точки зрения…
– Донеси, да, – кивнул Рифат, – и еще донеси до миня, кагда возврат будешь забирать, а?
– Вы полагаете, что мы вместе не сможем найти иного решения нашей маленькой проблемы? – заискивающе спросил я.
Лицо Рифата приобрело свекольный оттенок.
– Рифат Джаннибекович, а по «Солдатам Победы» и конструкторам «Дом-2» у нас нет проблем? – нашелся Колпин не для продолжения разговора, а чтобы не дать этому восточному джинну, прикидывавшемуся рыночным торговцем, превратить нас в мышей.
– С этими нэт, – отрезал Рифат, – они нэ воняют. Когда возврат заберешь, карочэ?
– Я перезвоню вам завтра, или… скорее послезавтра – сказал я, поднявшись.
– Лейле позвони, у Вити ее телефон есть. И это… еще… твои куклы руки теряют и головы, пиревращаются в канструктр. – Рифат зашелся хриплым смехом. – Имэй в виду. Мне-то что? Люди жалуются…
Выйдя на улицу, мы с Колпиным дружно закурили.
– Вот тебе и активные продажи, – тихо сказал Колпин. – Кукол надо забрать, а то он нам весь ассортимент вернет. Или бабки не заплатит.
– Трудно с такими, – пожал плечами я, – иррациональное мышление, понимаешь, Колпин?
– Типа того.
– Баран он полный, этот Рифат! Ни во что не врубается. Ну что можно объяснить человеку, который думает, что Джей Ло получаются от того, что кто-то выпускает такие куклы? В жизни-то все наоборот: какие кумиры, такие и куклы!
– А в какие куклы Джей Ло играла? – уныло поинтересовался Колпин.
– Ну… наверное в такие, которые были на Глорию Гейнор похожи, – предположил я.
– А Глория Гейнор?
– Колпин, ты пытаешься выяснить, что первично, курица или яйцо? – разозлился я. – Первичен промоушен!
– Я пытаюсь выяснить, какие надо куклы делать, чтобы возвратов не было, – осклабился Витя.
– Тебя до «Текстильщиков» подбросить? – предложил я.
– Спасибо. Очень будет в тему.
Докурив, мы поплелись в сторону стоянки. Там ждали еще минут двадцать, пока отъедет заблокировавшая меня «Газель». Забравшись наконец в машину, я бодро порулил в сторону выезда на МКАД.

Минут сорок мы монотонно двигались в плотной пробке, растянувшейся от Ленинградского шоссе до Ярославки. Из магнитолы отстраненно мурлыкали девицы из группы «Бандерас». Колпин листал журнал «Знакомства», который ему всучил распространитель всякого треша на светофоре перед выездом на МКАД.
Листал он молча, лишь изредка похрюкивая, отмечая удачные фото проституток. Я делал вид, что сосредоточенно слежу за дорогой, не желая обсуждать мое фиаско, которое не выходило у меня из башки.
Наконец мы намертво встали перед Осташковским шоссе. Колпин выдрал из журнала пару страниц, аккуратно сложил их и засунул во внутренний карман пиджака, пробурчав себе под нос что-то типа «может, позвоню потом». Журнал он выбросил в окно, потом повернулся ко мне и предложил:
– Может, закурим?
– Я в машине не курю, – не терпящим возражений тоном ответил я, не поворачивая головы.
– Да ладно тебе, – обезоруживающе хмыкнул он, – ща окна откроем. А потом быстрее поедем, все и вытянет!
– Кури, – я неопределенно пожал плечами.
Колпин достал пачку «Pall Mall Lights», аккуратно вытащил сигарету, ткнул пальцем в прикуриватель (чем снова вызвал мое видимое неудовольствие) и через несколько секунд уже выдыхал в мою сторону клубы сизого дыма, омерзительно вытягивая при этом сложенные трубочкой губы.
– Ты знаешь, где я до нашей компании работал? – внезапно спросил он.
– Нет, – честно ответил я, не сделав даже легкой попытки вспомнить его резюме.
– В «Авто-Дельте», прикинь!
– А что это? – наморщился я, подозревая какую-то гадость.
– Это дилер «ВАЗа». Я там в call-центре сидел, прикинь!
– Молодец. И что, хорошая компания? – Мне было все равно, что отвечать.
– Такое же говно! – Он глубоко затянулся. – Такое же говно, как и наша.
От неожиданности я почти полностью развернулся к нему, убрав на секунду руки с руля.
– Ты за дорогой смотри, щас в жопу «Ниссану» въедешь. У тебя машина-то застрахована?
– Застрахована!
– Ну и молодец. Короче, работал я там целый год, прикинь!
– Угу, – Господи, как же меня бесило это ублюдское «прикинь!» – и что ты там делал?
– Знаешь, я был одним из тех мудаков, которые звонят тебе пару раз в месяц и говорят: «Здравствуйте, вас беспокоят из компании “Авто-Дельта”, в которой вы приобрели автомобиль ВАЗ 2109. У вас не найдется минутки, чтобы ответить на мой вопрос? Ваш ответ чрезвычайно важен для нас!»
– Мне тоже так звонят… иногда, – кивнул я, чувствуя, как в горле слегка запершило в ожидании чего-то неприятного.
– Вот и я звонил иногда. Двести звонков в день, прикинь! Ну, я, конечно, косил как мог. Перекуры, обеды – но звонков сто – сто двадцать выходило по любому.
– А почему уволился? Надоело? – Я достал из кармана пачку «Парламента» и переложил в нишу под магнитолой.
– Типа того, – кивнул Колпин. – Знаешь, как правило большинство клиентов с тобой не разговаривают.
Ну, типа, говорят, нет времени или перезвоните позже, или просто посылают. В общем, большинство «опросников» ты заполняешь за клиента сам. Так все делают. Кому нужны проблемы? – Он выкинул окурок в окно.
– Теперь мне понятно про качество сервиса, – усмехнулся я.
– Ну да… вот. Короче, ишачил я там целый год. И так меня все достало, что валить был готов каждый день. И тут случился у меня клиент.
Я вытащил сигарету.
– Звоню одному чижику-пенсионеру, прогоняю ему стандартную телегу, типа: «Довольны ли вы тем говном, что купили у нас? Устраивает ли вас наш говенный сервис, узбеки механики и прочее? Ну, типа, ваш ответ крайне важен для нас». И тут он говорит честно: «Нет, не доволен. Машина – полное говно, а про сервис даже говорить не хочется, ниже всякой критики». Прикинь! Так и сказал.
Я закурил.
– Я даже не понял, заполнять мне опросник в таком ключе, или нет. А клиент у меня спрашивает: «Вы в самом деле думаете, что мой ответ важен для вас?»
– И? – напрягся я.
– «Не знаю, – говорю. – Наверное, нет».
– То есть ты, Колпин, вот так вот запросто сдал родную компанию? – Я нервно затянулся.
– Никого я не сдавал – это раз, – Колпин тоже снова закурил, – потом, компания мне не тетка, чтобы ее родной называть – это два. Я всего лишь оператор, на основе моих данных компания должна была улучшать сервис!
– А как же она могла его улучшать, если вы всем call-центром сдавали левые опросники? – разозлился я. – Компания же думала, что клиенты довольны, а…
– …А клиенты не хотели со мной разговаривать! Чего говорить о качестве говно-машин? Их же покупают такие, как я. Не как машину, а как лошадь без ноги, чтобы ездить на работу на этом корыте, а потом тратить большую часть зарплаты на его ремонт, понял? – В голосе Колпина зазвучала агрессия. – Ты вообще представляешь, как живут такие, как я, нет?
– Представляю.
– Да ни хера ты не представляешь! Я получаю двадцать пять тысяч рублей. В начале каждого квартала покупаю себе три рубашки и костюм (я же должен соответствовать!) – это примерно шесть тысяч. Отдаю банку триста долларов ежемесячно за кредит, который я брал, чтобы купить такой же гребаный «ВАЗ» (я ведь должен передвигаться мобильно!) – это семь с половиной тысяч. Отдаю другому банку еще двушку за кредит, который мы взяли на покупку техники. Сотку долларов плачу за телефон (у нас же компенсация мобильной связи очень щедрая – тысяча рублей). Что-то проедается-пропивается. Обеды на работе. Одежда там, кафе и все такое. Иногда откладываю тысяч пять, типа «на отпуск», которые потом тратятся на всякие непредвиденные попадосы.
– Ты думаешь, я миллионер?
– Я думаю, что через месяц я закончу платить кредит за машину и технику, что у меня есть два костюма, что в сентябре мы поедем с женой на дачу. И все наконец будет нормально. Но приходит сентябрь и нормально не получается: говеная машина ломается, говеные костюмы выглядят так, что на них страшно смотреть, ребенок идет в школу, и ему нужны новые вещи, а я думаю о том, что мне придется опять у кого-то подзанять, месяца на три, не больше, понял? – Колпин снова потянулся за сигаретой.
– Хочешь «Парламент»? – примирительно предложил я.
– Нет, спасибо, – Колпина, кажется, отпустило. – Проходят еще три месяца, и все начинается по новой. Кредиты, займы, скандалы с женой, и не дай бог, еще какие-нибудь неприятности. А на работе тебе говорят о «ценностях», о «команде», о том, какие у тебя «перспективы», о «самосовершенствовании и общих целях», о плане продаж и о том, что это именно ты, Витя Колпин, сука такая, подводишь всю компанию. И что тебе урежут бонус или вообще уволят. И ты, Витя, полный урод и бездарь, но все-таки компания позволяет тебе называть ее родной… и каждый день приходить в офис, чтобы умирать от тошноты.
– Ну, ты чего-то сгустил краски, – вздохнул я, понимая, что мог бы повторить его монолог слово в слово, изменив лишь фамилию и зарплату, – не все так плохо…
– Конечно не все, шеф! Еще мне платят сущие копейки, чтобы я хоть как-то мог потреблять необходимые для работы калории и поддерживать свой внешний вид! – Колпин отдал мне честь. – И я доволен!
– Знаешь, Колпин, ты хороший парень, – вкрадчиво начал я психологическую атаку.
– Ни хера ты так не думаешь, Исаев, – вздохнул он, – хороший парень был тот клиент. Знаешь, я спросил его: «А зачем же вы купили нашу машину?». И он ответил, опять же честно: «Я не знаю». Потом помолчал и спросил: «Скажите, а если я все-таки выскажу вам свои претензии, вы сможете что-то у себя исправить? Вы станете лучше?» «Скорее всего, не станем», – говорю. И тогда он вежливо так говорит тихим голосом: «ТОГДА ЗАЧЕМ ЖЕ ВАС ЗАСТАВЛЯЮТ МНЕ ЗВОНИТЬ?»
Я затушил сигарету в пепельнице и глубоко вздохнул. Пробка начала понемногу рассасываться. Колпин все не мог остановиться:
– Я помялся немного и ответил: «Не знаю зачем… наверное, потому что так положено». А он: «Мы с вами оба какие-то странные люди. Я потратил деньги на покупку заведомо плохо сделанной вещи. Вы тратите время на ненужный звонок, чтобы узнать то, что вы и так знаете, – вещь плохая. Зачем мы делаем это? Разве мы можем что-то изменить? Я думаю, что нет». – «Я тоже думаю, что нет». Мы попрощались. После этих двух «нет» я уволился в тот же день, прикинь! – Колпин посмотрел на меня с грустью.
– Прикинул, – ответил я, делая вид, что не понимаю, к чему он клонит. – Невеселая история. Ты ее просто так рассказал, Вить?
– Нет, не просто. Тебе не приходило в голову, что твоя работа напоминает работу сотрудника call-центра, Исаев?
– Мне? Честно говоря, нет. – А что я мог еще ответить? – Мы работаем с живыми людьми, продаем нормальную продукцию и получаем вменяемые деньги.
– Угу, точно! Ты Рифата не понял? Или не захотел понять?
– При чем тут Рифат?
– Не валяй дурака, а? При том, что сначала мы его нагружаем дефективными куклами, которые, попав на солнце, пахнут так, что можно тараканов морить, а потом приезжаем учить продавать эту туфту. И очень удивляемся, какого черта этот чурбан называет наше говно – говном? Но его мнение очень важно для нас, да, Исаев? Мы же с тобой все в блокнот записывали. Ты, кстати, мат опускал?
Я вырулил на обочину и остановил машину.
– Послушай, Вить, давай разберемся по порядку. Во-первых, наши куклы, скажем так, имеют… э… некоторые проблемы, но не все. Во-вторых, сервис для клиентов – наша работа, в-третьих…
– В-третьих, дай я выйду, а? – Колпин достал из своего потасканного портфеля пластиковую карточку, фиксирующую время прихода на работу, фирменный органайзер и папку с бумагами. Кинул все это на пассажирское сиденье и тихо добавил: – Знаешь, надоело. За трудовой на следующей неделе заеду. Ты постарайся без проволочек все оформить. Хотя, если не получится, не обижусь.
– И что ты собираешься делать? – растерянно спросил я.
– Не знаю. Мне двадцать девять лет. Попробую в другой сфере состояться… или в третьей. В крайнем случае вернусь в call-центр. Там хоть клиентам в глаза смотреть не надо, когда врешь. И работы меньше.
– А как же… конец месяца? – Я в отчаянии начал перебирать ключевые слова, которые могли бы его зацепить. – Премия годовая, ведь мы на собрании решили…
– Это ты решил, Исаев. Мы ничего не решали. Мы тебя слушали. А точнее, решил не ты. И не твой начальник. И не начальник твоего начальника. И не коммерческий. А кто решил – неизвестно. – Колпин развел руками. – А диск у тебя клевый, ну… этот, с ар-энд-би, – зачем-то сказал он.
Я кивнул.
Колпин развернулся и пошел тропинкой к пролеску. Какое-то время я еще видел его фигуру, мелькавшую среди деревьев. Тут мне пришла в голову мысль – из тех, что непременно хочется озвучить.
– Колпиииин! – крикнул я.
– Чего? – отозвался тот из-за деревьев.
– Я вспомнил! У Джей Ло кукол вообще не было, наверное! Она же из бедной семьи!
– Точно! А я и забыл, – отозвался Колпин прежде чем окончательно скрыться из вида.
Я выкурил две сигареты, достал диск Бандераса и выбросил в окно. Порывшись в бардачке, я выудил оттуда кучу старых чеков, две смятые пачки сигарет, свернутые бланки отчетности, салфетки из «Макдональдса». В самой глубине я нашел диск «Nirvana», который последний раз слушал еще в институте.
Весь оставшийся путь до дома на реверсе играла «Rape me». «Состояться на другом поле он хочет! – думал я про Колпина. – Интересно, а чего же хочу я?»
«Rape me…rape me in my friend. I am the only one, oooh I am the only one…» 

6

«Потому что ты часто уезжаешь в город, снимаешься там в программах, тебе до нас уже нет никакого дела, может тебе лучше уйти?»
«Мне? Ребят, ну я разве виновата в том, что меня так часто приглашают на телевидение? Я же сердцем с вами…»
Открыв дверь, я попал в самый разгар перепалки. Все пространство квартиры было пронизано голосами обитателей «Дома-2». Телевизор работал на предельной громкости.
В гостиной я обнаружил привычную сцену: жена, лежащая на диване в окружении вороха глянцевых журналов, с мобильным телефоном, блокнотом, ноутбуком с погасшим монитором и несколькими пультами управления (который из них чем управляет, я уже не понимал). На экране большого жидкокристаллического телевизора шесть пар, усевшись у бассейна, яростно обсуждали какую-то Машу (Лену?), которая ведет себя как выскочка, хотя у нее нет такого права, даже несмотря на то, что она является старожилом шоу. «А разве вести себя так для привлечения большего внимания не задача каждого участника подобных террариумов?» – подумал я, но вслух сказал:
– Привет!
Света, судя по отсутствию реакции, не заметила, что в квартиру кто-то вошел.
– Привет! – снова сказал я, встав между ней и экраном таким образом, чтобы она меня наконец увидела.
– Ой, привет! – Света зажмурилась, предлагая себя для поцелуя. – Ты приехал?
Интересно, какой ответ предполагает этот вопрос, так часто задаваемый девушками? «Нет, я не приехал» – или: «Нет, приехал не я»? Чмокнув ее в щеку, я вышел из комнаты, на ходу снимая пиджак.
– Как дела? – попыталась перекричать телевизор Света.
– Плохо, – буркнул я уже из ванной, без надежды быть услышанным. Хотя слушать меня никто и не пытался.
«Тебе не приходило в голову, что твоя работа напоминает работу сотрудника call-центра?» – снова вспомнилась мне фраза Колпина.
Я залез под душ, тщательно намылил голову, смыл. Снова намылил голову, сел на пол ванной и принялся поливать себя водой.
«После этих двух “нет”, я и уволился». Как просто, а?
Я выключил воду, тщательно вытерся, надел халат, подошел к зеркалу. В тысячный раз отметил, что синяки под глазами становятся все больше. Подошел к весам, нажал на кнопку «старт», начал было снимать халат, но снова надел и вышел из ванной. Весы продолжали приветственно мигать: «Hello».
На кухне я выпил два пузырька «Актимеля» (энергетическая ценность 76 ккал, белки – 2,85, углеводы – 12,0 и 1,5 г жира), подумал о том, что следует попробовать прочесть книгу Алена Кара «Легкий способ бросить курить» и пойти, наконец, в спортзал, чтобы перестать передвигаться по пляжам как парализованному, отчаянно концентрируясь на втягивании живота.
Вернувшись в гостиную, я отметил, что Света так и не сменила позы. Мысли о спортзале и никотиновой зависимости моментально улетучились.
Я сел рядом и попытался вникнуть в суть происходящего на экране. Света положила голову мне на колени и неловко обняла рукой за шею, отчего пришлось немного наклонить голову.
– Нууу как делаа? – нараспев спросила она.
– Так себе, – ответил я. Жители «Дома-2» продолжали костерить неведомую мне Лену (Машу?).
– Ты какой-то напряженный, – исходя из того, как часто я это слышу, можно предположить, что «напряженным» я бываю как минимум триста шестьдесят четыре раза в году, за исключением предновогоднего дня. А расслабляюсь в триста шестьдесят пятый, потому что начинаю пить уже с полудня. И так уже несколько лет подряд – это я помню точно. – Расскажи, что на работе творится?
– У меня сотрудник уволился, – сказал я довольно громко, главным образом чтобы услышать самого себя.
– Ну и правильно, – кивнула она.
– Что правильно? – не понял я.
– Что уволился. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше, – пояснила она свою позицию. Надо сказать, что Света имела полное право на столь точное замечание, подкрепленное народным фольклором. Блестящее образование (красный диплом МГУ, полученный на папины деньги) позволяло ей выбирать «где глубже» и «рассматривать интересные предложения» о работе уже третий год подряд.
– Он получал не самую плохую зарплату, – попытался я защитить свое реноме руководителя.
– Тогда дурак! – стремительно изменила свое отношение к этой бесспорно волнующей ее ситуации Света. – Ты же не самый плохой начальник. И у вас не самая плохая компания.
– Представляешь, сегодня такая история приключилась, – начал я пересказ событий этого вечера. – Мы поехали с ним на переговоры с сетью павильонов…
– Сейчас, погоди, – перебила меня Светка, приподнялась на локте, и, указывая пальцем в экран, взвизгнула: – Нет, ты посмотри, как она их всех! Интересно, что они ей теперь предъявят? Вот твари!
– Ты не хочешь меня послушать? – разозлился я. – Ты же сама спросила, что у меня на работе творится!
– Пять сек! – Она явно не заметила нарастающей во мне бури. – Сейчас ей Солнце ответит! – Она захлопала в ладоши и села на диван.
Я судорожно схватил пульт управления и ткнул им в телевизор – включился кондиционер. Я взял с дивана другой пульт и попытался им отключить чертов ящик – экран музыкального центра приветственно заморгал. Третий пульт оказался тонкой трубкой домашнего телефона. В телевизоре Маша-Лена уткнула голову в колени, обхватив их руками. В комнате Света восхищенно застыла, одной рукой прикрыв рот, а другой привлекая мое внимание к происходящему на экране. Постояв секунду в идиотской оторопи с пультами в руках, я брякнул:
– У меня же чайник вскипел! – и отвалил на кухню.
Открыв холодильник, я лишний раз убедился, что он пуст, вытащил еще один «Актимель», но пить не стал.
Потом сел за стол и тупо уставился на фотографию в металлической раме, изображавшую морскую гладь с едва заметным парусом на горизонте.
Наконец Света зашла на кухню, чтобы в десятый раз за эту неделю осведомиться, «что у нас с отпуском». Я снова ответил, что отпуск мне не подписали, Света заметила, что «это безобразие»: она практически договорилась с подругой ехать вчетвером, ведь она так устала «в этой Москве», Маринка вон уже третий раз с мужем в этом году едет в Анталию, а мы, а мы…
– А давай родим ребенка? – не глядя на нее, предложил я.
– Знаешь, я как раз сегодня об этом думала, – молниеносно переключилась она. – Даже Ленке позвонила, узнать, как там… ну в смысле где лучше рожать, у какого врача наблюдаться… когда, ну… лучше всего начинать…
– И что она сказала?
– Ну… что летом очень хорошо, как раз… весной рожать …
– И что ты?
– Я вот думаю… думаю, что пора начинать работать в этом направлении.
– Я тоже думаю, что пора начинать.
Мы «работали в этом направлении» целый год (презервативы, противозачаточные таблетки, снова презервативы, снова таблетки – гинеколог сказал, лучше чередовать). Мы дважды были у врача, который готовил семейные пары к зачатию, мы участвовали в каждом разговоре на эту тему, Света даже какое-то время покупала журнал «Мой малыш». Мы уже почти определились. Мы точно знали, что ребенок – единственное логичное продолжение замужества. Мы были уверены в том, что мы его хотим. Наши обследования не выявили ни одного противопоказания. Мы наводнили холодильник обезжиренными йогуртами и продуктами с пониженным содержанием холестерина. Мы резко сократили потребление фаст-фуда (не более раза в неделю). Мы почти определились. Но у нас все еще оставались «кое-какие неулаженные бытовые вопросы», как это называла моя супруга.
А потом мы по очереди принимали душ, и я долго лежал в кровати, бессмысленно щелкая пультом, но смотреть в сотый раз одни и те же новости просто не мог. Я выключил телевизор и минут через десять мы начали «работать в этом направлении»:
Света тяжело задышала подо мной:
«После этих двух “нет” я и уволился».
Я поймал себя на том, что хочу слишком быстро кончить.
«Интересно, когда начинается старость? В сорок или пятьдесят?»
Света попросила меня поменять позу.
«Может, бросить пить эти идиотские антидепрессанты?»
Мы продолжили на боку.
«А четыре и четыре процента значит его, козла, не устраивают?!»
Света впилась в мои губы.
«Четыре с половиной процента, да, ублюдок?»
Света просунула руку себе в промежность.
«Попробовать какие-то травы успокоительные?»
Света двигалась четко в такт моему телу, чуть постанывая – так продолжалось довольно долго.
«Даже хорошо, что он не подписал отпуск, а то бы опять две штуки выбрасывать и смотреть на ее тупых друзей».
Она снова повернулась на спину.
«Интересно, одышка от сигарет или от лишнего веса?»
Она обвила меня ногами.
«Неужели она правда хочет ребенка?!»
Она укусила меня за мочку уха.
«Rape me. Rape me in, my friend».
Она попросила взять ее сзади.
«I am the only one oooh I am the only one».
Она снова начала стонать.
«Тебе не приходило в голову, что твоя работа…»
Она начала стонать еще громче.
«Четыре с половиной процента».
Она начала кричать.
«Четыре с половиной процента!»
Она очень больно вцепилась ногтями в мой бицепс.
«Четыре с половиной процента!!»
Она кончала.
«Четыре с половиной процента!!!»
В этот момент она как-то неловко подалась всем телом вперед и…
«Четыре…»
Я выскочил из нее.
«…напоминает работу сотрудника call-центра?»

Через полчаса Света спала, как спят вернувшиеся из забоя шахтеры или водители-дальнобойщики, или ночные медсестры – сном человека, который очень устал и заслужил наконец право на отдых. Она спала как убитая, безо всяких на то оснований. Глядя на ее лицо я отчего-то вспомнил, что в тот день, когда я предложил ей выйти за меня замуж и подарил кольцо, она выложила его фото в своем блоге. Видимо, была очень тронута.
Я тихо выскользнул из-под одеяла и вышел на кухню. Бессонница вкрадчиво напоминала о своем присутствии.
В самом начале ее появления я успокаивал себя тем, что это просто мозг требует сосредоточенности, поэтому устанавливает для себя активные фазы ближе к трем утра, когда я наконец могу остаться один, в тишине кухни и неспешно подумать например о работе. Я чертил графики, делал пометки в отчетах, изучал аналитику. Все самые удачные решения приходили, как мне тогда казалось, именно ночью. Месяца три я этому даже радовался. Потом все начало резко меняться – голова отказывалась думать о работе, и каждая попытка обратиться к документам моментально наполняла ее туманом.
Я пробовал смотреть кино или слушать музыку в наушниках, но мозг все это не воспринимал. Единственное, на что он был способен – погружать меня в паутину собственных страхов и самых пессимистичных сценариев будущего. Я заменил музыку и кино интернетом. Я стал частым гостем форумов знакомств, но игривые обитательницы этих виртуальных борделей либо искали серьезных спутников, либо стремились продать свои ласки (что в данный момент времени представлялось невозможным), еще они могли оказаться тинейджерами, прячущими собственные комплексы за фотографиями отвязных порнодив, или извращенцами, заводящими знакомства с целью разыграть таких же мучающихся бессонницей одиночек. Самой ужасной категорией были девушки на позитиве –  они быль столь веселы и разговорчивы, что мысль о том, чтобы разделить с ними свое унылое настроение, отпадала сразу.
Форумы знакомств сменились порно-сайтами, которые я запивал (заедал?) валиумом. На некоторое время я снова нормализовал сон, благодаря то ли лекарству, то ли мастурбации. В любом случае выяснять причину не хотелось, поэтому чаще всего я совмещал оба эти метода. Потом сон пропал опять. Я бесцельно слонялся по квартире или по сети – до четырех-пяти утра. В конце концов квартира стала давить. Я стал выходить на улицу, сидеть на берегу Москвы-реки (летом) или в салоне машины (в остальное время года). Так происходило два-три раза в неделю. Удивительно – но я даже приноровился высыпаться за четыре часа.
Однажды я попытался написать книгу о своей жизни. Я включил компьютер, налил себе «Dewars», разложил по столу бумагу и ручки и закурил. В общем, вооружился, как мне казалось, всеми писательскими атрибутами. Через два часа книга о моей жизни была готова. Все, что я хотел сказать обществу, уместилось на четырех страницах…
Я подумывал купить собаку, которая могла бы оправдывать мои ночные прогулки. Но надобность в ней ничем не подтверждалась – за шесть месяцев такой жизни я ни разу не был встречен дома всполошенной моим отсутствием женой. Заспанные глаза, испуганное лицо, лихорадочные эсэмэски, звонки на мобильный: все приметы поведения испуганной женщины – были не про нее. Возможно, и к лучшему. Не покупать же в самом деле собаку?
Полная луна светила через кухонное окно, отражаясь в экране телевизора, стаканах на столе и уголке металлической рамы с картиной. Полнолуние всегда вселяло в меня смутную тревогу. Я подходил к окну, подолгу смотрел на луну, вглядывался в мутное свечение вокруг. Потом я начал открывать окно, словно так было лучше видно, хотя на самом деле, по ощущениям, я скорее слышал луну. И закрытое окно в данном случае играло роль регулятора громкости. Я где-то читал о том, что если долго смотреть на луну, якобы можно заработать шизофрению. Бред, правда?
Минут пятнадцать ушло на поиск подходящего видео. Кончив под аккомпанемент двух матросов ближневосточного типа, неартистично изображавших изнасилование неопытной, но почти не протестующей пассажирки корабля, я вспомнил Рифата. Отчаянно захотелось марихуаны. Валиум начал медленно растормаживать меня. Прихватив сигареты и паспорт, я отвалил на улицу. Было очень тихо, лишь где-то далеко проехала машина, потом раздался гулкий клич: «В России нет еще пока…». Должно быть, футбольные фанаты – или просто гопники. Что, в сущности, одно и то же.
Набережная была пуста, последние влюбленные освободили скамейки, а первые собаководы еще не вывели своих маленьких чудовищ оглашать окрестности визгливым лаем. Я спустился к набережной, сел на траву и закурил. В такие минуты хорошо слушать музыку, но плейер я с собой никогда не брал из боязни не услышать подкрадывающуюся шпану. Хотя, честно признаться, мои ночные трансы оглушали похлеще любой музыки. Да и ценных вещей у меня с собой не было. Чего, впрочем, шпана знать не могла…
«Тебе не приходило в голову, что твоя работа напоминает работу сотрудника call-центра»…
Господи, Витя Колпин, если бы ты знал, что приходит мне в голову последние несколько месяцев! Я гоню от себя эту паранойю, я заставляю себя думать о том, что жизнь циклична, и сейчас просто тяжелый момент переосмысления ценностей. На самом деле я все делаю верно, двигаюсь в правильном направлении, и потом, я знаю, время от времени всех посещают такие мысли. Но выяснять у знакомых или коллег, мучаются ли они такими же проблемами, задают ли себе те же вопросы, я не стал. Страх показаться неуспешным, или сомневающимся, или озабоченным чем-то, кроме карьеры или ипотеки, был сильнее, чем страх перед этими ночными диалогами с самим собой. В конце концов их никто, кроме меня, не слышит.
«Переосмысление ценностей». То еще выражение. Как и «движение в правильном направлении». Я хотел стать менеджером, и все шаги по карьерной лестнице показывали, что когда-нибудь я сменю тертые джинсы торгового представителя на корпоративный костюм сотрудника солидной компании. Так оно и вышло. Это и было движением в однажды выбранном правильном направлении? Какие же ценности я переосмыслил или заново обрел?
В семнадцать я мечтал стать депрессивной рок-звездой, в двадцать – прогрессивным диджеем, в двадцать два – гениальным журналистом. Каждое из этих устремлений вначале взрывало мой мозг, а затем очень быстро исчезало. Виной тому были не жизненные препоны, не недостаток таланта, не отсутствие единомышленников, не малая работоспособность. Мне не потребовалось испытывать судьбу или козни завистников, я не подвергал детальному анализу каждую из профессий на предмет будущих бонусов, я не переосмысливал свои жизненные ориентиры. Все было гораздо проще – я так и не сделал ни одного шага навстречу своей мечте, не предпринял ни одной попытки доказать, в первую очередь самому себе, что у меня получится.
Мне казалось, что будущее странным образом предопределено. Я отчего-то был уверен, что так же, как и мои родители, стану обычным служащим, обычным семьянином, обычным соседом. И ввиду этой жизненной определенности мечты о сцене, диджейском пульте или разбитой клавиатуре ноутбука казались мне по-юношески романтичными, или несерьезными, или просто глупыми. Судьба обычного  человека представлялась мне нормальной . Более того – единственно верной.
Я заканчивал институт, смотрел телевизор, встречался с девушками, употреблял легкие наркотики, посещал спортзал, смотрел кино, в меру пил, ходил на дискотеку, брал краткосрочные кредиты, менял компании – все это воспринималось мной как нечто временное – в ожидании настоящей  работы, настоящей  семьи, в общем – всего того – что сделает меня наконец обычным  человеком.
Теперь мне кажется, что все это время я занимался тем, что предпринимал всевозможные попытки для того, чтобы не состояться  ни на одном из жизненных поприщ. Как это теперь принято говорить – ввиду страха перед социальной ответственностью. Попросту говоря – ввиду страха.
В тридцать два года становится очень страшно. Если раньше ты подспудно  понимал, то теперь даже боишься произносить вслух слово состояться . Единственным твоим желанием становится желание попросту удержаться на плаву . Твое прошлое бессмысленно, а будущее погружено в черное болото фатальной неопределенности. Определенно лишь то, что в нем будут стрессы, переутомления, болезни, надвигающийся упадок потенции и проблемы с психикой. Плохие, но зато единственно твердые перспективы. Все твои дни становятся борьбой с дурными предзнаменованиями и депрессией нереализованности. В последней винить некого, ведь ты даже толком и не пытался.
А потом приходит страх. Он будит тебя по ночам, покрывает спину потом, когда ты стоишь в пробке, душит в конце рабочей недели, легонько постукивает по затылку во время тихих семейных праздников. Ты находишь его всюду – в старых фотографиях, в глазах друзей, в рекламных постерах пенсионных фондов, в вечерних новостях, в выписках по кредитным картам, в эсэмэс, сообщающем тебе, что вчера (в воскресенье) ты пропустил звонок от начальника (не смог подойти, да?), в зеркале, во время утреннего бритья. Он всюду – и кажется, это единственное, к чему ты по-настоящему привязался. Теперь ты даже не задаешь себе вопроса «зачем?» по отношению к своей жизни. Слишком очевиден ответ.
Я часто стал плакать по ночам. (Валиум? Переутомление? Переутомление, вызванное злоупотреблением валиумом?) Я разрывался между мыслями о невыполненном плане, страхе потерять работу, одиночестве, ролике с двумя матросами, насилующими блондинку, обрывками текстов «Nirvana», нарастающей тревоге, желтой луне, увольнении Колпина, «завтра опять на работу», о жене, которая должна бы заметить неладное, но что-то ей мешает. (Дом-2? Несостоявшаяся поездка в Турцию? Поиски работы?) Я не мог остановить себя, проваливаясь в пустоту, между осколками этих мыслей. Не мог собрать все воедино, потому что где-то на периферии сознания рождалась мысль попробовать что-то изменить.  Но осколков было так много, что они ее застилали. Или мысль была очень слабой. Или мне показалось?
Маленький человек плакал, сидя на маленьком, невытоптанном клочке травы, перед бетонным заграждением, за которым темнела стоячая вода Москвы-реки, делающей в этом месте плавный изгиб. С другого берега его трудно было бы заметить, если бы не огонек сигареты, который, казалось, последние полтора часа не угасал. Кое-где в домах еще горели окна, но никто не смотрел из них на улицу, и маленького человека не замечали. Целый город безразличных окон.
Знаете, иногда мне кажется, что в Москве-реке и не вода вовсе, а кисель. Если бросить в нее камень, всплеска практически не будет слышно. Только короткое «плюм». Я не уверен, что разбегутся круги, хотя это и против законов физики. Зато убежден, что даже звук упавшего в воду тела не привлечет ничьего внимания.
Я закурил последнюю сигарету, повертел головой по сторонам, нашел глазами луну, утерся рукавом джинсовой куртки, медленно поднялся и пошел домой. Вероятно, все будет хорошо. Точнее, я думаю о том, что в конце концов все будет хорошо. Эта последняя фаза моих ночных бдений самая тяжелая. За трехминутный путь домой я, как обычно, перебираю в голове самые лажовые мысли.
Я думаю о том, как же все так вышло. Откуда взялось это чертово «правильное направление», выражение, которое в последнее время стойко ассоциируется у меня с выражением «передел мечтаний». Неужели об этом я и мечтал в раннем детстве?! Ведь так не бывает, чтобы дети мечтали стать менеджерами. Все хотели быть космонавтами, или футболистами, или актерами, или учеными, или писателями на худой конец. Кто-то даже мечтал стать музыкантом или просто героем. Я уверен, что среди моих знакомых нет ни одного человека, который бы в детстве мечтал стать менеджером. Почему же мы тут оказались? Или теперь все по-другому? Что-то изменилось, а мы и не заметили?
Может быть, такой путь прочили нам наши родители? Нет, они и слова-то такого не знали. Они мечтали о том, что когда-нибудь у детей все будет хорошо. «Все будет хорошо» – это предсмертные слова моей матери. Именно тогда я понял весь кошмар это бессмысленной в своей простоте фразы. Что-то вроде «пока», или «увидимся», или «так получилось». Мы говорим их в надежде на то, что когда-то что-то изменится к лучшему, точно зная, что не изменится ничего. Или это вроде эстафетной палочки? И я, прежде чем закрыть глаза, тоже тихо скажу: «Все будет хорошо». Если найду кому сказать…
Уже дома, перед тем как улечься, я уселся за стол со стаканом воды в руке. Это тоже была часть моего ритуала. Остатки тревоги / передавшейся от луны шизофрении медленно освобождали мою голову. Почему когда я плачу, не идет дождь? Так не случилось ни разу. А мне хотелось бы, чтобы он пошел. Группа «A-ha» пела песню «Crying in the Rain», где была пошлая фраза типа: «raindrops fallen from heaven, to wash away my misery», зато сама песня была клевая, правда не их, а перепевка, я где-то об этом читал.
Я смотрел на фотографию с парусником. На ней ярко светило солнце, и море было слегка подернуто белыми бурунами. Вероятно, штиль, хотя я в этом и не разбираюсь. Очень красиво снято и стильно упаковано («ИКЕА», 1 260 рэ)…

Аудит мертвецов

Мозг – прекрасный орган. Он начинает работать в тот момент, когда вы встаете с постели утром, и не прекращает, пока не войдете в свой офис.
Роберт Фрост

7

Проблемы начались с того, что я дважды подряд не получил пятнадцати процентов своей зарплаты, так называемый «командный бонус». Стоит сказать, что зарплата у нас, как и везде, начислялась по-хитрому: теоретически я зарабатывал восемьдесят тысяч рублей (вау!), из которых двадцать пять составлял мой оклад, двадцать – базовая комиссия в случае выполнения плана, пятнадцать – премия за продвижение товаров определенной торговой группы (складывающаяся из суммы отгрузок и сложной системы баллов за «представленность на полках»; ее определял начальник отдела, и она часто выдавалась не полностью, а то и не выдавалась вовсе, ввиду «отрицательного коэффициента» – от самого этого определени я мистически веяло наебаловом). Восемь тысяч составлял директорский бонус (поощрение за личную самоотдачу) и двенадцать – «командный бонус», который ты получал в случае, если твой труд и умение работать в команде линейные коллеги оценивали положительно. Именно этот бонус дважды чудесным образом меня и обошел. Кто из коллег голосовал «за», а кто «против» выяснить не представлялось возможным. Пробовал сунуться в бухгалтерию, но там эта информация, ясное дело, не разглашалась. Разъяснилось все на тренинге, посвященном воспитанию командного духа, который проводился в конце июля в бывшем пионерлагере «Березка».

Я шел по бревну с закрытыми глазами, а мои коллеги шли рядом, страхуя меня, на случай, если оступлюсь. Дойдя до конца бревна я, следуя сценарию, открыл глаза, ласточкой прыгнул на руки коллег, но свалился на землю. Супервайзер сказал, что во мне проявилось «чрезмерное необоснованное лидерство» и «недоверие к команде», и поэтому я бессознательно прыгнул немного в сторону. Но я-то точно знал, что прыгал куда надо, просто эти два урода, Нестеров и Керимов, незаметно отступили назад и не особенно тянули ко мне руки. Вот такая у меня была команда. Кстати, за тренинг я получил бы один из самых высоких баллов, если бы не тот злополучный прыжок.
По окончании тренинга ко мне подошел Загорецкий и предложил вместе выпить пива. С командой. И несмотря на дикую обиду и злость я согласился.
В кафе, занимавшем весь второй этаж здания, похоже, в прошлом служившего сельским клубом, было многолюдно. За столиком у окна вяло перебрасывались словами Нестеров и Керимов. Захарову, Евдокимова и идиота не взяли, видно, они тоже «не в команде», отметил я.
Протискиваясь мимо барной стойки, которую облепила местная молодежь полууголовного вида, я случайно задел локтем парня лет двадцати, с цветной татуировкой на плече, который немедленно изрек: «Слы, ты чо!» – и еще что-то про глаза, которые надо бы разуть. Я последовал его совету, и вспоминая детство в спальных районах, набитых такими же фабричными пареньками, пристально посмотрел на него. Молодой человек, обладатель угреватой наружности и собачьего взгляда, который ему, должно быть, казался волчьим, попытался было вскинуться в ответ, но, оглядев меня, быстро сник. Чтобы совсем уж не ронять его реноме в глазах «пацанов», я тихо изрек: «Извини, отвлекся!» – давая ему пас «закрыть тему ровно». Чем он и не преминул воспользоваться, брякнув с деланной хрипотцой: «Да ладно, нормально все». На самом деле все было совсем не нормально, потому что по сценарию он должен был хватануть меня за грудки, и я уже примерялся к поллитровой пивной кружке, которая в следующий момент должна была обрушиться ему на голову, создав ощущение недосказанности у его дружков и выигрыш времени для меня. Но паренек не знал об этом, равно как и о том, что лагерная хрипотца в двадцать лет не появляется, сколько бы об этом ни пели юношеские рэп-исполнители. Будучи активным представителем поколения «МузТВ», весьма трудно сочетать в себе любовь к цветным татуировкам и Тимати с кодексом поведения уличной шпаны. Это работает на плохо освещенных улицах Жулебина, при наскоке на запозднившегося студента технического вуза, но сталкиваясь с и без того взвинченными психопатами, более известными как менеджеры среднего звена, подобная система ценностей разваливается, как шоколадное яйцо «Киндер-сюрприз». Впрочем, паренек всего этого не знал, и в этом незнании не было его вины, просто его родители сильно пили, а в современных ПТУ были совсем уж слабые трудовые программы.
Оказавшись за столом, я разнервничался еще сильнее. И дело было не в забытом дома ксанаксе, хотя и в нем тоже. Просто коллеги смотрели на меня как бы изучающе, чужими  глазами.
– По пиву? – нарушил общее молчание Керимов.
– Не люблю пива, – честно ответил я, а Нестеров хмыкнул, мол, «и пива он не пьет».
– Может, лучше водки? – поправился я.
– А пожалуй, что и так, – улыбнулся Загорецкий. – Еще бы еды заказать, – добавил он, глядя на Нестерова, отстраненно листающего меню.
Я был дико напряжен, напряжен до такой степени, что не особенно вникал в названия блюд. Какого черта они меня сюда пригласили? Явно не годовой бонус обсуждать! Ткнув наугад в меню, я выбрал какой-то салат и горячее, кажется мясо. Официантка, выслушав заказ, кивнула и исчезла. Через пару минут другой официант принес водки. Мы чокнулись. Нестеров неторопливо отламывал кусочки хлеба, кидал их в рот и сосредоточенно жевал, упорно глядя на меня. Глаза его блестели, видимо, графин с водкой не был первым на сегодняшнем столе.
– Ну и как тебе тренинг? – поинтересовался Керимов.
– Так… – Я пожал плечами. – Тренинг… никакой.
– Они все… никакие, – отвернувшись, добавил Нестеров.
– Ну почему же никакие! – Загорецкий казался единственным, кого беседа интересовала. – А как же командный дух? Два дня в отрыве от мегаполиса, вот где познается истинное чувство локтя, не так ли?
Лица коллег перекосила усмешка. Все молча выпили. Шапито.
– Как на сборах, – добавил Нестеров, – или как в армии. Вот в девяносто четвертом…
– Я тебя умоляю, давай без войны, а? – Загорецкий молитвенно сложил руки на груди.
– Саш, а ты раньше в таких мероприятиях участвовал? – лукаво подмигнул мне Керимов. – На предыдущей работе.
– Не участвовал. На предыдущей работе я был торговым представителем. Там командная игра ни к чему. Каждый сам за себя. Или за фирму.
– Ну, в целом так оно и есть. – Загорецкий снова налил. – Торговых представителей сплачивать – только портить. Выпьем?
– Сань, а тебе нравится тут работать? – Нестеров немного навис над столом.
– Прикольно, – кивнул я, – коллектив неплохой, начальство не самое злое. Продажи, конечно, тяжелая вещь, но… – Я выдержал паузу, чтобы сказать еще что-нибудь обтекаемое, но Керимов не дал мне договорить.
– …Но ты же справляешься, правда, Сань? Ты стараешься, и у тебя получается!
– А вы разве не стараетесь? – Я обвел их взглядом. – Это же нормально, или нет?
Принесли еду. Так, как это делают в сельских кабаках: все и сразу. На столе стало тесно от тарелок с салатами, закуской, горячим, бутылками с водой и стаканами с морсом. Зато пепельницу, заполненную окурками, официантка, конечно, не поменяла. Все начали шумно выражать свое неудовольствие по поводу перепутанных блюд: «Я рыбу не заказывал!», «А кто просил грибы?», «Это Керимов суп хотел, а не я!», «Записывать заказы надо, а не учить наизусть! Это не стихи». Водка тем временем разлилась по пустому желудку, приятно затуманила мозги, и кровь стала наполняться той отчаянной смелостью, с какой одни бросаются на вражеские танки, другие – на амбразуру пивного ларька, а третьи, самые забитые, составляют перечень накопившихся к обществу претензий.
– А ты что заказывал? – вырвал меня из подступившей эйфории Нестеров. – Она тебе все точно принесла?
– Я? … Не помню, – тихо признался я. – Да мне все равно, если честно. Берите мое, если хотите.
– Вот что командные тренинги с людями делают! – колхозным голосом заголосил Загорецкий. – Какое удивительное самопожертвование! Разделить с товарищами последний кусок… чего, кстати? Это у тебя «Оливье»?
– Хорошо сидим, – широко улыбнулся Керимов, чем ввел меня в состояние бешенства. Выдерживать паузу дольше не имело смысла.
– Чуваки, а скажите честно, неужели так трудно было поймать меня с бревна? – Я пристально посмотрел на Нестерова.
– Опа! – Он вытаращил глаза. – Под маской овцы таился лев!
– А ты не пробовал писать сатирические рассказы по мотивам советских кинокомедий? У тебя получится, – еще больше разозлился я.
– Рассказы? – Нестеров побагровел. Видимо, сам того не зная, я попал в больное место.
– Обидеть писателя может каждый, да, Леш? – Загорецкий откинулся на спинку стула и захохотал: – Шутка, шутка! Саш, Нестеров у нас не просто талантливый менеджер, он еще и короткую прозу в интернете ваяет.
– И чо? – набычился было Нестеров, но тут же сник, видимо опасаясь еще более иронического продолжения. – Пишу, нельзя, что ли? Ты вот марки собираешь, Керимов проституток покупает, а я пишу!
– А ты не покупаешь? – обиделся Керимов. – Тебе будто они бесплатно дают!
– У Леши красивая жена, – продолжал ржать Загорецкий. – А главное, – проза, проза, проза!
Оказавшись в водовороте этих привычных подколок, я растерял всю свою агрессию. Внимательно наблюдая за их словесной пикировкой, я думал о том, что, в общем, они неплохие ребята, мои коллеги. И дался мне этот гребаный тренинг вместе с бревном?! Обида потихоньку уходила, уступая место расслабленному состоянию. В конце концов, может, я сам не туда прыгнул? Случайно.
– Слушай, Саш, – внезапно прервал этот водевиль Загорецкий, – а тебе нравится то, чем ты занимаешься?
– Тебя на самом деле прикалывает рвать задницу на фашистские знаки ради плана, выкладки и всей этой херни? – снова навис над столом Нестеров.
– Или ты думаешь, тебя за это в должности повысят? – Керимов медленно ввинтил сигарету в пепельницу. – Так вроде и повышать-то некуда!
– Или ты надеешься, что за твое рвение тебе более легкий и прибыльный сектор отдадут? Но ведь в том, что у тебя все получается, не твоя заслуга, а твоего предшественника, Громова.
– Ты же очень стараешься, да, Саш?
– Ты же не можешь позволить себе расслабиться?
Я затравленно переводил взгляд с одного на другого.
Дружеской иронии и след простыл. На меня смотрели три пары глаз с красными прожилками, полные усталости и вместе с тем напора. На лицах читалось явное желание побыстрее с этим  покончить. Они в самом деле были командой. Зондеркомандой.
– А вы разве не стараетесь?
Пауза.
– У нас с вами разные задачи, что ли?
Пауза.
– Ребят, я чего-то не совсем понимаю…
Очень долгая пауза.
– Скажи, Исаев, а тебе не приходило в голову: как так получается, – Нестеров слегка склонил голову набок и начал постукивать пальцами по столу, – все стараются, а план выполняют только двое, ты и Евдокимов. Остальные, мы то есть, проработавшие в компании по пять лет, выходит дело, бездари! Сидели-сидели, тут пришел новый чувак, отличный парень – Саша Исаев, и показал всем, как надо работать.
– Не в том дело, просто… я думал, что…
– …Что в мире существует только две неоспоримых книги – Библия и «Зеленая книга» нашей компании? – Загорецкий налил себе, игнорируя мой стакан. – Ведь если руководством назначен галстук – его надо носить, а если назначен план – его надо выполнять. И так до конца дней, пока смерть вас не разлучит. Тебя и компанию. Или, может, Господь сначала создал «Империю Детства», а потом, в качестве рынка сбыта, остальное население Земли?
– Знаешь, дружище, если посмотреть на тебя со стороны, приходишь к выводу, – Керимов понизил голос, – что ты не человек, а помесь бультерьера с киборгом – торговым представителем.
– Я что-то не понимаю, вы что, позвали меня нотации читать? – Я снова начал заводиться. – Бультерьера с киборгом, говорите? Наверное, так! А вы, в таком случае, похожи на помесь плюшевой панды с химкинской блядью!
– Как образно! – присвистнул Загорецкий.
– Дай закончить, эстет! – перебил я его. – Вы сидите здесь долгие годы, и я не виноват в том, что у вас началось ожирение мозга. Что вам лень лишний раз оторваться от стула, чтобы что-то сделать! А я ношусь по городу десять часов на дню! Мы с Евдокимовым одни план выполняем, вы подумайте! Мы вам мешаем, что ли? Или вы и вправду бездари? А если так, вас надо уволить к чертям и набрать других людей, менее ленивых. Но вас не увольняют, потому что вы целыми днями лижете задницу Львову – ты, Нестеров, и ты, Загорецкий, и даже ты, Керимов, это у вас называется корпоративной этикой! А в конце месяца вы, не зная чем меня задеть, мелко гадите, ставя минусы в листе «командного бонуса». Вы же «нормальная команда», правда? Вы думаете, я ради этих грошей пойду к вам на поклон? Я скорее догоню свой плевок, ублюдки!
Я встал, чуть не опрокинув стол, и спиной почувствовал заинтересованные взгляды окружающих. Хотелось выплеснуть остаток водки кому-нибудь в лицо, но вместо этого я тихо поинтересовался:
– Кстати, Нестеров, а тебе не западло бегать Львову за сигаретами? Вроде сам не куришь. Или ты курьер на аутсорсинге? Или это у вас часть командной игры?
Загорецкий и Керимов вопросительно посмотрели на коллегу. Нестеров встал, глаза его налились кровью:
– Пошли на улицу, щенок, я тебе объясню, кто за чем бегает! – Он попытался дотянуться до меня рукой, но Загорецкий треснул ему по кисти, встал сам и жестом остановил меня:
– Брейк, брейк, партнеры!
«Почему партнеры?» – пронеслось у меня. Мне показалось, что Нестерова это обращение тоже удивило. Во всяком случае результат был достигнут: мы сели.
– Саш, ты не злись! – мягко продолжил Загорецкий. – Вот ты сказал, что носишься по десять часов, так? А зачем тебе все это?
– Мне, кажется, за это деньги платят, – съязвил я. – Понимаешь, у меня как-то не получается жить без денег. А у тебя?
– И у меня, – согласно кивнул он.
– Исаеву не просто деньги нужны, он карьеру делает! – не унимался Нестеров.
– Я тебя прошу! – повернулся к нему Керимов.
– А если и делаю, что в этом плохого? – с вызовом ответил я.
– Да ничего, – пожал плечами Загорецкий, как бы разговаривая с самим собой, – просто, понимаешь… некоторые вещи – совсем не то, чем кажутся на первый взгляд… Ты ведь читаешь отчеты о состоянии рынка? Не те, внутренние, а нормальные, какие мы тебе раз в месяц перебрасываем?
– Читаю, – насупился я.
– Плохо читаешь, – хмыкнул Керимов. – По данным компании, наш рынок растет на три с половиной процента. По внешним данным – на полтора-два. Ты не думал, почему наш план зафиксирован на уровне четырех с половиной?
– Я тоже сомневался, – не дал мне ответить Загорецкий. – Четыре года назад сомневался, три года назад сомневался. А потом перестал. Я нашел удивительную зависимость – каждые полпроцента перевыполненного плана на конец года дают повышение плана на два процента в следующем. Нехилая математика, да? Казалось бы, есть рост рынка, есть объективные показатели: сезонность, популярность продукта, человеческий фактор. У нас над этим целый отдел маркетинга работает. Данные предоставляют в любом разрезе. А в начале каждого года план всегда равен четырем с половиной – пяти процентам прироста к предыдущему.
– Короче, плановый показатель изначально сильно завышен, и вытянуть годовой план могут только отдельно взятые камикадзе, как ты. Но и они быстро перегорают, – согласно кивнул Керимов.
– Все рассчитано как при марш-броске, – глухо продолжил Нестеров. – На морально-волевом усилии. Вся торговая система строится на винтиках, которые ценой своего хилого здоровья изо всех сил стараются соответствовать критериям, которые задает Система. Но винтики ломаются, и на их место устанавливают новые.
– У нас есть аналитики. У нас есть данные фокус-групп. У нас есть репрезентативная выборка. – Керимов дирижировал в такт своей речи. – Одни товары продаются хуже, другие лучше – но плановые цифры создаются по одной формуле: с потолка. Кстати, Саш, тебя когда-нибудь вызывали на обсуждение твоих отчетов?
– Не помню… точно не вызывали.
– А ты свои отчеты никогда в мусорном ведре в секретариате не видел? Минут через двадцать после предоставления? Они иногда забывают сразу уничтожить.
– У них и так работы хватает, чего с макулатурой возиться! – Нестеров закашлялся. – Девчонок можно понять…
– Стоп! – Я вытянул руку перед собой. – Но существуют же годовые бонусы, бонусы за перевыполнение плана. Если мы все вместе добиваемся результата, то…
– Он еще не сталкивался с реальностью, в которой отдел «как одно целое добивается общей цели». – Загорецкий отломил фильтр у сигареты. – Твоя зарплата конечна, Саша. Корпорация не может позволить себе платить сотрудникам бесконечно много . Ты свою комиссионную «сетку» дальше второй страницы смотрел? Там, где, «в случае перевыполнения месячного плана более чем на пятнадцать процентов, комиссия начисляется за первые семь процентов перевыполнения. За остальное достижение вместо комиссии выплачивается единовременный бонус по усмотрению руководства».
– Ну у тебя и память! – присвистнул Нестеров.
– Было время выучить… Это условие не сразу появилось, а пару лет назад, когда руководство окончательно потеряло связь с реальностью, а управленцы вдруг решили, что их подчиненные живут лучше, чем они.
– Послушайте! – поморщился я. – Перевыполнить план на пятнадцать процентов все равно нереально!
– У Громова пару раз было. Получал за это вымпел от коммерческого. А ему, вот незадача, – Керимов сплюнул, – тоже деньги были нужны. У него мать болела. А ему вымпел. Или путевку в Турцию. На одно лицо. – Он отчеканил каждое слово и взмахом руки позвал официантку. Повисла пауза.
– Кстати, не знаешь, мать его еще жива? – поинтересовался Нестеров у Загорецкого. И не дожидаясь ответа подхватил: – Громову несказанно повезло, он с девчонкой из бухгалтерии общался… близко. И та ему слила расчет зарплаты Львова.
– И там миллионы и миллиарды? – невесело поинтересовался я.
– Чтобы долго тебя не грузить, скажу, что единственные, кто получает премию, существенную премию в случае выполнения и перевыполнения годового плана – руководители департаментов. Там еще много чего интересного было – рекомендации распределения личных планов для менеджеров, составление плана по продвижению торговых групп (ты никогда не думал, почему подсчет бонуса за них такой запутанный?), компенсации при экономии департаментом представительских расходов, бонусы за выполнение поставленных задач сокращенным штатом. У тебя, кстати, недокомплект в отделе?
– Угу, – кивнул я.
– И набор новых сотрудников не подписывают, да? Какая несправедливость! Но ты не переживай, Саш, Львову надо дачу достраивать – отсутствие штатной единицы, при выполнении задач, – плюс сто долларов.
– Сейчас это кончится – повалят новички. У него уже земля под ногами горит, – осклабился Керимов.
– Ну, он реально напрягся. – Нестеров понизил голос. – Предложение войны с «соседями» – это же чистая подстава! Случись чего, он скажет, что впервые слышит и никаких распоряжений на этот счет не давал.
– Это трудно вычислить. Всегда можно списать на дебилов-«торгашей».
– А если кто-то из них стукнет?
– Кому? Нам ? – Керимов расхохотался.
– А если мы?.. – Видимо, водка еще не окончательно растворила сознание Нестерова, и он запнулся.
– Ребят, а раньше по-другому было? – Я понуро подпер голову рукой. – Два, три года назад? Мне в агентстве говорили, что наша компания – одна из самых щедрых на рынке.
– Была, Саш, была! Но приходят новые управляющие, а у них ведь тоже дачи, машины…
– Слушайте, – вернулся в реальность молчавший Загорецкий, – помните, как мы после корпоратива два года назад поехали в «Измайлово», к Громову?
– Когда ты шторы поджег? – заржал Нестеров.
– Весело было! Громов был клевый чувак. И сектор вспахал, как конь, повезло тебе, Исаев.
– А куда он делся? Уволился? – спросил я.
Стол умер. Принесли водки, но мне пить уже не хотелось. Моя слепая вера в высшую справедливость, корпоративную семью и чувство локтя таяла, как плохое мороженое. Во рту стало кисло. При мысли о зарплате Львова моя будущая карьера на миг заблистала всеми красками и в то же мгновение рухнула, рассыпалась как мираж. Путь, который я прошел, и путь, который, как мне виделось прежде, предстояло пройти, оказался большим кругом. Он начинался с бетонной стены и ею же заканчивался. Я машинально налил себе водки и выпил, не чувствуя вкуса. Кто-то придвинул тарелку с соленьями, в которую я, впрочем, вилкой так и не попал.
– Морально… недокомплект… бред какой-то, – под нос бубнил я. – Послушайте, но … это же бардак! Получается, что все делается методом катка, так?
– Это и есть система, Саш, – Загорецкий обезоруживающе улыбнулся. – Если Львов не будет катком, на его место придет другой.
– А катки надо смазывать, – пошевелил пальцами Нестеров, чтобы было ясно, о какой смазке речь. – Иначе они перестают укатывать. Или сами себе смазку ищут.
– Не все в нашей славной организации определяется «командным бонусом». – Загорецкий достал из кармана конверт. – Вот твои «срезанные» два месяца, чтобы ты не думал, что мы жлобы.
– Это точно, – кивнул Нестеров и наполнил стаканы, пролив добрую часть водки на стол. – Пошла вода в Иркутск?
– Ненавижу эту гадость! – Загорецкий поморщился. – Последний раз.
– А зачем тогда водку брали? – спросил я.
– Ты же от пива отказался! – возопил Керимов.
– Это мы в демократию играли. Хотели быть ближе к народу, то есть к тебе. – Загорецкий отправил в рот большой кусок хлеба. – Ифдерфки ковпо, тьфу, издержки корпоративной этики. Лицемерие. Деланная открытость – ничего, скоро привыкнешь. Расходимся?
Керимов отправился в туалет, Нестеров встал, надел пиджак и, подмигнув мне, заключил:
– Хороший ты парень, Сашка, только необстрелянный еще. Ты в начале следующего месяца заходи. Кофе попьем, в ресторан сходим, поговорим, как выполнять месячный план, какую линию держать. А из-за бонусов не переживай, образуется. Ладно, бывайте. Господи, какой же гадюшник! – На прощание он оглядел зал. – Сто лет в таких не был.
Мы остались вдвоем с Загорецким.
– Послушай, а почему для этого разговора вы выбрали именно меня?
– Остальные не в теме.
– Так и я вроде не в теме. То, что рваться незачем, я понял. А дальше-то что?
– Держать фронт. Мы твердим Львову про отрицательный рыночный тренд, а судя по твоим и Евдокимова результатам это не так. Значит, для Львова отрицательный тренд – это мы четверо. Надеюсь, ты исправишь статистику. Хотя, повторюсь, это твой выбор.
– Но нас же всех выгонят отсюда!
– Нас? А в поле кто пойдет? Львов? Или твои «животные» нас заменят? Знаешь, сколько времени искали человека на твою позицию? Год и два месяца. Врубаешься? У них ничего не останется, как понизить план и еще бонус за это заплатить. Нестеров про бонусы не соврал, есть… альтернативные источники финансирования. Не дергайся, думаю, Львову недолго осталось. А там, глядишь, всех управленцев поменяют. Ну я погнал…
– Погоди, один вопрос. А что с Громовым-то стало?
– Он был вроде тебя. Веселый, дерзкий, неунывающий. О таких говорят: душа компании. Но в одно прекрасное утро он надел, как обычно, белую рубашку, костюм, корпоративный галстук, почистил ботинки. Потом лег в ванну, закатал рукава и вскрыл себе вены. Методично. Так, чтобы не откачали. Он же медицинский заканчивал… а секретаршам эсэмэски отправил. Предупредил, что опоздает. Такая история.
Я почувствовал, как холодеет спина. Мне почему-то припомнился клип «Пинк Флойд»: там люди маршируют по планке, падая в конце в мясорубку и превращаясь в фарш…

Я остался один. Впервые за лето пошел сильный дождь, я сидел за столиком и смотрел, как порывы ветра бросают в окно пригорошни капель с таким звуком, будто кто-то со всей силы хлещет по стеклу веником из тысячи жестких прутьев. Так продолжалось какое-то время, а потом все стихло, но буквально через минуту ливень встал сплошной стеной. Потоки воды быстро сбегали по стеклу, оставляя после себя влажные дорожки, и мне показалось это очень красивым, и еще напрашивалась аналогия со слезами, но она была столь очевидной и столь пошлой, что я отвернулся от окна. За столиками сидели компании людей и просто пары, и еще группы подвыпивших мужиков, похожих на водителей маршруток, а на самом деле – продавцов сотовых телефонов. И у всех были такие глаза, что я чуть было не подумал, будто они вдруг испытали тот же сентиментальный порыв, что и я.
Словно и они смотрели на окна, туда, где потоки дождя бежали и бежали вниз по стеклам, и им тоже казалось, будто дождь никогда не кончится. А в кафе стало как-то особенно тепло и даже… уютно, что ли?
Но тут я заметил, что на выходе стоят две промо-девушки, одетые шотландками (шотландцами?), и предлагают гостям две кружки пива по цене одной. И при этом тараторят что-то про возможность выиграть автомобиль, поездку в Турцию или зажигалку (что всегда приятно), и стало совершенно очевидно, что дождь, веник из жестких прутьев и прочая чепуха никого здесь не интересуют, и все смотрят на девушек, не на окна. И я почему-то подумал, как было бы клево купить домой такие большие пивные кружки и приглашать друзей на пивные вечеринки, со всем сопутствующим стаффом: воблой, солеными орешками, чипсами и прочим пролетарским дерьмом. А потом можно было бы смотреть футбол или пойти в бильярдную, или… Но я не пью пива, не люблю футбол, да и друзей, с которыми можно было бы устроить такие посиделки, у меня не осталось. А если бы я решил сейчас купить эти гребаные кружки и принести домой, жена тотчас нашла бы их неподходящими по дизайну к кухонной мебели или просто уродливыми…

8

Я стал гораздо больше времени проводить в офисе, и жизнь его обитателей, с которой я прежде близко не соприкасался, открылась мне во всей ее пленительной красоте. Я и не подозревал, насколько разнообразной и увлекательной она может быть: внутри этого болота царило поистине броуновское движение. Как сказал один известный биолог, указывая на мертвые пески Сахары: «И там, внутри, есть жизнь!»
Наблюдая за коллегами, которые каждое утро твердой поступью двигались к центральному входу, глядя на одинаковые безэмоциональные лица, выражавшие лишь легкое превосходство над прохожими, трудно было предположить, что эти люди способны разыгрывать полные драматизма спектакли.
Здесь царили сложно выстроенные интриги, поражавшие числом вовлеченных в них людей и изощренностью, но главное – мелочностью целей. Борьба шла не за кресла заместителей директоров, не за пост руководителя направлений, все было гораздо острее. Боролись за новую кофеварку, за то, кто сядет у окна, на освободившееся место, мстили коварному хозушнику, купившему неудобные стулья. Месяцами, с упорством, как на поединке за мировую шахматную корону, отдел внутренней логистики выстраивал многоходовые комбинации, чтобы подставить отдел логистики внешней, – в отместку за накладную, содержавшую неточную информацию, которая полгода назад попала в документооборот. Секретарши с наблюдательностью Рихарда Зорге выслеживали неуловимого ТКНЧ (того, кто не моет чашки), и эта охота на офисного Бэтмена продолжалась буквально годами.
Все звенья компании, должные, согласно здравому смыслу, работать в тесном сотрудничестве, страшно враждовали меж собой. Сейлс воевал с маркетингом, внутренняя логистика с внешней, финансы с бухгалтерией, водители с грузчиками, склад с таможней. Единственной нейтральной стороной была столовая, да и то потому, что обслуживала несколько организаций. Мы находились в состоянии перманентной войны враждующих лагерей, состав которых менялся ежедневно: сегодняшние враги завтра оказывались лучшими друзьями. Все зависело от того, против кого дружить.
Атмосфера всеобщего недоверия подогревалась сплетнями. Офис жил ими. Сплетни – вот единственная информация, она же – двигатель торговли. Они обсуждались всюду: в курилках, в столовой, по дороге на работу и с работы. Казалось, каждый из сотрудников живет тем, чтобы опровергнуть самый гнусный слух о себе и придумать более мерзкий – про соседа. Пик обсуждений приходился на период после тренинга или очередного корпоратива. В промежутках мы забавляли себя новостями, высосанными из пальца. Замначальника департамента HR рассказывал, как встретил в клубе на вечеринке двух ребят из отдела сертификации в состоянии сильного наркотического опьянения. «Сертификатчики» в ответ говорили, что убежали из клуба от стыда, который испытали при виде это пьяного в хлам замначальника. Позже выяснилось, что обе стороны посещали в тот день разные клубы.
Еще одной живительной струей в нашем коллективе была зависть. Во «враги», «выскочки», «стукачи» или «аферисты» можно было попасть за считанные секунды. Причиной тому мог послужить успешно проведенный в квартире ремонт, выплаченный кредит, покупка кособокой дачки, новый костюм, здоровый цвет лица, беременность, излишняя сексуальность, стиль одежды.
Стоит ли говорить, что покупка новой машины была «расстрельной» статьей. Хорошим тоном считалось, скромно потупив глаза, шепотом рассказать, что, по слухам, в СБ пришло письмо, где в красках расписаны преступные деяния сотрудника такого-то. «Кто эту информацию мог слить – ума не приложу», – обычно завершал свою новость рассказчик. А анонимки на коллег писали почти все. Это считалось если не must, то уж точно хорошим тоном.
Особняком стояла тема секса. Если посчитать сотрудников, которым посчастливилось быть партнерами трех самых обсуждаемых девушек нашего этажа, то получалось, что за последний месяц они только и делали, что совокуплялись. Причем на офисной кухне (во всяком случае многие  их там практически ежедневно видели). Старые любовницы «топов» мочили молодых, тогда как сами «топы» грезили о том, чтобы поскорее избавиться и от тех, и от других. Изредка случались служебные романы, перераставшие в браки. А еще время от времени браки распадались – или супруги менялись партнерами внутри компании. По моим прогнозам, года через два наша компания могла бы стать на самом деле «одной большой семьей». Я ждал, когда же наш HR выступит с инициативой записывать детей сотрудников в члены коллектива с момента рождения. Как дворян в пажеский корпус…
С момента того памятного разговора с коллегами я многому научился. Приняв новые правила игры, я действительно стал членом команды, и подобно истинно современной спортивной команде мы играли только договорные матчи. Наши выступления на собраниях у Львова уже через пару недель превратились в настоящие спектакли. Непосвященный, если бы ему представилась возможность увидеть видеозапись одного такого совещания, поразился бы, как артистично разные люди демонстрируют руководителю свое собственное, уникальное видение  ситуации, неся одну и ту же ахинею, но используя различные примеры и ухитряясь не повторяться в речевых оборотах, зато подкреплять свое вранье кипами графиков и сводных таблиц, дополненных цифрами, которые, как известно любому аналитику, что дышло – куда повернешь, туда и вышло. Из всех наших выступлений и отчетов следовало только одно – такого слаженного коллектива, работающего по восемнадцать часов в сутки, нет ни у одного из конкурентов (которые, как следовало из диаграммы, вообще были на грани банкротства). А эффективности наших появлений в поле, тотальному контролю подчиненных, молниеносности промо-акций, повергающих противников в пыль, могла бы позавидовать любая армия. Да, мы могли бы работать лучше, на чем настаиваете вы, товарищ Львов. Но лучше уже некуда. А невыполнение плана продаж – не наша вина, но следствие ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА РЫНОЧНОГО ТРЕНДА (презентация). Об этом же свидетельствует и процент прироста, который у всех членов команды менеджеров практически одинаков (сводная таблица, графики).
Мы виртуозно научились представлять свое безделье адской работой. Я никогда не подозревал в себе такой талант к очковтирательству. Через месяц такой работы я мог практически без подготовки составить презентацию о состоянии любого рынка – от игрушек до мясо-молочной продукции – только меняй названия продуктов, да цифры в Power Point. Особенно хорошо у меня бы получился раздел «человеческий фактор», благо балбесы работают везде одинаковые и применяют они одни и те же схемы и методы продаж. Мои отчеты о проделанной за неделю работе можно было бы издать отдельной книгой, настолько красочны, многословны и бессодержательны они были – лучше, чем любой образчик современной беллетристики.
Ну а в те редкие моменты, когда нас припирали к стенке, из наших карманов мгновенно извлекался джокер – бестолковые, слабо подготовленные и низкооплачиваемые подчиненные. Именно они, бездарные идиоты, пропускают тренинги по продажам или забывают полученную на них бесценную информацию на следующий же день. Плохо работают с клиентами, совсем не занимаются сокращением дебиторской задолженности, игнорируют акции по продвижению брендов, предлагаемые отделом маркетинга (кто вам сказал, что это мы им говорим: «Да забейте вы на этот тупой отдел маркетинга»?). А главное, сами они – безынициативные тупицы. Но что делать? Мы так мало им платим, а уволь их – придут еще менее толковые…
Иногда мы, конечно, подправляли настроение Львову, чье лицо с каждым днем все больше серело. Мы все же не давали ему окончательно слиться с офисными стенами. Когда чувствовали, что частота, на которой верещит начальник, выше обычной, а следовательно, жопа, в которую он в этом месяце погружается, гораздо глубже, мы снисходили до того, чтобы в последнюю неделю увеличить темпы продаж или сбор долгов. У каждого менеджера по продажам есть в запасе magic clients, которые после твоего слезного звонка/совместной выпивки/дружеского стимулирования готовы сделать дополнительные заказы или договориться со своей бухгалтерией перевести тебе деньги. Но поступая так мы помнили, что баловать такими подарками руководство следует не более одного раза в квартал. Нет ничего хуже, когда люди привыкают к сюрпризам, не правда ли? Они начинают воспринимать это как должное (диаграмма, показывающая изменение эмоционального фона руководства).
Если какие-нибудь чистые душой и помыслами люди наивно полагают, что при таком ведении дел комиссия, составлявшая львиную долю нашей зарплаты, стремительно таяла, а значит, собственная бездеятельность ощутимо била по нашим карманам, вынужден их расстроить. Конечно, сокращение бонусов из-за невыполнения поставленных задач первое время активно использовалось Львовым, чтобы подстегнуть обнаглевшую шайку менеджерья. Но работало это весьма слабо, и только первое время.
Чем глубже я врастал корнями в среду своих коллег, тем больше поражался количеству возможностей компенсировать потери бонусов и приумножить собственные доходы. Если в первые месяцы своей работы в компании я удивлялся несоответствию оплаты труда и образа жизни, который ведут мои коллеги, то теперь уже удивлялся их скромности в тратах, зная финансовые возможности каждого. Исходя из содержимого пухлых конвертов, которые еженедельно делились на всех (исключая Евдокимова и Захарову), они были просто аскетами. При этом я подозревал, что есть еще и иные конверты, доступные только «большому жюри» (Нестерову и Загорецкому).
Впервые получив из рук Загорецкого скрученные в шайбу наличные и пересчитав их прямо в машине, на бензоколонке, я покрылся потом, ожидая, что вечером у собственного подъезда меня непременно примет СБ. Там оказалось чуть меньше четверти моей месячной зарплаты. Впоследствии я никогда уже не реагировал на аналогичные ситуации столь остро. Левые бабки стали привычной статьей дохода. Теперь я планировал семейный бюджет, в котором они даже стали доминировать, и искренне досадовал в периоды, когда «шайбы» худели.
Мы воровали безбожно. Весь поток наличных, выделяемых на подкуп работников магазинов, товароведов, рыночных торговцев, бухгалтеров, на стимулирование ответственных за выкладку товара на полках, на денежные призы участникам акции «лучший продавец» или «лучшая торговая точка» бессовестно дербанился. Причем если раньше пятьдесят процентов этих денег доходили до адресатов, то теперь они не видели и сорока. Мы не гнушались ничем. Когда денежные призы стали потихоньку заменять довольно дорогой бытовой техникой и сотовыми телефонами, Нестеров начал сбывать их через свою сестру, работавшую в одной из сетей электроники, покупая взамен в качестве подарков всякое дешевое дерьмо. Разница от сделок обнаруживалась потом в еженедельных конвертах. Те, кто думает, что современные менеджеры в свободное время зарабатывают на разнице между курсом покупки и курсом продажи акций на «Forex», могут прямо сейчас выйти покурить. Наш «Форекс» был гораздо более эффективным, а главное, в сто раз более стабильным. Вершиной надувательства, первым местом хит-парада воров я лично считаю комбинацию, провернутую Керимовым в сотрудничестве с отделом маркетинга и одной туристической компанией – когда клиенты – победители акции «лучший продавец кукол», выиграли поездки на уикенд в Рим (по бумагам), а по факту отчалили в Анталию. Чувствуете размах?
Когда Старостин как-то рассказал о своей поездке к дяде в Белоруссию, о скудости тамошних прилавков, отсутствии лайт-боксов и жидкокристаллических дисплеев, мы улыбнулись. Когда он добавил, что его дядя имеет долю на одном из потребительских рынков не то Минска, не то Пинска, мы насторожились. Стоит ли говорить, что мы не могли позволить покупателям из братской Белоруссии долее посещать столь серые торговые точки? Схема склад компании – «Газель» с рекламной продукцией – автобус дяди Егора заработала. Теперь мы, а не РАО ЕЭС, несли в соседнюю республику тепло и свет.
Иногда случались ревизии. Каждого менеджера вызывали в отдел маркетинга, а потом в бухгалтерию, чтобы он озвучил собственные отчеты о расходовании «левых» денег. Как же я волновался на первой такой проверке! Три дня изучал копии собственных бумаг, чтобы, не дай бог, не перепутать Валю с Черкизовского рынка с Вагитом из Свиблово. Я выучил наизусть дни недели, по которым отдавал «откаты», завел блокнот, куда все переписал, чтобы имитировать тотальный контроль расходования средств. Я паниковал. Я совещался с ребятами, взывал к их совести, предлагая не воровать у клиентов более двадцати процентов. В ответ они, дружески похлопывали меня по плечу и стократно заверяли в том, что очной ставки ни с Валей, ни с Вагитом не будет, а даже если бы и была, участники следственного эксперимента никогда не подтвердят получение даже одного рубля, ибо так же крысят эти деньги у своих хозяев. И я успокоился. А пройдя первую проверку, которая на самом деле свелась к ленивой беседе, я вообще перестал переживать. Что происходило с деньгами, никого не интересовало. Или проверяющие сами были в доле у Нестерова. Но это было уже не моей головной болью.
Еще мы сбывали на рынках списанную, неликвидную продукцию, подготовленную к уничтожению. Всяких безглазых мишек и кукол с оторванными руками. Рыночные продавцы уверяли, что их неплохо покупают в регионах детские дома. В детали я не вникал. Для нас-то неликвид был сущей мелочью. Это было как будто даже и не воровство.
В общем, к началу сентября моя жизнь в компании окончательно наладилась. Стабильное расписание, подготовленные под копирку отчеты, налаженный быт, цифры продаж «не хуже, чем у других», редкая нервотрепка у руководства, хорошие отношения в коллективе. Первые ступени пирамиды Маслоу были пройдены. Оставалось сделать шаг выше и начать думать о душе и будущих целях. А вот с этим были проблемы. Душа, вовлеченная в рутину воровства и безделья, начинала потихоньку протестовать и требовать изменений. Не получая их – она впадала в депрессию и тоску, от которой конверты уже не спасали. Целей не было вообще. Я было пытался поинтересоваться, как с этим справляются коллеги, но ничего вразумительного в ответ не услышал. Казалось, все здесь были движимы одной целью – хоть как-то убить время.

Мы сидим впятером: Нестеров, Загорецкий, Керимов, Старостин и я. За последние сорок минут никто никому не сказал ни слова. Старостин пытается распечатать многостраничный документ, Нестеров, высунув кончик языка, что-то торопливо набирает, громко стуча по клавиатуре. Загорецкий увлечен «стратегией». Он пристально смотрит на монитор, и, прежде чем отправить в битву очередной отряд орков (или кого там еще), выдерживает долгую паузу, отвернувшись к окну. Саундтреком к этой войне миров служит его же бормотание:
– Ага. Ну конечно. Можно подумать, ты умнее человека. Да, да, да. Сейчас, погоди, дебил. Вот как вырубишь тот лес и близлежащие ресурсы кончатся, тогда и посмотрим, у кого ЕБИТДА длиннее. Что ты говоришь! Маги-хуяги, а скорпионов слева ты не ждешь? Ага, ага. Горим. Ах, ты, сука какая, у тебя тут еще три юнита стоят. Отступаем, ребята! Отступление – еще не капитуляция. Башню взял? Да и хер с тобой. Не ожидал? На! На! Ага, а то я, человек с двумя незаконченными высшими образованиями тебя не просчитал. Я сейчас тебе такой железный кулак Манштейна организую, погоди!
И все в таком духе. Потом Загорецкий умолкает, и пенал снова погружается в тишину. Слышно лишь, как за стенками монотонно жужжат принтеры, утробно урчат ксероксы, по коридорам перемещаются люди, треща по мобильникам, изредка в секретариате пищит факс, и постоянно звонят и звонят телефоны. Кажется, трубки никто вообще не снимает. Мы же дисциплинированные сотрудники, мы не можем себе позволить не подходить к служебным телефонам, ведь «каждый звонок так важен для нас». Именно поэтому мы часов с десяти утра синхронно снимаем трубки, которые и лежат рядом с аппаратами.
Иногда кто-то предлагает:
– Пойдем, пожрем?
И все согласно кивают или утвердительно мычат, но проходит еще час, и никто никуда не идет.
Мимо моего окна пролетела ворона, а за ней другая, потом еще и еще, и их скольжение настолько изумляет меня, что я зову посмотреть на эти воздушные салки остальных. И мы минут сорок обсуждаем, какого черта они летают тут по кругу? У них что, брачные игры? Или погоня за добычей? Но вороны – не орлы, и не охотятся в воздухе. И вообще, интересно – это те же самые вороны пролетают каждый раз или другие?
После того как кружок орнитологов заканчивает свою работу, я возвращаюсь в интернет и переписываюсь на «Одноклассниках» с друзьями, и с друзьями моих друзей, и с участниками форума «Кино», который засасывает меня все в новые и новые ветки. И я уже не пойму, кому отвечаю и кто отвечает мне, впрочем, для всех собравшихся там это не так уж важно.
В какой-то момент Старостин говорит:
– У меня принтер сдох.
А Керимов неторопливо собирает со стола вещи, складывает в портфель и сообщает присутствующим:
– Ну, мужики, я, наверное, поехал, – таким голосом, будто сломанный принтер Старостина является для него отмашкой, чтобы сегодня закончить пораньше. И все согласно кивают, а я поднимаю руку вверх и машу, даже не глядя в его сторону.
И тут Загорецкий, как бы ни у кого конкретно не интересуясь, говорит:
– Интересно, а кто-нибудь дрочил хоть раз в офисе?
И все дружно поворачиваются в его сторону и видят, как на его мониторе перекачанный негр с совершенно отсутствующим лицом трахает какую-то латинос. И Нестеров интересуется, это компакт-диск или Загорецкий с сисадмином договорился. А Керимов так же неторопливо вытаскивает вещи из портфеля и раскладывает их на столе. Загорецкий повторяет вопрос, и я зачем-то отвечаю:
– Я лично нет.
– А ты с какой целью интересуешься? – прищурившись, уточняет Нестеров.
– Да просто так, – пожимает плечами Загорецкий. – А ты, что ли, пробовал?
– Ничего я не пробовал, – морщится Нестеров, будто разговор идет о поедании экскрементов, – просто…
– Пробовал! – хихикает Загорецкий. – По голосу чувствую, пробовал! Не красней, чего в этом такого?
– Да ни черта я не краснею! – возмущается Нестеров, хотя Загорецкий в его сторону даже не повернулся и потому не мог увидеть, покраснел он или нет.
– А у меня принтер сдох, – откуда-то снизу говорит Старостин.
И я опять возвращаюсь к «Одноклассникам», отвечаю невпопад на сообщения, потом смотрю в окно, но вороны больше не пролетают. И кто-то снова предлагает пойти пожрать, на что все дружно соглашаются гортанным «угу», но с мест никто не встает. И на часах уже четыре, и ничего не происходит, ничего не происходит.
– А у меня принтер сдох, – обреченно выдыхает Старостин. Он сидит на полу и листает какой-то автомобильный журнал. И Керимов снова собирает портфель и снова прощается. Я поднимаю руку вверх, растопыриваю пальцы, но уже не машу.
– Сука! – внезапно орет Нестеров, вскакивая со своего стула. – Тварь! Ненавижу! Все, я не могу больше, не могу, не могу!!! – Он начинает бегать по комнате, вздымать руки в воздух и материться – Я его два часа писал, а он, сука, не сохранился!! Нормально?! Блядский компьютер, блядская программа, блядский отчет, блядский офис! – На лице Нестерова проступают красные пятна, рот перекошен от злости, он орет все громче. – Блядский офис!
– А у меня тоже принтер сдох, – поднимает на него глаза Старостин.
– Да пошел ты со своим принтером! – орет Нестеров так, что Старостин выпускает из рук журнал, Нестеров же подбегает к принтеру и лупит по нему с размаха ногой, после чего на дисплее загорается: «Готов».
Возвращение принтера к жизни волшебным образом действует на Нестерова. Он замирает и, склонив голову, слушает, как аппарат начинает урчать, что-то вращая внутри себя.
– Нестеров, а зачем ты дрочил на работе? – меланхолично спрашивает Загорецкий. – Это у тебя такая сексуальная фантазия или просто так? А кого ты при этом представлял? Захарову? Ленку из секретариата или кого?
– Ты достал, понял?! – снова включает громкую связь Нестеров. – Чего ты ко мне пристал?! Чего тебе надо? Тебе напарник нужен? Смотришь свою порнуху – и смотри! – Нестеров делает угрожающее лицо и даже шагает по направлению к Загорецкому, но потом вдруг продолжает орать: – Меня этот отчет достал! Мне надоело писать эту галиматью! Я два часа убил, а теперь все заново делать, и ты еще со своими идиотскими вопросами!
– Да ладно тебе, – все так же меланхолично продолжает Загорецкий. – Я на прошлой неделе за всех писал, Исаев две недели назад, потом Керимов. Если хочешь, давай опять каждый сам за себя будет писать. Только в чем смысл?
– Давай я тебе помогу, – предлагает Керимов. – Возьмем прошлый отчет, я тебе буду диктовать, а ты писать!
– Давай, – быстро соглашается Нестеров.
– Я тоже могу помочь, – отзывается Загорецкий. – Я могу графу «новые продукты конкурентов» придумать. Пишите: на прилавках «Ашана» появились новые ростовые куклы серии «Литтл Шахид». При нажатии кнопки «в кал», кукла слезает с прилавка, перемещается по залу, сама находит наибольшее скопление народа (сенсорные датчики), выбирает наиболее удобную позицию и взрывается, обдавая окружающих дерьмом. После взрыва голова куклы с вмонтированным MP3 плеером сообщает изумленной публике, что в подобное дерьмо превратится планета, если человечество не задумается всерьез над проблемой озоновых дыр. И слоган: «Гринпис – Правоверная Суть Природы».
Нестеров картинно хлопает в ладоши, я искренне хохочу, Керимов напоминает Томми Ли Джонса в роли «Мистера Двуличие»: одна половина лица смеется, вторая сохраняет серьезный вид.
– Он опять сдох, – напоминает о своем присутствии Старостин.
– Какой ужас! – не выдерживаю я.
Снова тишина. И ничего не происходит. За стенами пенала сводный хор оргтехники исполняет финал болеро Равеля. Аппараты смолкают один за другим. Сначала стихают мобильники, потом затыкается ксерокс, после него прекращают жужжать принтеры. И только телефоны продолжают звонить и звонить. С самого утра к нам никто не заходит. Может, в действительности нас здесь нет? Мы спим в своих кроватях и видим один и тот же сон? Или это один и тот же сон видит нас?
Солнце зацепилось за недостроенную крышу одного из небоскребов Москва-Сити, и подрагивает, стремясь вырваться и зайти за горизонт. А сумерки уже начинают опускаться на город, но наблюдая, как солнце не может вырваться из цепких рук творения господина Полонского, притормаживают. Но процесс все же пошел, и на несколько минут создается странное впечатление, будто солнце продолжает светить в ночи, видимо там, на небе, тоже проблемы «коммуникации», и «несогласованность», и «отсутствие доверия в команде». В конце концов на город наконец опускается темнота, и Новый Арбат покрывается стройными рядами смазанных красных огней.
Через двадцать минут мы с Загорецким уже в лифте, и с нами едут две молодые девчонки из бухгалтерии, которые обсуждают гибель грузчика компании в результате несчастного случая. И одна из них страдальчески говорит:
– Парню всего двадцать шесть!
– Какой ужас!
– И не говори!
– Компания собирается оказать семье матпомощь, представляешь?
– Интересно, как они ее проведут? Или сначала перечислят, а мы потом ломай голову, каким кварталом закрывать?
– Это в мае случилось? – уточняет вторая.
– Ага. Всего двадцать шесть, представляешь?!
– А мне отдел кадров сообщает об этом только в сентябре, представляешь!
– А я ему уже отпускные начислила, представляешь? И с кого их теперь вычитать буду? С отдела кадров?
– А как это потом проводить?
Обе, хором:
– Кошмар!!!
Лифт наконец тренькает, останавливается и выпускает нас наружу. Мы оказываемся на улице, доходим до стоянки, курим, вяло обсуждаем ничего не значащие события, и тут Загорецкий достает из кармана косяк и предлагает:
– Будешь?
– А то! – живо откликаюсь я, хотя марихуану пробовал до этого всего пару раз.
Мы раскуриваемся. Сладковатый дым обволакивает мои мозги, моментально расслабляет мышцы и заставляет прищуриться, чтобы лучше видеть окружающий мир.
– Как же я устал! – тихо говорю я.
– Это всегда так, от безделья, – согласно кивает Загорецкий.
– Неужели все компании так устроены?! – Я затягиваюсь и тут же захлебываюсь глубоким кашлем.
– Давай добью, а то задохнешься.
– Мы же ничего не создаем! Мы ничего не производим, ничего не растим, ничего не добываем. А нас, средний класс, считают самым динамичным и энергичным.
– Вроде того. Базовый элемент. – Загорецкий достает из своей машины бутылку воды, делает два больших глотка и передает мне.
– Но если убрать всех нас, ничего не изменится. Никто не умрет с голода, заводы не встанут, поля продолжат давать урожай, маршрутки и метро – возить людей. Даже доллар не упадет. От нас нет вообще никакого толка!
– Здрасте, – ухмыляется Загорецкий, – а кто все это покупает? Может, мы ничего не производим, но зато являемся основными потребителями, потому как у тех, кто производит, нет ровным счетом никакой возможности это купить. Убери нас – кто будет рынком сбыта?
– Херня какая-то. – Я почесал затылок. – Всей нашей массе платят немалые деньги только для того, чтобы мы потребляли? А если те, кто производит, в один прекрасный момент устанут от нашего бесконечного праздника живота и просекут фишку?
– Не надо было курить так много, – укоризненно кивнул Загорецкий. – Понимаешь… если те, кто производит, просекут, как ты говоришь, фишку, ровно через секунду те, кто нам зарплату платит, заставят их производить свои товары еще дешевле. Чтобы больше не задумывались и не просекали. А заодно и о нас позаботятся: сделают наши зарплаты меньше, мотивируя это кризисом перепроизводства и намечающимся обвалом фондового рынка.
– И что тогда? – вылупил я глаза, лихорадочно пытаясь сложить из опаленных косяком кирпичей Загорецкого домик мировой экономики.
– Когда рынок пугают грядущими обвалами, он валится реально. Летит к чертовой матери. И начинается тотальная экономия, секвестр, сокращение производства и прочее. Нефть стремительно теряет в цене, увлекая за собой твои, Исаев, несбывшиеся мечты об ипотеке, смене машины и покупке восьмой пары ботинок. – Говоря это, Загорецкий почему-то указал на колеса моей машины. – И тогда ты, Саш, начинаешь задумываться, что жизнь в целом неплохая была, и офис ничего, и начальник клевый. А главное – обостренное чувство социальной несправедливости пропадает. Начинаешь отчаянно любить страну, улицу и родную проходную, «что в люди вывела тебя». Только поздно уже – наступает мировой финансовый кризис, понял?
– Понял, – кивнул я, чувствуя, что не отпускает. – Только как может нефть упасть, не врубаюсь. Почему?
– А потому, что одни продают метр недвижимости по двадцать пять тысяч долларов, а другие анашу в тридцать два года курить не умеют, угу?
– Угу, – обиделся я. – Чего наезжаешь, ведь сам предложил!
– Я не наезжаю, я стараюсь до тебя донести, что если ты такой справедливый – иди на завод, если умный – в Думу, а если стал менеджером – потребляй и не пизди о социальных противоречиях. Такой вот живой, человеческий дискурс получается. Кстати, через пару дней в департаменте внутренний аудит начнется. Нестерову я уже сказал.
– Внутренний аудит? – застыл я с растопыренными пальцами и непонимающим лицом.
– Ну да. Оценка общего состояния дел. В продажах, бюджетах, откатах и прочем. – Загорецкий состроил жеманную рожу. – Не понимаешь?
– Не… не очень, – выдавил я. Но где-то там, на периферии сознания, уже стремительно отпустило. И отпустило не по-доброму. Загорецкий сказал злые слова, которые очистившийся от каннабиатов участок сознания понял очень хорошо. «Вас будут ловить за руку. Тебя, чувак, будут ловить». – А мы же… надо же… договориться.
– Вот завтра, на свежую голову, и поговорим в кол-лек-ти-ве, – отчеканил он. – А пока по мобильному старайся поменьше говорить.
Мы попрощались. Я сел в автомобиль, положил руки на баранку и еще долго смотрел вверх, туда, где на куполе нашего здания был укреплен медвежонок, логотип компании. Мне казалось, он качается на ветру и подмигивает мне одним глазом. А второй глаз у медвежонка закрыт и слезится (наверняка с подсветкой что-то не то). Ему грустно оттого, что в его, медвежонкиной конторе, работают такие тупари, как я. Я ему подмигнул. В ответ вокруг его головы разлилось зеленое свечение.
Отпускало. Ветер гонял по тротуарам начавшую опадать листву. «Мне не вырваться. Мне ничего не изменить. Никому ничего не изменить, – думал я. – Так все устроено не нами. И ничего тут не поделаешь». Причина падения цен на нефть меня больше не интересовала, равно как и мировой кризис. А чувство собственной бесполезности не уходило. Была в словах Загорецкого какая-то недосказанность. Будто он прервал наш разговор на самом интересном месте, понимая, что я не готов. Или сам не все знает. Впрочем, это ничего не меняло. Мы – герои своего времени. Супергерои из комиксов, ставшие обертками жвачки, что дарят на Новый год своим клиентам крупные компании. Мы никогда не исчезнем. Нас не убить. Нам не вырваться. Нам ничего не изменить. Стоит просто смириться. Таков порядок вещей.
А теперь еще этот чертов внутренний аудит. Проверка. Расследование. Бррр. Надо заканчивать с этими гребаными откатами. А еще лучше валить. Но куда? Куда глаза глядят?.. Я включил радио и медленно тронулся.

I’m on the roll, I’m on the roll.
This time, —

завывал Том Йорк, —

I feel, my luck could change…
Kill me Sara, kill me again, with love…
It’s gonna be a glorious day,
So, pull me out off the air crash,
Pull me out – off the like
‘Cos I’m your superhero
And we‘re standing on the edge…

А потом понеслись пронзительные рифы, а вслед за «Радиохед» потекли новости, и я выключил радио. Не могу сказать, что тогда-то мой мозг отключился, скорее наоборот. Я перестал замечать момент, когда он включается. Я приехал домой. Я приехал.

9

Аудиторы объявились в понедельник, ровно в десять. Их было трое, два мужчины лет сорока и девушка, годов двадцати пяти. Одеты они были в строгие темные костюмы, мужчины несли в руках портфели, девушка – элегантную папку подмышкой. Представились, попросили три свободных стула, достали документы, неторопливо огляделись в нашем пенале. В их плавных движениях сквозила уверенность и всезнание. В глазах отражалось превосходство, как у палача перед жертвой. Возможно, тогда я все это воспринял излишне художественно, из-за страха быть пойманным, а может быть, все именно так и выглядело. Во всяком случае, мне они показались героями «Матрицы», сошедшими с экрана. Умеющими все, даже летать. За «Нео» у них был Алик Воперович. Он носил темные кудри, дымчатые очки, и его можно было принять за двоюродного брата альтиста Башмета. Только вот если Алик и собирался на чем-то играть, то явно не на альте.
Алик был заместителем финансового директора корпорации и по совместительству внутренним аудитором. Он был дотошным, въедливым и скрупулезным, каким аудитор и должен быть. Ходила легенда о том, будто Алик продолжает начислять проценты по кредитам и пени двум грузчикам, которые имели неосторожность умереть, не расплатившись с компанией. Поскольку ни семей, ни родственников, ни имущества умершие не имели, вернуть кредит компания не смогла бы ни при каких обстоятельствах. А вот по адским калькуляциям Воперовича получалось, что уже через три года задолженность трупов достигла десяти тысяч долларов на каждого, что втрое превышало взятый ими кредит.
Говорили, будто прежде он был хирургом, но впоследствии выбрал для своей карьеры иной путь. Когда случилось его первое знакомство с финансовыми потоками, я не знаю. Может, во время одной из операций он случайно отрезал пациенту уши и выгодно продал их на обувную фабрику? Исходя из истории с наживаловом на мертвецах, такой сценарий казался мне вполне правдоподобным. Он был хороший парень, этот Алик, и отличный специалист.
– Ну что, поработаем? – спросил он бодрым голосом, проникновенно глядя на нас сквозь стекла очков.
– Угу, – вяло замычали мы.
– Мои коллеги, – кивнул он в сторону «Морфиуса» и «Тринити», – будут задавать вам вопросы и испрашивать разные документы. Степень допуска у них полная, посему вам не нужно каждый раз получать разрешение на предоставление информации у вашего руководства.
– Угу, – повторно исполнили мы.
– А если у кого есть сомнения в полномочиях, вот приказ генерального директора о проведении внутреннего аудита. – Он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его, помахал перед нами и убрал обратно. – Тут все написано. Число. Подпись.
Что именно там было написано, рассмотреть никому не удалось, но подавляющий эффект был достигнут. Повисла пауза, во время которой он внимательно нас изучал. Я ожидал, что сейчас он скажет что-то вроде: «Хорошо ли вы меня слышите, бандерлоги?» – но вместо этого он изрек:
– Я пойду с начальником вашим общаться. Вы уж тут постарайтесь моих коллег не обижать, хорошо?
Мы снова что-то промычали, а «Нео» встал, дошел до двери, собрался было ее открыть, но повернулся и тихим, я бы даже сказал ласковым голосом продолжил:
– А кто будет моих коллег обижать, у того удержим из зарплаты. Ну, вы это, кажется, уже и без меня поняли.
И ушел. А мы остались. Девушка не дала нам опомниться:
– Коллеги! На этой неделе нам понадобятся следующие сведения за полгода: о продажах по каждому клиенту, о дебиторской задолженности, о выплаченных бюджетах, о прочих, – она подчеркнула это слово, – материальных  средствах. Вы записываете? Лучше бы вам записать. Также копии ваших еженедельных отчетов, контактные персоны ваших клиентов, их телефоны. Пока все. На следующей неделе мы будем говорить с вашими подчиненными, распорядитесь, чтобы у них были готовы соответствующие документы.
– Все эти данные у нас, разумеется, есть. Но нам бы хотелось, чтобы вы их, так сказать, озвучили. С копиями в руках. Вдруг в бухгалтерии или маркетинге что потерялось? – добавил мужчина.
– Пиздец… – прошептал кто-то у меня за спиной.
– Мы начинаем работать с завтрашнего дня. Прошу всех отменить рабочие визиты и подготовить упомянутые документы. График собеседования будет предоставлен завтра не позднее одиннадцати утра. Вопросы? – Она поправила волосы и откинулась в кресле. Она была невероятно, как-то по-животному сексуальна.
– Вопросов нет, мэм, – ответил за всех Загорецкий. – Будет исполнено, мэм!!!
– Служили в американской армии? – улыбнулась она. – Завтра с вас и начнем…

После ухода этих зверей мы собрались было устроить экстренный сходняк, но нас вызвал Львов. В его кабинете было душно: кондиционер работал, как всегда, но липкий страх, источаемый Львовым, его паника, вытеснили из помещения воздух.
Он вещал около часа. Говорил, что все это не просто так (а мы-то думали, что просто), что внутренний аудит вызван низкими показателями продаж в департаменте, неоправданно высокими бюджетными затратами, непомерно раздутым штатом и всеобщим разгильдяйством. И все это устроили мы. И мы, конечно, понесем за это заслуженную ответственность (только после вас, сэр), если не выправим ситуацию в течение двух недель. А выправить нужно было следующее: сократить зарплату персоналу, а также бюджеты и «откаты», увеличить собираемость дебиторской задолженности, уволить «тех, кто тормозит весь коллектив» (он прямо так и выразился, как завуч в школе) и привести НАКОНЕЦ, МАТЬ ВАШУ, В ПОРЯДОК… ситуацию в отделе. Вот.
Наоравшись, он сел, снял галстук, выпил стакан воды и сменил тональность. Оказалось, что, несмотря на все, «что мы тут устроили», мы – его команда, и он будет бороться за нас перед вышестоящим руководством. Для него де это вопрос чести. Он столько с нами прошел, столько побед одержал, и мы вместе столько побед еще одержим (ты искренне в это веришь, Львов?), но сейчас нужно собраться. Показать им, что нет повода для недоверия, что мы по-прежнему – один из лучших департаментов корпорации. А временные трудности – только временные. В общем, он в нас верит, он нас никогда не предаст, и мы им всем еще покажем (что?)!
Закончил Львов тем, что продиктовал номер своего мобильного, по которому с ним можно связаться в любое время суток по вопросам внутреннего аудита и вообще по любым вопросам: «Мне, – сказал, – теперь не до сна». Вот такой пафосный финал…
– Интересно, где он-то пиздит? – спросил Нестеров, подняв глаза к потолку.
– Мне кажется, он просто боится кресло потерять, – предположил я.
– Неа, не верю. То есть и это тоже, но воровство с его стороны имеет место. – Нестеров почесал затылок. – Казалось бы, вроде все источники перекрыты. А выходит, что и нет…
Комизм ситуации был в том, что говорить это должен был Львов. Про Нестерова, например. Но я даже не улыбнулся.
«Планерку» свою мы устроили в кафе, за три квартала от офиса. Я, Загорецкий, Нестеров, Керимов и Старостин. За обсуждением провели три часа, практически без алкоголя, если не считать пива. Кажется, пепельницы успевали доверху наполняться окурками еще в полете, пока официантка меняла одни на другие. Решено было начать с безжалостного мочилова мерчандайзеров.
– Для начала сократим зарплату, а кто будет выеживаться, уволим, – предложил Керимов.
– У меня в отделе одна сучка новенькая, – задумчиво проговорил Нестеров. – Я к ней и так и эдак. Ни в какую. Стерва. Вот с нее сокращение оплаты труда и начну…
– Кто про что, а ты… – помотал головой Загорецкий. – Ты не про телок рассуждай, а думай, как перед аудиторами общую стратегию держать.
– Я только про это и думаю! – обиделся Нестеров. – Эта просто… под горячую руку попала.
– Может, пока внутренний аудит идет, не будем откаты «пилить»? – робко предложил я.
– А что будем делать? Клиентов порадуем неожиданно возросшими бонусами? – разозлился Загорецкий. – Или «попиленное» обратно в бухгалтерию понесем?
– Тоже мне, придумал! – хмыкнул Керимов.
– Не о том рассуждаем. – Загорецкий почесал нос. – Главная стратегия аудиторов – поймать несостыковки в отчетах наших и бухгалтерских.
– А если я копию свою не найду? – спросил Керимов. – Я их не обязан за все годы хранить!
– Ты обязан хранить отчеты за текущий год, – спокойно сказал Загорецкий. – А тебя спросили данные за полгода. Если какой-то отчет потерялся, не страшно. Пробивать начнут на другом.
– На чем? – Я поежился.
– На том, что, например, в бухгалтерии какой-то отчет пропал. Поэтому показывайте все, даже если не спросят. Надо демонстрировать готовность к сотрудничеству.
– Как в суде, – сказал куда-то под стол Нестеров.
– Ага. Стандартный трюк. «А вот мы тут еще отчетик нашли, а у вас такого нет? Есть? А что же вы нам не показали?» И понесется душа в рай.
– Интересно, встречные проверки будут? – Керимов потер виски.
– Каким образом? Поедут в твои гипермаркеты выяснять у товароведов, сколько ты им на самом деле приносишь? – Загорецкий рассмеялся. – У них опыта в этом еще меньше, чем у бухгалтерии или маркетинга. Да и времени займет не один месяц.
– А если выборочно? – не унимался Керимов.
– Слушай, если выборочно спросят твою Ольгу Петровну, и она скажет, что вместо косаря в месяц ты ей пятьсот приносишь, ты попал. Устраивает такой ответ?
– Да ладно тебе кошмарить! – Нестеров очень нервничал.
– Я не кошмарю. Я пытаюсь настроить вас на то, что это простая формальность, а вы бздите! – Загорецкий начал злиться, видно и сам боялся.
– А Евдокимов с Захаровой не сдадут? – подал голос Старостин.
– Ну если ты им ничего не рассказывал и не отщипывал от своих денег, – не выдержал я.
– Я? Нет, конечно! – Старостин опустил глаза.
– Ну-ка, ну-ка! – Нестеров развернулся к нему. – Старостин, ты деньги с ними делил? Или по пьяни проболтался? Или у тебя с Захаровой гешефт?
– Да отстаньте вы! Нет у меня никакого ге… как ты сказал?
– Ты, Старостин, можешь ничего не говорить. – Загорецкий смотрел на него в упор. – Но если ты, пномпень, участвовал с этими чижиками в своих схемах, то и отвечать будешь вместе с ними. Из нас никто за тебя не впишется. Был уговор: информация и схемы из нашего круга не уходят.
– Да не уходят, не уходят! – хрипло ответил Старостин. Большего в тот вечер от него добиться не удалось.
– Да, первый раз такое дело. – Керимов сидел, втянув голову в плечи. – Мужики, если честно, страшновато…
– Если с таким видом пойдешь на встречу к аудиторам, считай, раскололся! – Нестеров похлопал его по плечу.
– Так, хорош! Мы сейчас друг друга так накрутим, что в понедельник все с повинной явимся. – Загорецкий встал из-за стола. – Запомните: они не профессионалы торговли, они финансисты. Ловить будут цифры, механизмов никто не знает.
– Надеюсь, – хмыкнул Нестеров.
– Ребят, а увольнять людей все равно придется, – напоследок бросил Керимов. – Надо прошерстить по отделам и избавиться от самых строптивых или тех, кто может о чем-то догадываться.
Следующие три недели, пока шел аудит, превратились в сущий ад. На пятый этаж, в финансы, нас вызывали по два раза в день – утром и вечером. Каждый такой вызов воспринимался как прелюдия к увольнению. Мы провожали друг друга, как безнадежные больные провожают соседа по палате за результатом последнего анализа. Львова мы практически не видели, каждый день он проводил в многочасовых беседах с Аликом. Лишь изредка дверь кабинета Львова открывалась, чтобы пропустить секретаршу, несущую очередную чашку кофе или стакан воды. Лица секретарш были преисполнены готовности : немедленно осудить «бывшего начальника», если бы за секунды, проведенные в кабинете, их уши уловили фразу, звучащую как приговор; и немедленно поддержать, скажи Воперович что-то вроде «я и не сомневался, что в вашем департаменте все в порядке». Мы следили за их лицами как за барометром грядущих перемен, но ничего определенного они не выражали. Это означало лишь одно – копать будут дальше и глубже.
За первую неделю, после встречных проверок, аудит выявил, что несколько мерчандайзеров, один из которых работал в моем отделе, регулярно «занимали» деньги из выручки. Забирая наличные у клиента, они клали деньги в карман, превращая того в злостного неплательщика. Через несколько месяцев клиент наконец «расплачивался», и история повторялась уже с другой торговой точкой. Иногда деньги возвращались постепенно, частями, чтобы у менеджеров не было оснований останавливать отгрузку товара. Честно говоря, мы крайне редко прибегали к такой мере: план требовал увеличения продаж, а долго расплачивающиеся клиенты никого не удивляли. Финансовая дисциплина в лесу российской торговли была редким зверем.
Вторая неделя принесла новости о том, что двое подчиненных Евдокимова восемь месяцев подряд отгружали товар с максимальной скидкой в павильоны, которые, согласно карте клиента, принадлежали крупной розничной сети. На самом деле хозяевами торговых точек были родственники этих ушлых ребят. И в общем, платили павильоны исправно, но никаких скидок, а уж тем более квартальных бонусов таким клиентам не полагалось. Стоит ли говорить, что подобные открытия еще больше распаляли проверяющих, убеждая их в правоте подозрений. К середине месяца аудиторы уже общались с нами как с потенциальными уголовниками. «Ну что, еще пара дней, и документы на тебя пойдут в СБ». Эта угроза не озвучивалась, но каждый раз подчеркивалась визуально. Аббревиатура «СБ» звучала в хлопке папки с отчетами, в скрипе ручки, которой аудитор заполнял свои формы, в визге выезжающих ящиков его стола. Особенно четко она слышалась при перелистывании кассовых ордеров на получение наличных: эсбэ, эсбэ, эсбэ, эсбэ, – шуршали листы…
Но все это были цветочки. Признаться, сначала мы не оценили всю степень въедливости аудиторов, поэтому теперь с каждым днем и каждым подобным случаем паника возрастала. Мы завели себе вторые сотовые, зарегистрированные на знакомых, чтобы вечерами выяснять друг у друга, «как прошло», всякий раз трепеща в ожидании долгой паузы и ответа: «пиздец»…
Следствием такого прессинга стало всеобщее недоверие. Каждый боялся, что сосед не выдержит, сломается, обложенный ворохом доказательств, во всем признается и завалит команду. За обедом мы отрабатывали возможные варианты вопросов, шерстили свои клиентские базы в поисках тонких мест, проводили разъяснительные беседы с менеджерами, увольняли неблагонадежных и способных к воровству. Последних нам, жуликам, было особенно жалко. Стоит сказать, что аудиторы были несколько удивлены начавшимися сокращениями в департаменте. Проснувшаяся у Львова тяга к экономии и сокращению штатов лишь подчеркивала, что дела здесь творятся мутные. Он было опомнился и призвал нас не воспринимать его слова буквально, не проводить сокращение издержек такой ценой и остановить процесс, чтобы не нагнетать панику, но куда там! Об издержках тут никто и не думал, мы просто спасали свои шкуры. В результате наших трусливых репрессий на улице оказалось девять человек из пяти отделов. Я уволил двоих, и это не вызвало у меня даже минутной жалости – так я был испуган.
Дошло до того, что мы уговорили кладовщика, отвечавшего за «белорусскую схему» уйти в отпуск. Его стенания и ссылки на «не сезон» и «нет денег» были подкреплены угрозами грядущего увольнения за воровство и некоторым количеством наличных. В общем, мы закрывали явки, жгли документы, меняли пароли. Сдается мне, надави они на нас еще больше, мы начали бы убивать свидетелей, забивая их до смерти резиновыми наборами «Молодой штангист» или «Ученик столяра».
Страх довел нас до того, что мы постоянно держались вместе, чтобы никто не ускользал из поля зрения. В рабочее время мы почти всегда находились в офисе, после работы зависали в барах, кафе, клубах и дискотеках. Даже на выходные мы слонялись по городу или оседали в кабаках как группа попавших на пересдачу студентов. Пили очень много, перестав замечать, когда заканчивается обед и начинается ужин. Малые и средние дозы алкоголя практически не брали. Если бы не вызовы к аудиторам, мы пили бы и днем на работе, ну а по вечерам мы уже привычно доставали «Dewars» из нижнего, заваленного барахлом ящика стола. Вначале я делал это максимально скрытно, но продолжись проверка еще хотя бы месяц, допускаю, что перестал бы стесняться окружающих. В одно прекрасное утро я поймал себя на том, что путаю утреннее похмелье с депрессией. Я чувствовал себя, как скомканная простыня, пропитанная тревожным потом паникера…
Вследствие начинающегося алкоголизма наши забавы становились все более и более быдланскими. Мы вплотную приблизились к отдающей шизофренией офисной формулировке «мы умеем весело работать и весело отдыхать». Наша компания трижды дралась в боулингах (один раз пришлось откупаться от ментов), дважды мы были выставлены из бара, потому что Нестеров и Керимов нажрались как сволочи и требовали игравшую там группу немедленно пустить их на сцену, поскольку, как им казалось, люди для того только и пришли в бар, чтобы послушать, как эти две свиньи исполнят композицию Розенбаума «Черный тюльпан».
Начались коллективные пятничные поездки на «тихие дискотеки», где с легкой руки и под присмотром лихорадочно дрожавших глаз Загорецкого мы начали нюхать кокаин и исступленно дергаться с вставленными в уши «стрекозами», транслирующими бит твоего личного плейера. Я всегда удивлялся тому, каким образом окружающим, каждый из которых слушал свою собственную мелодию, удавалось так синхронно попадать в ритм моей. Или подобная слаженность достигалась исключительно за счет стимуляторов? Или эти танцы глухих просто казались мне синхронными? Меня хватило на два раза, каждый из которых заканчивался рвотой и дикой головной болью по утрам. «Слабые сосуды», – объяснял Загорецкий. По воскресеньям Нестеров ввел добрую традицию ездить в сауну с проститутками. Мы все делали вопреки здравому смыслу: вместо того чтобы экономить в преддверии увольнения, мы отчаянно просерали деньги, словно своими бездумными тратами пытались избавиться от злой кармы аудита. Мы действительно стали одной семьей. Семьей, в которой все друг от друга дико устали.
Апофеозом нашего побега от реальности стали посещения караоке. Тогда еще только-только входили в моду Live-караоке-бары, где можно было спеть песню-другую вместе с оцифрованной 3D копией своего кумира. «Тридэшки» создавались весьма точные. Они двигались у микрофона почти как живые, открывали рот, попадая в слова, в общем – техника будущего. Live-бары стали самым популярным местом досуга офисного планктона. Ну, где еще можно было вживую спеть «Звезду по имени солнце» вместе с ожившим Витей Цоем, а потом сказать подружке: «Мне еще в институте говорили, что я лучше него пою». С «тридэшками» фотографировались в обнимку, стараясь положить руку на плечо кумира так, чтобы не попасть под луч проектора, строя при этом идиотские рожи или делая вид, будто суют в руку подрагивающей модели сто рублей. На такие представления люди ходили как на концерты, а чтобы выступить на сцене – записывались в очередь за недели вперед. Live-бары перешли на круглосуточный режим работы, и это стало настоящим бичом работодателей. Клерки проводили там столько же времени, сколько водители маршруток или «бомбилы» проводят в залах игровых автоматов. И все удовольствие – сотка баксов за песню. На каждую мечту найдется свой Mastercard, человеческая глупость – бесценна.
В один из вечеров Нестеров, договорившись со знакомым барменом, купил втридорога право спеть три песни с Михаилом Кругом. Сначала этот офисный шансонье выжрал практически в одно лицо бутылку водки, потом безуспешно пытался склеить все женское население бара – от девушек у стойки до тетки, протиравшей полы. Потом взгромоздился на сцену, где под свист и улюлюканье толпы, которое он принял за аплодисменты, нон-стопом прохрипел «Владимирский централ» и «Жиган-Лимон», а на третьей песне, проорав: «Нас ждут с тобой дороги – Париж и Лондон строгий!», забыв, что Круг ненастоящий, полез с ним целоваться…
А когда этого нетрезвого «группи» оттащили от электронного кумира, он вернулся за стол, уронил голову на руки, минут двадцать спал, потом поднял голову, оглядел нас безумными глазами и весьма трезвым голосом сказал:
– Мужики, я предлагаю сдаться…
– Что? – не понял я.
– Нужно пойти к Вопировичу и признаться, – продолжил Нестеров. – Повинную голову меч не сечет.
– Добровольное признание смягчит срок, – похлопал его по плечу Загорецкий и опрокинул стакан виски.
– Я сдаваться не пойду, – заерзал Старостин, – я не пойду, вы как хотите. Что хотите, то и делайте, я не пойду.
– Да погоди ты тараторить, черт! – Керимов придвинулся к Нестерову. – Леш, ты серьезно?
– Вариантов нет, мужики. Чую, приперли. Обложили со всех сторон. Меня в последний раз про рекламную продукцию спрашивали, значит, уже в курсе про Белоруссию… Лучше самим признаться…
– Ты, Нестеров, может, спать поедешь? – прищурился Загорецкий. – Ты уж совсем от страха с ума спрыгнул.
– А ты не спрыгнул? Ты не спрыгнул? Самый смелый, да? А когда тебя в эсбэ поволокут, сразу всех сдашь или вину на себя возьмешь?
– А вот еще вариант есть, – Загорецкий стиснул зубы, – может, тебе въебать сейчас? Для поддержания боевого духа!
– Ты? Мне?
Но мы с Керимовым резво схватили дуэлянтов за руки, развели по углам стола и налили еще.
Загорецкий снова опрокинул стакан. Я заметил, что он последнее время начал пить любое спиртное залпом, как водку.
– Слушайте сюда, граждане мошенники! – гаркнул он. – Нам нужно договориться с Воперовичем. Думаете, он на одну зарплату живет? Нестеров, что у нас в этом месяце по конвертам набежит?
– Примерно десятка грина, – без запинки ответил «кассир».
– Следовательно, нужно предложить двадцать – двадцать пять.
– Ты сдурел?
– А ты в нашем положении поторговаться хочешь? Десятку из конвертов, по двушке скинемся. Скинемся же?
Все молча закивали, хотя для меня, например, учитывая последние бездумные траты, две тысячи долларов были серьезной суммой.
– Вот и отлично. Договариваться пойду я! – Загорецкий хлопнул в ладоши.
– А почему ты? – Нестеров аж перегнулся через стол.
– Думаешь, я «скрысить» пытаюсь?
– Ничего я не думаю. Просто почему ты?
– А давайте все впятером пойдем!
Загорецкий присвистнул:
– Он нас прямиком в эсбэ и отправит.
– А я считаю, что нужно по-другому зайти, – неожиданно проявился Старостин. – Давайте и правда все пойдем, типа на Львова жаловаться, а там между делом кто-то из нас ему тихо и предложит. Пригласим его на обед, к примеру.
– Вариант неплохой. Если Львов останется нашим начальником, – кивнул Загорецкий, – он нам этот обед всю оставшуюся жизнь помнить будет.
– Я думаю, больше бояться станет. Заодно с Воперовичем познакомимся поближе. – Вариант идти коллективом казался мне наиболее безопасным со всех точек зрения.
– Я лично «против», но как скажете. – Загорецкий закурил и отвернулся.
– А я «за», – отрубил Нестеров.
Мы со Старостиным и Керимовым молча кивнули. Коллективный разум и коллективная безответственность снова победили.
– Мы будем похожи на представителей купечества, выносящих татарам ключи от города, – хмыкнул Загорецкий.
– Воперович не татарин, а еврей, – поправил Нестеров.
– Дурак ты, Леша, – грустно заметил Загорецкий. – Мало того что шуток не понимаешь, так еще и историю не учил…

10

Алкогольный угар, позднее появление дома, состояние нервяка и страха превратили мою семейную жизнь в полигон для пейнтбола. Первую половину недели, вечерами, я скрывался от жены в окопах ванной, туалета или кухни, вторую – когда противник подходил вплотную к моим позициям – отчаянно отстреливался. Скандалы практически не утихали, так как нервы у меня были обострены до предела. Если раньше Лена/Маша из реалити-шоу могла произносить любую чушь, которую немного погодя жена пересказывала мне и которую я выслушивал вполне благодушно, то теперь каждая такая фразочка с экрана служила пусковой кнопкой. Сразу после одобрительного смеха супруги ей популярно объяснялось, как быстро бы она прошла кастинг на участие в подобном шоу благодаря своей клинической тупости и благоприобретенному сифилису мозга, по степени запущенности в разы превосходящему случай Ленина. Жена, в свою очередь, использовала тактику выжженной земли, перешвыряв в меня за две недели почти весь наличествующий набор икеевских чашек и тарелок. К концу месяца мы перешли к окопной войне, изредка прерываемой короткими стычками врукопашную. Еще полгода назад наши скандалы непременно заканчивались «постельным перемирием», теперь же я чувствовал, что градус наших отношений безнадежно опустился. А тут еще этот чертов аудит…
Сначала я мог заниматься сексом только под воздействием алкоголя. Потом – только под аккомпанемент порнофильмов, потом – только пьяным и только под порно. Вскоре мы перестали спать вообще. Мы превратились в оживший рекламный плакат «Романтические выходные в Сочи». Средней внешности жена, средней внешности муж, белоснежные банные халаты, ослепительные улыбки, он обнимает ее «с чувством доверительной нежности», она чуть склонила голову, сзади огромное окно с видом на море, птиц и резвящихся на пляже детей. Улыбки шире, глаза искристее, работаем, работаем – стоп! Снято. Расходимся в разные стороны. В конечном счете, чтобы все-таки не разойтись, нам ничего не оставалось, как обратиться к практике «оживления чувств».
Кому пришла в голову эта глупая затея – поехать на уикенд в одну из подмосковных гостиниц (двухкомнатный номер, кабельное телевидение, трехразовое питание, бассейн, сауна, бар, работающий до утра, напитки в номер – круглосуточно), я не помню. Скорее всего подруге, жена просто озвучила. В общем, в одну прекрасную (не уверен), пятницу мы обнаружили себя сидящими на огромной двуспальной кровати с бокалами шампанского в руках, глуповатыми улыбками на лицах, и немного увядшими розами в вазе на журнальном столике. Вы будете смеяться, но все это было похоже на первый сексуальный опыт. Не в смысле эмоций, а в смысле неуверенности. Мне было совершенно неясно, с чего начинать это «оживление чувств». Любовнице в такой момент можно просто запустить руку под платье, предварительно глянув на часы, проститутке – сказать «пошли». Только любимой женщине, как правило, нечего говорить: бьющие через край эмоции не оставляют места для слов.
Нынешняя ситуация была абсолютно для меня неестественна и даже унизительна. Я почувствовал себя несуразным кобелем, которого впервые привели на случку, и эта пришедшая в голову аналогия показалась мне до того комичной, что я засмеялся в голос. С минуту жена глядела на меня широко раскрытыми, непонимающими глазами, а потом мой нервный смех передался и ей. Мы смотрели телевизор, слушали музыку, высовывались в окно. Мы валялись в ванне. Нам приносили шампанское до трех утра. Я был чрезвычайно щедр на чаевые. Я разбил пепельницу, и чертыхаясь, голый (мы зачем-то успели раздеться), ползал на карачках, собирая осколки. Я порезал ногу. Кровь била фонтаном, и оставшееся до рассвета время супруга сновала по гостинице в поисках йода, бинтов и чего-то еще. В общем, часам к пяти мы уснули, совершенно пьяные и довольные, что обошлось без летального исхода. Впервые за последний год в нашей супружеской жизни появился хоть какой-то позитивный экшн.
Утреннее солнце осветило гостиничный номер, пробив неплотно задвинутые шторы. Лучи легли на пустые бутылки, бокалы с недопитым шампанским, окурки, мокрые полотенца. Следы крови. Они были всюду – на простынях, прикроватном коврике, скомканных полотенцах, даже на фильтрах некоторых окурков. Такое впечатление, будто здесь кого-то зарезали. В самом деле, несколько часов назад здесь убили еще одну «ячейку общества»: вскрыли ей вены или нанесли множественные ножевые ранения, несовместимые с жизнью, – какая разница?
Я смотрел на все это безобразие одним приоткрытым, мутным с похмелья глазом. На часах было полдевятого. Просыпаться в эту мерзость не было никакого желания. И я снова уснул, провалился в потрескивающие сны ни о чем. Растекся по влажной простыне, чтобы вновь открыть глаза уже к обеду.
Остаток субботы мы гуляли по парку, смотрели на дерущихся ворон, стреляли в тире, где жена выиграла дурацкого плюшевого попугая, сказав при этом, что он похож на меня. Потом читали в номере журналы, потом похмелялись в баре белым вином, потом жене стало плохо, и мы вернулись в номер. Я все смотрел на часы, прикидывая время до отъезда. Оставалось двадцать четыре часа. Во время сна (часов восемь) мы не увидимся – значит, шестнадцать. Посмотрели «Фабрику звезд» – пятнадцать. Обсудили вечеринку у подруги – четырнадцать. Время – скотская вещь. Это только у влюбленных тринадцать часов спрессованы в двадцать минут. У людей женатых выходные могут тянуться полугодиями, а отпуска – вообще годами. В восемь вечера мы пошли ужинать. Национальный проект «Оживление чувств» в рамках отдельно взятой семьи Исаевых провалился. Все как и в жизни – бюджет потрачен, проект не реализован. Чувства – ни живы, ни мертвы. По лбу супруги ежеминутно пробегали угрожающие тени. Оставалось одиннадцать часов. Мы заказали красное вино, пасту, закуски.
Жена завела разговор о ремонте. Начать надо с гостиной («мы там больше всего времени проводим»). Она что-то говорила про мебель «по каталогам», про «Катькину квартиру», про диван, «который едет три месяца», а я разглядывал окружающих и кивал, стараясь попадать в такт ее интонации, не понимая, откуда едет диван и почему едет, он же не машина.
За столом напротив сидел набыченного вида коротко стриженный сорокалетний мужик, из тех, кто уже «нормально так заработал». Широкие плечи, стертые черты лица, белая, расстегнутая до пупа рубашка. Золотая цепь на шее, видимо, в память о 90-х. В качестве доказательства статуса – на столе ключи от машины. Дети, в количестве двух, синхронно поедали суп. Старшему лет четырнадцать, младшему – шесть. Обсуждали футбол. Отец басовито угукал. Мать, которая в свои тридцать пять выглядела на пятьдесят, с бледным лицом и абсолютно пустыми глазами, смотрела в противоположную сторону. Они не общались уже года три, а не спали лет пять, если не больше. Они были похожи на соседей; кто-то подсунул им детей, которых теперь придется воспитывать. К ним подошел официант. Дети попросили колы, отец – водки. На женщину никто не реагировал. Кажется, она спросила воды, но официант не расслышал. 
Неужели это мое будущее? – думаю я, пока моя жена перечисляет марки подходящих для гостиной телевизоров, говорит о цвете паркета и мягкой мебели. Неужели это мое будущее? Минуем горячее. Я стараюсь отогнать нервозность. Продолжаю смотреть по сторонам. В ресторане в этот час либо семьи с детьми, либо такие же, как и мы, «оживители чувств». В общем – никто никому не интересен. У каждого из присутствующих нерешенные вопросы с ремонтом, или машиной, или квартирой. Проблемы с детьми или родителями. У кого-то имеются любовники/любовницы. И каждый всем своим видом показывает: «Вот он я! Посмотрите! Я и есть нормальный человек. А вот моя половина. Хотите познакомиться? Понимаю, я и сам не хочу». И у всех на лицах – полная отрешенность – как доказательство нормальности происходящего.
Я думаю о том, что, вполне возможно, я испытывал к своей жене какие-то чувства, но это было так давно, что я не вполне уверен, было ли вообще. Тем временем она заводит разговор о моей работе. О том, когда же мне дадут новую должность или хотя бы повысят зарплату.  То, что это вещи взаимосвязанные, ее не особенно беспокоит. Я думаю о том, откуда чувства берутся и куда потом уходят, оставляя на память лишь братские могилы мягких игрушек. Жена продолжает: я не имею права наплевательски относиться к семейному быту. Я и не спорю. По ее мнению, я должен пойти к начальнику и настоять на повышении зарплаты, аргументируя это тем, что у меня семья. Я пытаюсь представить себе, что мне нужно было бы написать в служебной записке по такому случаю. И медленно напиваюсь.
Она все больше увлекается, рассказывая мне о том, что это раньше, будучи студентом, я принадлежал себе, а теперь мне пора перенастроить мозги, ведь я человек семейный и не имею права… (конец фразы неразборчив). Я вспоминаю, что с той же интонацией говорил с нами Львов, напоминая, что нашим временем распоряжается компания, потому что платит нам зарплату. По всему выходит, что в моей жизни слишком много тех, кто распоряжается моими деньгами, моими эмоциями, моим временем, моими мыслями. Может, имеет смысл покончить с собой, чтобы доказать им, что я имею право распоряжаться хотя бы собственным телом? Неужели это и есть мое будущее?
После ужина мы пошли в номер. Жена надела чулки и самое откровенное (не видел раньше) белье. Мы включили музыку – пошлейший «романтический» диск, что кладут в таких отелях на тумбочку. Мы снова были пьяны. Заиграл чертов саксофонист Кенни Джи – одну из тех композиций, которую все слышали, но никто не знает, как она называется. Меня обуяла животная похоть. Лучше бы мы этого не делали. Лучше бы мы просто напились, как накануне.
Первые двадцать минут я отчаянно занимался с ней сексом. Как с проституткой. Потом она стала жаловаться, что я слишком груб, недостаточно внимателен, слишком пьян наконец. В воздухе пахло грозой. Она была везде – в зрачках жены, в моем отражении в телевизоре, в железном подносе, в котором отражалась лампочка ночника, в ее левом чулке, на котором образовалась стрелка. А главное – в тех десяти часах, что оставались до отъезда. Мы прервались. Я закурил, а она отошла в ванную. Из магнитофона хрипло затянул непонятно как оказавшийся в этой «романтической коллекции» Леонард Коэн…
Мы пытались продолжить еще как минимум трижды, абсолютно безжизненно. Потом алкоголь взял свое, и стало клонить в сон. Ночь живых мертвецов подходила к концу. До отъезда оставалось восемь часов.
На следующее утро в машине, закончив подводить глаза и смотрясь в зеркальце на откидной панели, она повернулась ко мне, провела рукой по моим волосам и сказала, призывно улыбаясь, что я вчера «был какой-то озверевший». В тот момент я понял, что мы стали абсолютно чужими людьми. Не помню, удосужился ли я ответить. Впрочем, какое это имеет значение для моей истории? Я просто хотел рассказать, как «оживляются чувства»…

11

Каждые выходные начинались теперь с субботней вечеринки дома у Львова. Когда он впервые пригласил нас «собраться потрещать», мы были скорее обрадованы – не каждый начальник вот так запросто приглашает подчиненных к себе домой. Мы ожидали чего-то особенного, полагая, что сможем проникнуть в другой круг, круг «топов», с иными разговорами, иной мерой доверительности и всем таким, от чего у простого менеджера захватывает дух и приподнимает самооценку. Все равно как если тебя вызывают к коммерческому директору – не по делу, а просто поговорить. И ты каждый раз оттягиваешь момент выхода из высокого кабинета, будто ожидая, что вот-вот, через пару минут, тебя посветят во что-то очень важное, и жизнь твоя сразу и бесповоротно изменится.
Жена Львова, Наташа, готовила умопомрачительные, с ее точки зрения, блюда, что выдавало ее увлечение просмотром кулинарных шоу вроде «Поединок поваров», или как там оно называется. Сочетания продуктов в них почти всегда было, мягко говоря, не совсем удачным, но мы как истинные лицемеры не уставали нахваливать ее гастрономический талант, панибратски подмигивая Львову под аккомпанемент фраз типа: «Вам и в ресторан ходить не надо, там не так вкусно». Потом был обязательный десерт в сочетании с дижестивом, а заканчивалась эта пропитанная мещанским дурновкусием игра непременным курением сигар в кабинете.
В тех субботних посиделках разом проявлялись все его проблемы – и попытка переложить на нас свои страхи перед приближающимся финалом аудиторской проверки, и отчаянное стремление спасти план с помощью «нетрадиционного подхода в построении команды», о котором он прочел в журнале «Карьера» или услышал на тренинге, и истеричное желание понять, что же с нами происходит на самом деле. Чего мы хотим, и как сдвинуть нас с мертвой точки. И желание показаться «своим парнем», который живет теми же проблемами, что и ты, смотрит те же реалити-шоу, слушает ту же музыку и ходит на те же фильмы. Последнее, впрочем, он исполнял весьма неуклюже, при каждом удачном и неудачном случае подчеркивая, что он, конечно, «свой», но социальный статус у нас разный (см. интерьер квартиры, машину в гараже и фото семейного отдыха: ты ведь не можешь себе это позволить, не так ли?).
Главной проблемой Львова было одиночество, которое заставляло его съеживаться в преддверии выходных, когда нечем заняться, некуда пойти, не с кем поговорить, и единственное, чего он ждал, – это уложить спать детей, обсудить с женой их же, детей, новости, вскользь коснуться основных событий своей рабочей недели (которые на девяносто пять процентов соответствовали событиям месячной или квартальной давности), безразличным тоном поинтересоваться, что произошло за это время в жизни жены, и, не дожидаясь ответа, откинуть крышку ноутбука и нырнуть в сеть… Мне кажется, наша компания была для него ожившим ночным ICQ-чатом. Проще говоря, несчастный одинокий человек использовал свое служебное положение, чтобы, под предлогом «уютной домашне-производственной вечеринки» выдернуть в свою пустоту людей, которые оказались в его власти. Людей, которым, скорее всего, есть куда пойти, есть чем заняться, есть с кем поговорить. Которых кто-то ждет и которые нуждаются в чем-то еще, кроме работы. Одним словом, самый верный способ борьбы с депрессией для несчастного человека – сделать несчастными окружающих: хотя бы в этом ты не одинок.
Конечно, все могло быть по-другому, проходи наши вечеринки «общества одиноких сердец» в ночном клубе, кафе или ресторане. Или если бы темы новой машины для Наташи и дороговизны страхования коттеджей на Новой Риге, поднимались не так часто. Но сократить дистанцию Львову мешали две вещи – лицемерие и гордыня. Мы не могли пойти с ним куда-то в субботу – как хороший семьянин он тусовался исключительно по будням, как истинный топ-менеджер считал невозможным не показать , «какие фото он сделал этим летом в Канкуне», каждый раз поясняя, сколько стоит туда билет в бизнес-классе, а также где это вообще находится. Да, не стоит забывать, что Наташа «вкусно готовила», что также подчеркивалось неоднократно – ведь талантливому и неординарному человеку везет во всем, даже в женитьбе.
В общем, довольно скоро эти вечеринки превратились в еще одну формальность. Мы чувствовали, что рабочая неделя незаметно увеличилась до шестидневки. И каждый отчаянно стремился закосить, придумывая возможные и невозможные обстоятельства, которые (к великому сожалению) не позволят ему в грядущую субботу посетить дом начальника. В качестве отговорок использовались: поездка на кладбище, именины двоюродной тетки, свадьба соседа по подъезду, болезнь жены (в качестве отмазки не рассматривалась), домашняя работа с документами (мы как раз все вместе и обсудим) и проч. Мы отбывали еще одну трудовую повинность, платили духовный оброк, отрабатывали эмоциональную барщину.
Опаздывавшим Наташа, на правах хозяйки, вежливо звонила, а у отсутствовавших Львов в понедельник настоятельно выяснял причину. Как вы понимаете, результат этих «посиделок» получился обратный – вместо того чтобы сплотиться в командном порыве, мы Львова возненавидели. Даже то, что впоследствии он перешел на форму: «Наташка в субботу приглашает вас к нам», – его уже не спасало.
Как-то на одной из таких вечеринок Львов долго вещал, какие трудные наступили нынче времена. Каких усилий ему стоит ежедневно прикрывать свою команду перед Воперовичем и его универсальными солдатами. Он хитро прищуривался, говоря, что он-то, Львов, все наши косяки «знает как никто». Он подмигивал, говоря, что понимает наши потребности, которые не могут быть удовлетворены имеющейся у менеджеров зарплатой, однако есть ведь и другие источники дохода, и он, как один из нас, «если что», всегда закроет глаза.
Видя, что столь откровенный спич не вызывает встречной попытки излить душу (изливать нам было нечего, мы давно обменяли свои души на потребительский кредит), Львов перешел на красочное описание будущего. Как будет хорошо в следующем году, «нам бы только пройти аудит и спасти остатки плана», а уж он для нас  расстарается. Увеличатся зарплаты, вернутся щедрые бонусы, а летом мы все вместе поедем на корпоративный уикенд куда-то к морю, за границу. «Только наша команда», никаких других отделов. Его мысль отправилась в далекое будущее, где он станет коммерческим директором («есть такая идея у акционеров») и всем давним сотрудникам корпорации, даже менеджерам, будет предложен опцион, который и обеспечит нашу старость. Понятно, что «его команда» получит их в первую очередь, он ведь никогда никого не забывает ! Мы столько прошли вместе, и столько еще предстоит пройти, и… Еще бы грамм триста коньяку, и Львов договорился бы до того благословенного времени, когда менеджеры его команды, возведенные в ранг корпоративных святых (неглавных, конечно), будут приходить в офис два раза в месяц, за авансом и зарплатой, а все остальное время – работать удаленно, через интернет. Где-нибудь на Мальдивах, опцион позволит… А сегодня просто трудные дни. Их надо пережить, перетерпеть, не сломаться. Ведь только в такие времена и познаются настоящие команды…
Я слушал все это, думая о том, что все топ-менеджеры поголовно прикрываются подобной лицемерной ложью. Наши корпоративные правила кишат лозунгами вроде «философия нашей корпорации – философия человечности», «люди – вот наша истинная ценность», «миссия нашей корпорации – построение доверия». На самом деле их истинная ценность – нажива, их миссия – превращение окружающего мира в два рынка: труда и сбыта, а их философия – безостановочное вранье.
В принципе, в извлечении прибыли нет ничего постыдного, проблема лишь в том, что корпорации утверждают, что работают для людей, тогда как получается, что люди живут, чтобы на них работать. Миллионы менеджеров, которых ежедневно обнадеживают пафосными обещаниями. Миллионы людей, которым внушили, что они преднамеренно счастливы.
Вместо опционов честнее было бы воздвигнуть нам памятник, на котором было бы начертано:
«Неизвестному менеджеру среднего звена. Имя твое неизвестно, подвиг твой никому не нужен».
Ты как Мальчиш-Кибальчиш, стоящий на горе. Только, в отличие от него, пароходы и самолеты акционеров, несущиеся мимо, не гудят и не отдают тебе чести, – просто потому, что не помнят, а был ли ты? А пройдут пионеры – те, что еще только собираются повторить твою судьбу, – так они еще и пивную бутылку бросят в облупившийся от дождей и снега монумент: «Это еще чо за нах?»
И вот когда Львов умолк, внезапно встал Нестеров и подрагивающим от торжественности момента голосом сказал:
– Андрей… Андрей, если, не дай бог, тебе придется уйти из компании – я уйду вместе с тобой.
Пауза. Блеск в глазах Львова.
– И я тоже, – проникновенно выдохнула Захарова.
Все вместе, практически без пауз:
– И я, – вторит Керимов.
– Сто процентов, я с другим шефом работать не буду, – кивает Евдокимов.
– А я такой команды больше не найду, – вторит ему Старостин.
– Я-то уж точно не останусь, – качает головой Загорецкий.
– Я с тобой, Андрей, в любую другую компанию, – пытаясь звучать не так фальшиво, присоединяюсь я.
Львов (после паузы, чуть не плача):
– Спасибо, ребят… честное слово… спасибо. Я же… вы же… мы же…
Рукопожатие с каждым, дополняемое ответными объятиями. Коллективная присяга на верность. Практически целование флага (жаль, нет корпоративного вымпела). Синхронные поцелуи Иуд. Мы не договаривались заранее. Нам было легко это сделать, потому что завтрашний день был для нас прост и ясен. Завтра в обед мы встречались с Воперовичем, чтобы купить его, заодно сдав Львова. Разменять между делом. Заложить в обмен на собственное спокойствие. Я же… мы же… вы же… мы же просто хотели обезопасить себя. Ничего личного, просто командная игра, business as usual…

У Алика Воперовича в кабинете всегда стояла ваза со свежими фруктами. В ней были черешня летом и мандарины зимой. А еще он постоянно пил воду без газа, что непосвященные могли истолковать как приверженность к здоровому образу жизни, или принять его за культуриста со стажем, или бывшего пловца, или любителя бега по утрам. И только пепельница, отставленная на подоконник, да сеточка морщин вокруг глаз говорили, что Алик не культурист, а обычный караокеист, которому постоянно не хватает витамина С.
Мы сидели у него в приемной, как нахохлившиеся воробьи зимой в метрополитене. Нас было трое: я, Нестеров и Загорецкий. Старостин в последний момент соскочил, сославшись на болезнь. А Керимов просто сказал, что он нам доверяет. Мы ждали пять, десять, пятнадцать, двадцать минут, а он все «мариновал» и «мариновал» нас, делая вид, будто занят с документами. Наконец зашли. Расселись за переговорным столом, придвинутым к столу Алика в виде основания буквы «Т», и повели неспешный разговор: «ну как успехи», «какие вообще новости», «когда думаете аудит закончить», «и чо по чем, хоккей с мячом». Алик иронично разглядывал каждого из нас, неторопливо очищая мандарин, и бессвязно отвечал на наши вводные вопросы, изредка косясь на монитор. На мониторе, за секунду того как первый из нас опустился на стул, мерцала анкета на «Одноклассниках. ру», теперь там был какой-то график.
– Ну, – не выдержал Алик, – короче, Склифосовские, чего пришли-то?
– Да вот тут по аудиту у нас опасения, – вкрадчиво начал Загорецкий.
– И какие же? Недостаточно детально вас опрашивают? Или наоборот, слишком придирчиво?
– Да, в общем-то все в порядке, – подключился Нестеров, – но есть нюансы. Да и кроме аудита есть разговор про… про Львова.
– Про Львова? – Алик рассмеялся и совсем отвернулся к монитору. – И чего Львов? Тиграм мяса не докладывает? Обижает вас?
– Ну, в целом, если в двух словах, – заелозил по стулу Нестеров.
– Слушай, Леха, – Алик налил себе воды. – Я тебя пять лет знаю. Ты давай не темни, а говори, чего вы хотите, конкретно.
– Если конкретно, то мы хотим сказать, что в целом у нас в департаменте все отлично, – взял на себя инициативу Загорецкий. – Продажи идут, рынок, сами знаете, падает. И этот аудит нас не только отвлекает, но просто загоняет в ступор. Нас допрашивают, как шпионов, а у каждого менеджера, сами знаете, всегда есть косяки…
– Но корпорации они не мешают. – Нестеров в обычной своей манере перегнулся через стол. – Мы, знаете, давно работаем автономно. Алик, мы же старожилы, научились сами себя организовывать. И если у Львова есть проблемы, мы не хотим, чтобы они стали нашими, понимаете? Мы-то работаем, понимаете?
– Конечно, есть и у нас промахи. – Я старался улыбаться как можно шире. – Кто-то где-то подворовывает, но все в пределах нормы, за каждым мерчандайзером не уследишь!
– А Львов, ну вы же в курсе. – Нестеров развел руками. – Да, начальник, да, ответственный за департамент, но деньги-то приносим мы. Поэтому ваш аудит больнее всего бьет по нам.
– Вы ведь от работы отвлекаетесь из-за него, – сделал соболезнующее лицо Алик. – Мерчендайзеры воруют, а вы следить не успеваете, и теперь вообще целыми днями в офисе, а они еще больше наворуют, да? Вы же из-за этого их и увольняете? А Львов, ну что Львов? Да он, если разобраться, только мешает. Тем более что у менеджеров – как ты Леша сказал? – всегда есть косяки.
– Угу, – с радостью принял игру Нестеров. – И не то чтобы большие, но это как повернешь. Из любой маленькой проблемы можно раздуть одну большую, правда?
– А мы и дальше хотим работать, – кивнул Загорецкий, – на благо компании. Мы в следующем году выстрелим так, что мало не покажется. Сами рассудите. Бонусы у нас урезают, премии наш начальник частенько отменяет. Раньше было лучше, а теперь… ну как за такую зарплату можно работать? У всех ведь семьи. Да еще истерики еженедельные его выслушивать…
– Сам-то он давно не в рынке, – уныло повесил голову Нестеров.
– А! Вот оно в чем дело! – Алик громко рассмеялся. – Вот в чем народные тяготы! Вас на чем-то поймали, а Львов прикрывать не хочет? Хотя вы его задницу весь год прикрываете своим честным трудом, так?
– Не поймали еще, – вырвалось у меня. Коллеги переглянулись.
– А есть маза, что поймают? – Алик встал и открыл жалюзи. – Поймают, Исаев, обязательно поймают. Не могут не поймать, если задача так стоит.
– А она так стоит? – прищурился Загорецкий.
– Значит так, граждане уголовнички, – Алик резко развернулся к нам. – Вы тут пришли в мафию играть? Со следователем договариваться? Или Львова сдавать?
– Ну… типа… и то, и другое, – неуверенно обронил Нестеров.
– Понятно. Слушайте сюда, орлы. Аудит закончен в пятницу. Если вы про Львова хотите мне что-то сообщить, то давайте быстро и конкретно, хотя с ним, я думаю, вопрос уже решен. Там проколов выше крыши. Если о себе пришли договариваться… да?
– О себе, – отчеканил Загорецкий.
– Ясно. О себе слушайте следующее. Вы на самом деле думаете, что компания будет тратить мое время, чтобы поймать вас на воровстве пары тысяч в месяц? – (Ошибка в объемах значительно облегчает задачу, прочел я в глазах Загорецкого.) – Ты, Нестеров, не первый год замужем, должен понимать, что вас проще так уволить, по статье за опоздания и невыполнение плана. Кому вы нужны? Ты думаешь, генеральный тебя в лицо знает?
– Нет, конечно, – обиделся Нестеров.
– Ну а тогда чего вы приперлись, комбинаторы? Ребят, вы никому не интересны, если что, вас заменят в пять секунд. Чего гоношитесь-то? Сейчас сменят вам начальника, будет не Львов, а Зайцев. Захотят – поменяют команду, вместо Нестерова будет Невский. Какая разница? Что от этого меняется?
– Так и есть, – поддакнул Загорецкий.
– Конечно так и есть! А как еще? Ваша проблема в том, что вы, по-моему, окончательно сошли с ума от собственной значимости. Надо же додуматься, что вас лично кто-то проверять будет! С вами и так все ясно. Лодыри и жулики, не так?
– Так, так, – согласно закивал Нестеров.
– Ну а раз так, чего бояться? Вы же мертвые души, Нестеров! Вас как бы и нет. Графа в зарплатной ведомости. В компании шестьсот таких граф. Что меняется от того, как они называются? Шли бы лучше работать, чем многоходовые комбинации разыгрывать. Пока дают.
– Жестко. Но справедливо, – сказал Загорецкий, поднимаясь. – Спасибо, Алик. Мы тебе признательны.
– Три рубля пятьдесят копеек, – пошутил Алик. – Все, давайте, у меня еще дел до хрена.
Мы молча встали и как оплеванные потянулись к выходу.
– Слушай, Загорецкий! – Воперович чуть щелкнул пальцами. – А у вас деньги-то с собой были?
– Какие деньги? – непонимающе уставился на него Загорецкий.
– Ну вы же пришли «новостями поделиться», как Нестеров сказал. Новости-то были с собой?
– Не понимаю, Алик!
– Да все ты понимаешь.
– А нужно, чтобы новости были с собой? – с готовностью откликнулся Нестеров.
– Ладно, проехали, бездари! – Алик открыл окно и закурил. – Ничего не умеете. Даже с людьми договариваться. Как вы работаете?
– Плохо, – замычали мы.
– Сколько несли-то, давайте по чесноку. – Алик опять смеялся.
– Трешку, – скорбно повесил голову Загорецкий.
– Астрономическая сумма, – сделал Алик серьезное лицо. – Ладно, валите. Взяточники хреновы.

– Господи, почему ты помогаешь такому идиоту, как я? – вопрошал в потолок Загорецкий, стоя в курилке на шестом этаже. – Идиоту, который слушает идиотские советы кретинов!
– А если бы он предположил, что мы не двушку воруем, а десятку? – поднял палец вверх Нестеров. – Правильно сделали, что пошли. И бабки сэкономили, и новости узнали.
А я просто сидел на корточках и курил. Я был совершенно опустошен. Выжат. Будто меня положили под пресс, а потом выбросили в ящик для отходов.
– А если бы он эсбэ вызвал?
– Да Алик наш пацан!
Я слушал их разговор, будто меня здесь не было. Все было в каком-то тумане. «Вы же мертвые души, – крутилось у меня в голове. – Мертвые души». Еще один месяц прожит. Страха больше нет, есть ожидание. Томительное ожидание того, что так все не кончится. Будет только хуже.
В тот момент внутри меня что-то треснуло. То ли пресловутая фигня, которая заставляет тебя двигаться вперед и которую называют «стержнем», то ли насос, накачивающий кровь энергией, не знаю. Факт остается фактом: с того дня моя жизнь стала бесповоротно меняться. Сантиметр за сантиметром мною овладевала апатия. Реакция на окружающий мир постепенно притуплялась, я стал менее раздражительным и практически неконфликтным персонажем. Даже всегдашней моей спутнице бессоннице я окончательно наскучил, и она пропала.
Я механически ел, пил, ходил на работу, возвращался домой, занимался сексом, ездил с женой по магазинам, изредка навещал любовницу. Я пребывал в анабиозе, и единственной функцией моего организма было следовать расписанию, составленному по неведомо кем заведенным биологическим часам.
Я мог часами вести бессмысленные диалоги с коллегами и прослыл отзывчивым человеком, способным вовремя дать нужный совет. Каждую неделю, по средам, я пулял в голову подчиненных стандартный набор предложений, озвучивал одни и те же выводы, резюмировал одни и те же «тенденции», рассуждал о «перспективах», укорял за «бездействие и аморфность». Выглядело это так, будто полуистлевший труп учит работников кладбища, как лучше бегать стометровку. Я и сам не знал, что именно хочу до них донести и как закончить совещание, но судя по глазам подчиненных, они понимали мою риторику лучше меня самого. Связь начальник – подчиненные, стала работать на «ура». В конце концов не так уж плохо мы им платили, по сравнению с тем, как плохо они работали.
На моем рабочем столе стали появляться газеты типа «Большой город», или «Коммерсант уикенд», или журнал «Афиша». Я пытался вдумчиво читать. В основном ресторанные обзоры и анонсы кинофильмов. В общем, сам того не сознавая, я был в шаге от того, чтобы прослыть «продвинутым».
Я стал чаще ходить с женой в гости. Я научился обсуждать сериалы и реалити-шоу, стал ориентироваться в физиономиях селебритиз, мелькающих на последних страницах глянцевых журналов. Теперь я точно знал, когда начинаются новогодние, весенние и летние распродажи. Я больше не делал ошибок в слове депиляция. Научиться слушать чужие вопросы и вникать в смысл рассказанных историй я так и не сумел, что не помешало мне стать «интересным собеседником».
Супруга как-то сказала мне, что наконец-то, спустя два года, во мне проявились «серьезность и озабоченность семейными делами». Услышь я такое пару месяцев назад, я бы грохнулся со стула, но теперь мне было настолько все равно, что даже мысль о такой возможности вызывала во мне дикую тоску.
В одно из воскресений, слоняясь с женой по «ИКЕА», я потерялся. Минут тридцать я реально не мог найти выход из этого муравейника. Я пытался найти жену, выясняя по мобильному, где она стоит, но все тропинки между стеллажами неминуемо приводили меня либо в кафе, либо в детскую игровую. Отчаявшись, я решил двигаться «правилом лабиринта», постоянно поворачивая только налево. На одном из поворотов я зачем-то схватил мохнатый напольный коврик ядовитого фиолетового цвета. Коврик, на который если и могли опуститься чьи-то ноги, то только ноги самоубийцы в момент снятия из петли. Встретившись наконец с женой, я продемонстрировал ей свое приобретение, как бы осведомляясь, не положить ли мне его обратно. Жена нашла коврик «вполне элитным». Я обнаружил в кармане скомканные салфетки «Клинекс» и, отвернувшись, попытался высморкаться. У меня не получилось.
Кажется, я становился нормальным  человеком.

12

Runaway from all your boredom
Runaway from all your whoredom and wave
Your worries,
And cares,
Goodbye.

Долбил из колонок монотонный бас «Placebo». «Land Rover» Нестерова стоял с открытым багажником, почти упершись мордой в кучу строительного мусора. Мы не торопясь выгружали из него необходимые для охоты вещи. Сигнальные факелы, веревки, коробки с патронами, чай в термосах, рации и фляжки с алкоголем. Позади джипа припарковалась «Chevy-Niva» ребят из соседнего отдела.
– Сегодня зверье полегче искать будет, – отметил Нестеров, удовлетворенно глядя на припорошенную первым снегом землю. – По следам пойдем…
– Кто с кем? – спросил Старостин, отхлебывая из фляжки.
– Мы с Керимовым побежим напрямую к горловине, ты с Загорецким заходи со стороны магистрали. – Нестеров вырвал у него фляжку. – Если не нажрешься раньше времени.
– Чо ты? – обиделся Старостин. – Холодно же. Дай, согреюсь!
– Согреешься еще. Исаева пусть берут ребята и прочесывают со стороны труб. Артем, возьмете его?
– Легко, – отозвался плотного телосложения паренек в камуфляже, работавший в отделе региональных продаж. – Стрелять-то умеешь?
– На сборах учился, – отозвался я, – в институте.
– Тут не на сборах, – ощерился Артем. – Тут ближе к цели надо подходить, иначе не пробьешь.
– Вы страхуйте его, – буркнул Загорецкий, завязывавший шнурки на своих армейских «берцах», – а то он подойдет «ближе», не дай бог.
– Да, чуваки, работаем только парами. Друг друга из поля зрения не выпускаем. – Нестеров назидательно поднял вверх руку, обтянутую кожей перчатки. – Полгода назад, на охоте, Глеба чуть не задрали, когда он погнался за двумя зайцами.
– По рациям чаще говорите, чтобы зря не бегать, окей? – Керимов пересчитал патроны и убрал коробку в накладной карман своей зеленой охотничьей куртки.
– Ну что, двинули? – Из-за джипа Нестерова, оправляясь на ходу, вышел одетый в телогрейку, камуфлированные штаны и вязаную шапку парень небольшого роста.
– Ты, надеюсь, не мне на колеса? – посмотрел на него исподлобья Нестеров.
– Обижаешь, – расхохотался парень, – я прямо в салон! Вашего парня с собой берем? Володя.
– Саша! – пожал я протянутую мне руку, еле сдержавшись, чтобы не поморщиться. Я ненавидел подобную демонстрацию физической силы, но Володя, похоже, считал это хорошим тоном.
– Ну, с богом! – выдохнул Артем.
– Удачной охоты, – пробасил Нестеров.
– Яхууууууууууу! – что есть мочи крикнул Старостин, на которого тут же все зашикали.

Охота была развлечением узкого круга людей, работавших в нашей компании. Как говорил Нестеров, организовывавший это мероприятие, время от времени в ней принимали участие человек пятнадцать. А по всей Москве человек двести. Мероприятие это было дорогое и сопряженное со многими рисками. Места для отстрела строго поделены между участниками, и даже доступ на их сайт в интернете был закрыт паролем, а новый посетитель мог получить код только по рекомендации пяти старожилов. Но сегодня мы могли себе это позволить. Собственно говоря, эта охота была приурочена к трем событиям: конец квартала, удачный финал истории с аудитом и покупка Нестеровым новой машины. Меня на нее взяли «нелегально» – доступа на сайт охотников я не имел и никаких проверок не проходил. Не могу сказать, что это развлечение меня сильно интересовало, хотя я много об этом слышал, но предвкушение поисков, погони, стремление проверить себя заставляли кровь бежать быстрее, и кончики пальцев покалывало иголками. Хорохориться не буду – я действительно очень волновался.
Мы бежали втроем, пригнувшись к земле, будто над головами свистят пули. Осматривались по сторонам, ребята изредка переговаривались по рации. Добежав до рядов поваленных друг на друга бетонных труб, мы перешли на тихий шаг и начали осматривать их изнутри, подолгу вглядываясь в выхваченные узким лучом фонаря закопченные фрагменты. Замирали на месте, прислушиваясь к шорохам и скрипам.
Сорокаминутные поиски ничего не дали.
– Это ваш Старостин, ебанат, всех спугнул, – процедил Володя.
– Может, тут и не было никого? На снегу следов свежих нет, – предположил я.
– Да там между труб столько щелей, – сплюнул Артем, – столько переходов!
– Тём, Тём, у нас аврал! – ожила рация надтреснутым голосом Нестерова. – Двое зверей ломятся от горловины к трубам, встречайте!
– Есть, понял! На перекрестке возьмем. – Артем сорвался с места.
Мы неслись, перепрыгивая через кучи пустых пластиковых бутылок, тюки тряпья, просачивались через узкие щели, образованные трубами. Артем вел нас одному ему известным маршрутом. Со стороны казалось, он был ведом охотничьим инстинктом, так ярко горели его глаза. Я испытывал сумасшедший драйв, даже удушливая вонь помойки, от которой не спасал надетый респиратор, не отвлекала меня от погони. Наконец мы выбежали на залитый лунным светом пятачок, посреди которого были свалены три изъеденных ржавчиной автомобильных корпуса. Тяжело дыша от бега, мы всматривались в прогал между двумя горами мусора:
– Бля, где же они? – стянув с себя респиратор, крякнул Володя. – Неужели раньше нас успели?
– Вряд ли! – Артем присел и стал водить головой по сторонам, будто у него был прибор ночного видения. – Куда бы им тут деться?
Внезапно из прогалины вынырнули две фигуры, одна из которых на долю секунды притормозила, а потом резко метнулась к трубам. Я подумал, что это у Нестерова и Керимова такая тактика охоты, но опознать, кто из них кто, не успел. Все произошло внезапно.
Володя выхватил из-за пояса пару пистолетов и в два прыжка оказался перед ближайшей фигурой, стреляя на ходу. Артем ломанулся за второй, а я стоял как вкопанный, не понимая, что происходит. Следом за теми фигурами из-за куч буквально выкатился Нестеров, припал на одно колено и начал садить из дробовика в спину бомжа. Схватив порцию встречного огня, бомж упал на колени и поднял было руки, чтобы закрыть голову, но дробь Нестерова, очевидно, попавшая в затылок, толкнула бомжа лицом в снег. Он захрипел.
– Хули ты стоишь?! – заорал на меня Нестеров. – Беги, страхуй Тёму!
Еще не осознав произошедшего, я двинулся в том направлении, куда побежал Артем, миновал несколько завалов, пару раз повернул налево и направо и остановился, понимая, что заблужусь. Достав рацию, я начал тараторить:
– Тём, Тём, это Саша, ты где?
– А ты где? – засмеялась в ответ рация.
– Я? Я… не знаю, я за тобой побежал!
– Сам вернуться на перекресток сможешь или факел зажжешь?
– Попробую.
– Ты лучше опиши, где находишься, – вклинился третий голос. – Попробует он!
– Мужики, я лучше сам, ладно?
– Давай, Сань, только сразу факел вынь, и если что запаливай!
– Хорошо. А ты его… догнал?
– Неа. Подранил только. Сейчас все вместе пойдем прочесывать.
– Понял, – сказал я уже умолкнувшей рации.
Дорогу назад я нашел удивительно быстро (первобытный инстинкт?). На поляне, сгрудившись вокруг тела, стояли все участники охоты:
– «Макарыч», конечно, вещь. Несмотря на то, что травматика. Видал, какие дыры? – комментировал свою стрельбу Володя, присев возле трупа на корточки. – Фу, сука, как же от него несет! Брррр!
– Конечно несет, это ж бомж! – заржал Старостин. – А ты хотел, чтобы от него фиалками пахло?
– А завалил-то его все-таки я, – злобно ворчал Нестеров. – Когда ты в него начал шмалять, он еще руками сучил, и я ему влупил в затылок.
– Какой там! – запротестовал Володя. – Иди посмотри, я ему глаз выбил!
– Ну и что? Руками-то он отмахивался, – упорно мотал головой Нестеров, – может, он ослеп, но не сдох!
Артем и Керимов тихонько переговаривались в сторонке, поочередно прикладываясь к фляжке с коньяком. Загорецкий курил, глядя на труп без видимого интереса. Бомж, которого кто-то успел перевернуть, лежал на спине, раскинув руки в стороны. На вид ему было не больше пятидесяти, хотя у этой категории людей возраст практически неопределим. Спутанная, местами будто выдранная борода. Вокруг шеи обмотано какое-то тряпье, короткая, явно не по размеру болоньевая куртка задралась, обнажая вздутый, покрытый струпьями живот. Спортивные штаны, рваные на бедре, нелепо вывернутые ноги, обутые в раздолбанные строительные ботинки. Правая рука продолжала судорожно сжимать целлофановый пакет. Левый глаз вытек, а правая половина лица и часть шеи представляла собой один сплошной синяк. Видимо, именно туда попали резиновые пули стрелявшего практически в упор Володи.
– Давай перевернем, я тебе докажу! – не унимался Нестеров. – Ты на рану посмотришь и все поймешь.
– Я тебе не нанимался дерьмо это ворочать! Тебе надо – ты и переворачивай!
– Володь, – негромко начал Загорецкий, покровительственно положив руку ему на плечо. – Его на самом деле Леха завалил. Из «Макарыча» сложно убить. И потом, у него сегодня обмывка машины, он нам охоту сделал. Ну что тебе, трудно согласиться хотя бы на ничью? Согласись, это он его загнал тебе на линию огня, ведь так?
– Вот-вот! – кивнул Нестеров.
– Ладно, проехали! Твой трофей. – Володя разочарованно поднялся. – Фотографироваться будешь? Тогда шапку возьми. – Он протянул ему спецназовскую шапку с прорезями для глаз.
Нестеров позировал минут десять. А я все смотрел и смотрел на бомжа. Меня знобило. То ли от холода, то ли от первой столь близко увиденной смерти. Я чувствовал, как коченеют пальцы на ногах, хотя на улице было минус три. А Нестеров все продолжал фотосессию, то ставя на бомжа ногу, то засовывая ему дуло дробовика в рот. Я не мог на это смотреть и отвернулся.
Закончив со съемкой, мы решили прочесать трубы, лежавшие в самом дальнем конце свалки, примерно в километре отсюда. Мы разделились на два отряда: один должен был встать у самих труб, а второй обойти с другой стороны, чтобы внезапным натиском заставить «зверей» вылезти из своих нор. На расстановку ушло около часа. Моя группа расселась у четырех самых пригодных для жилья труб. Привстав на одно колено и держа вперед собой травматические пистолеты, мы ожидали. На горе мусора зажглись три факела. Нестеров, Керимов и Загорецкий с улюлюканьем принялись колотить железными палками по трубам, стараясь вызвать как можно больше шума.
Из трубы рядом, как пробка из бутылки, выскочил «зверь», сбил с ног Володю и припустил к лесу. Старостин и Артем, бросив свой пост, погнались за добычей. Группа Нестерова, видимо, получив сигнал по рации, свернула с горы налево и двинулась наискось, отрезая жертве путь к спасительным деревьям. Я остался у трубы и смотрел вперед, туда, где двигались огни и слышались людские голоса. Где-то в глубине души мне было жаль, что я так и не получил шанса выстрелить, но бежать туда мне не хотелось.
Тут послышался шорох, будто то кто-то скребся в моей трубе. Я резко развернулся и выставил вперед оружие. Из трубы показалась всклокоченная голова. Первым позывом было надавить на курок и стрелять, стрелять, стрелять, пока не кончится обойма. Между нами было не больше двух метров. Легкая мишень, невозможно промахнуться. Ну, Исаев! Ну! Завали его! Слышишь? Он же сейчас бросится и перегрызет тебе горло!
Но я почему-то удержал палец на курке и сделал шаг назад. Лунный свет выхватил из темноты бледно-зеленое лицо. Это был мальчишка. Лет пятнадцать? Не уверен. У него было мертвенно-бледное, с зеленоватым отливом лицо, синие растрескавшиеся губы и голубые глаза, казавшиеся непропорционально огромными из-за глубоких теней, залегших под ними. Его лицо было не просто осунувшимся, это был череп, обтянутый кожей. Я все еще целился в него, а он смотрел на меня не мигая, полными животного ужаса глазами. Парень понимал, что я сейчас убью его. Должно быть, его не раз уже приходили убивать такие, как я, и прежде ему везло. Трудно сказать, почему он еще оставался здесь. Может, на других свалках охоту проводили еще чаще, может, здесь проще было прокормиться? А может, он считал эту трубу своим домом? Я не знал ответов, я продолжал целиться, а он – таращиться на меня. И неизвестно, кому из нас было страшнее. Я хотел, чтобы он убежал, испарился, исчез, а он замер на месте и не сводил с меня глаз.
Я чувствовал только сведенный страхом палец на курке, то ослабляя напряжение, то снова чуть на него надавливая. Или мне так казалось? Наконец я на какую-то долю секунды зажмурился, чтобы не видеть, как выпущенная пуля попадет ему в лицо, но вместо выстрела услышал чей-то чужой голос:
– Беги, беги отсюда! Я прошу тебя! Беги, дурак!
Когда я снова открыл глаза, паренек уже сделал два шага к соседней трубе, слегка подволакивая правую ногу. Потом подтянулся на руках, влез в ее жерло, и прежде чем окончательно исчезнуть, повернулся, чтобы еще раз высверлить меня своим страшным взглядом. Видимо, хотел убедиться, что я не выстрелю в спину…

Переодевшись в машинах, мы пили из фляжек коньяк, жевали крекеры и в который раз пересказывали друг другу подробности охоты. Наши машины стояли в поле километрах в трех от свалки, и воздух здесь был более свежим, хотя слабые порывы ветра изредка доносили до нас запах жженой резины, мокрого тряпья и гнили. Снег вокруг стремительно таял, делаясь пепельно-серым.
Потом все рассматривали на фотоаппарате сделанные снимки. А Нестеров предложил пострелять по банкам, ну и по приезде в город поставить машины и «спрыснуть» открытие сезона. И Брайан Молко пел:

Sick and tired of Maggie’s farm
She’s a bitch with broken arms to wave
Your worries,
And cares,
Goodbye

А я чувствовал, как к горлу медленно подступает комок, и меня вот-вот вырвет, то ли от коньяка на голодный желудок, то ли от увиденного. Но когда без четверти двенадцать к нам подкатила милицейская машина, тошнота тут же отпустила, сменившись страхом быть пойманным. Из машины неспешно вылез грузный майор и пошел к нам. Ему навстречу двинулся Нестеров.
– Ну как, мужики? – спросил майор, здороваясь с ним за руку.
– Минуc два, – осклабился тот, одновременно протягивая ему тугую скрутку наличных.
– На прошлой неделе ребята из ваших четверых «зачистили». Правда, их самих побольше было. – Майор, не глядя, сунул деньги в карман форменной куртки. – Ну ничего, в следующий раз. Все нам работы меньше.
– Ну спасибо, Петрович, – кивнул Нестеров, – я тебе наберу через месяц.
– Я через месяц в отпуске буду, на лыжах поеду кататься. Кстати, пойдем, я тебя с коллегой познакомлю, ему позвонишь.
Нестеров и майор вразвалочку побрели к ментовской машине. Мы расселись по своим авто. «Могло быть “минус три”», – подумал я, залезая в джип.
Несмотря на заманчивые предложения «спрыснуть» охоту, окунувшись в неумелые ласки провинциальных шлюх, я решил отвалить. Сослался на терки с женой, усталость, на… в общем, какая разница, на что? Я хотел убежать, дезертировать, спрятаться. Это была не моя война. Нестеров сотоварищи высадили меня в районе метро «Новослободская», я подождал, пока машины скроются из вида, и добежав до ближайшей урны, выблевал наконец содержимое желудка. Меня долго рвало какой-то мутно-зеленой слизью, потом я шел, опираясь рукой о стены, и спазматически хватал ртом воздух. Меня знобило и шатало из стороны в сторону. Организм выбрасывал из себя весь негатив последних месяцев. Минут через десять дыхание удалось восстановить, но озноб не прошел, и увидев зеленый крест круглосуточной аптеки, я в нее буквально ворвался.
Мое бесцельное шатание среди стеллажей наконец привлекло внимание девушки за прилавком:
– Вам помочь, молодой человек?
– А вы можете?
– Попробую. Что вы ищете?
– Что-нибудь… от тошноты. Меня тошнит… то есть тошнило…
– Вы отравились? Чем?
– Москвой, – не удержался я.
– Я вас серьезно спрашиваю! – Девушка нахмурила брови и пристально оглядела меня, думая, что имеет дело с наркоманом. – Я думаю, от тошноты в вашем случае…
– Девушка, я передумал. Дайте мне что-нибудь от головной боли и… успокоительное… «Ксанакс»?
– Он только по рецептам. Вы уж определитесь, какие лекарства. – Она пожала плечами и скрылась за ближайшим стеллажом, а я побрел к кассе.
– «Нурофен», «Спазмалгон» – это от головы. «Новопассит», «Донормил» – успокоительные…
– Давайте все сразу. Еще «Визин», от красных глаз…
– У вас не красные глаза.
– Будут… Вы уж мне поверьте…
Расплатившись, я вышел на улицу, крепко прижимая пакет с лекарствами к груди. Куда двигаться дальше, было непонятно. Домой не хотелось совершенно. На другой стороне улицы светилась вывеска интернет-кафе. Я перешел дорогу, шарахнувшись от ночного «бомбилы» на убитой «девятке» с неработающими фарами, и нырнул под козырек кафе.
Несмотря на поздний час, народу здесь было человек двадцать. В основном студенты, висевшие «в контакте», «ЖЖ» или на сайтах знакомств. Пройдя через зал с компьютерами, я обнаружил бар, плюхнулся за ближайший столик, заказал двойной эспрессо с холодным молоком, сто грамм «Dewars» со льдом и стакан воды. С какой из таблеток начинать, было непонятно, посему я глотнул виски. Озноб не проходил. В голове мелькали картинки минувшей охоты. Лунный свет, следы на снегу, фото на фоне трупа, глаза бомжа. Огромные голубые глаза. Я сделал большой глоток и попытался переключиться на более приятные воспоминания, но другие картинки не оживали. На них просто не хватало фантазии. Лицо моего бомжа было навязчивым фантомом. Это было похоже на школьные времена, когда эрекция застигала меня в самый неподходящий момент, например, когда вызывали к доске. Тогда я боролся с ней, вспоминая, кто забил первый гол в финале чемпионата мира по футболу 1986 года. Кажется, Марадона. Я не был уверен тогда, сейчас не помню тем более. Так Марадона или нет? Для бомжа это интереса не представляло. Он пропал.
Чтобы не дать ему шанса появиться вновь, я принялся пристально разглядывать окружающих. Справа сидела пара припозднившихся понурых танцоров, ожидавших не то after-party, не то дилера, да три девицы стремного вида, буквально под окном, пряли развесистую лапшу и раскладывали ее по ушам двух кавказских юношей. Ничего примечательного.
Чуть дальше, ближе к углу – как черно-белый кадр из французского кино. Стройная блондинка лет двадцати семи, мягкие черты лица, цвет глаз не виден, тонкая черная водолазка под горло, красиво очерченная грудь. В общем, мой типаж. То есть мне такие нравились в институте, они мне и сейчас безумно нравятся, только сплю я отчего-то с другими. На столе перед ней – чашка кофе, молочник, зеленый пакет из той же аптеки и раскрытый ноутбук, в который она смотрит, не отрываясь, подперев подбородок рукой.
Бывает так, что смотришь на женщину и не можешь оторваться. Она не обязательно должна выглядеть как помесь победительницы конкурса «мисс Жулебино 2007» и пуэрториканской порно-звезды. Главное не в этом. В ней должно присутствовать то неуловимое, что притягивает взгляд. Абрис губ? Выражение глаз? Поворот головы? Все вместе? В общем, это был тот самый случай. Ты еще не испытываешь влечения, просто все внутри теплеет, успокаивается и, сам не зная отчего, ты начинаешь улыбаться.
Я смотрел на нее и пил, кажется, из всех стаканов одновременно. Кофе, виски, воду, молоко. Она изредка очаровательно морщила нос и не отрывалась от монитора. Я мог поспорить на что угодно – в ее пакете было то же содержимое, а на мониторе ничего не происходило. Она не читала почту, не листала документы, она просто смотрела куда-то вглубь себя, подсвеченная мерцанием экрана, отгородившись от остального мира крышкой ноутбука. Еще бы пара минут, и я, в этом лучезарном трансе, начал есть таблетки вместе с упаковкой или грызть флакон «Новопассита», но произошло чудо: она подняла глаза и увидела то, что видела, должно быть, уже тысячу раз – очередной совершенно обалдевший тип пялится на нее во все глаза.
Встретившись с ней взглядом, я за сотую долю секунды перебрал в голове все возможные сигналы для завязывания знакомства и хотел было традиционно поднять стакан и отсалютовать, но вместо этого схватил со стола пакет лекарств и помахал им в воздухе…
Она рассмеялась, постучала пальцем по виску и показала на меня. Я радостно закивал, соглашаясь: «Да, милая, я настоящий придурок, уж будь уверена!», потом указал на пакет на ее столе и вопросительно поднял подбородок. Она пожала плечами и кивнула. Я глупо улыбнулся, встал, продолжая держать свой пакет, подошел к ее столику и тихо спросил:
– Можно, я с вами посижу? Вы не бойтесь, я не сумасшедший.
– Лучше уж были бы сумасшедшим! – Она пожала плечами. – Нормальных стало что-то уж чересчур много.
– Я… я не сделаю вам ничего плохого, – не нашел я ничего глупее, – извините…
– А что у вас в пакете? Вы так за него держитесь!
– В пакете? Ну уж не витамины и биодобавки, – усмехнулся я. – Так… ерунда… успокоительные… от головы еще…
– «Ксанакс», «Нурофен», – кивнула она, улыбаясь.
– «Ксанакс» мне не дали, сказали, по рецепту. «Новопассит». А «Нурофен» действительно есть. – Я пытался рассмотреть, какого цвета ее глаза, но мешал свет монитора.
– «Новопассит» не помогает.
– Я знаю.
– Вы, может, сядете наконец?
Я послушно сел, чувствуя себя полным идиотом. Она закрыла ноутбук.
– Давайте я вам что-нибудь закажу! – выдавил я из себя очередную банальность.
– Аня. Вы ведь это хотели спросить?
– Если честно, я хотел спросить, что у вас в пакете. – Экран я успел увидеть, там была заставка «рабочего стола».
– «Нурофен», «Визин». – Она наклонила голову над пакетом, будто сама не имела представления, что там лежит. – Еще какие-то бесполезные леденцы от кашля.
– У вас что-то случилось? – спросил я, закуривая.
– А вы, конечно, доктор?
– Нет, совсем нет. Меня зовут Саша. Я больной. Обычный, каких половина города. Ничего примечательного, не волнуйтесь. – Я глубоко затянулся. – Стойкая депрессия, бессонница, раздражение, апатия и еще пара десятков фобий.
– Уже лучше. – Она вытащила пачку сигарет. – Гораздо хуже, если бы вы были жизнерадостным рекламщиком, регулярно посещающим спортзал, женатым финансистом без вредных привычек или топ-менеджером на корпоративном, представительском авто!
– Разве я похож на топ-менеджера? Я не финансист и не рекламщик. Я продаю детские игрушки. Точнее, сижу в офисе и заставляю других их продавать. Знаете, эти отвратительные на ощупь слоники и панды, с мягкой, но не греющей шерстью, дурно пахнущие куклы, вечно ломающиеся роботы. У вас есть дети?
– Нет, – помотала она головой.
– У меня тоже. Но по правде сказать, я женат. Зато не посещаю спортзал и обладаю вредными привычками. Вот такая история. А вы тоже работаете в офисе?
– Я лучше повешусь, чем буду работать в офисе , – ответила она с легким нажимом, потом закинула руки за голову, заставив меня упереться взглядом в ее грудь, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с каким-то детским интересом. Видимо решила, что неопасен.
– Вы будете заказывать еще что-нибудь? В баре получасовая смена, – вклинился будто материализовавшийся из воздуха официант.
– Виски? – вопросительно посмотрел я на нее.
– Белого вина… два бокала. – Она подняла на него глаза. – И лед отдельно.
– Виски… триста…
– Вряд ли, – она опять наморщила нос.
– Тогда сто, – согласно кивнул я.
– А зачем лед? Вам жарко? – поинтересовался я, когда официант ушел.
– Наоборот холодно. Просто мне так нравится. Это сойдет за ответ? У вас что-то случилось, так?
– Понимаете, – я загасил сигарету, – час назад я видел, как убили двух человек. Точнее, видел, как убили одного, но знаю, что на самом деле двоих.
– Позвонили в милицию? – Она нахмурила лоб, отчего ее лицо стало казаться еще более очаровательным.
– Нет, милиция сама приехала. Получила деньги и отвалила.
– В смысле?
Официант вернулся с подносом, расставил стаканы и емкость со льдом, позволив мне взять паузу и собраться духом.
– Так что с милицией? – вернулась она к разговору, бросая кубики льда себе и мне.
– Вы когда-нибудь слышали про охоту? Не ту, которая на зверей, а ту, которая на людей? Читали в сети или, может, рассказывали знакомые?
Я сделал большой глоток и в ту же секунду понял, что наступает редкое состояние, когда ты чувствуешь безграничную расположенность к незнакомому человеку. Потребность рассказать ему все, выдавить себя, как полупустой тюбик зубной пасты, раствориться, забыть об условностях. Говорить и говорить, потому что все последние годы ты не имел возможности выговориться. У тебя ее украли. И я начал свой рассказ.
Это была история боли и ненависти к тому, чем ты живешь. Офис, коллеги, аудит, тренинги, падение с бревна, воровство и безделье, охота на бомжей. Усталость, тоска, слезы, бессонница, семья, которой, в общем, нет, друзья, которых ты растерял и… безысходность. Ожидание каких-то катастрофических перемен…
Я тонул в ее глазах, перманентно ловил себя на мысли, что хочу накрыть ее ладонь своей, отдергивал руку. Отпивал виски, заказывал еще вина, прикуривал новую сигарету. Наконец распоясался окончательно и кончиками пальцев неосознанно дотронулся до ее руки. Она убрала руку только после того, как я попытался продвинуться дальше до запястья. В качестве пощечины я получил ее плотно сжатые губы, в качестве бонуса – рассказ о себе. Двадцать пять лет (вау, ты неплохо определяешь возраст женщин, это единственное, что ты все еще умеешь с ними делать), год работы в модном рекламном агентстве. Мейнстримные бренды, бестпрэктисы, фокус-группы, бенчмаркетинг, все сдвинуты на Стокгольмской школе экономики, нью-дженерейшн лук, поиск альтернативных ниш, промо через клабберов, тотальный брендинг, все двигают пыльными носами. И один сплошной креатив. Так много креатива, что ей казалось, столько и в природе не существует. Пока агентство не было куплено мультинациональным оператором. И тогда настал настоящий фанки-бизнес, просто как в той самой школе экономики. После месяца постоянных брейн-стормингов и выездов к клиентам в составе восьми человек, обсуждений абсолютно пустых, стандартизированных идей, беспросветного кретинизма отчетов, начальник клубка коллег открыл ее глаза на то, что она недостаточно team player, business like, и smart creative.
Я согласно кивнул, меня тоже тошнит от этой терминологии, урна на улице тому свидетель.
Работа по индивидуальным заказам, неплохой тандем с подругой, десяток отличных проектов, самым «креативным» из которых оказался разрыв с этой подругой, успевшей переспать с ее парнем. В общем, too funky…
Мы казались двумя щепками, случайно встретившимися на гребне мутного потока, замершими на секунду, чтобы единственный раз коснуться друг друга, прежде чем навсегда исчезнуть в канализационном стоке мегаполиса. Обычная история для мужчины и женщины, сидящих в полупустом баре города-героя Москвы в два часа ночи и приканчивающих бутылку вина (виски не пошло). Может, еще? Как половина шестого? Действительно. Кроме нас здесь и нет никого? А я и не думал, что в этом городе так бывает…
Утро! Дом, жена! Сказать, что ночевал у Загорецкого? Сильно выпили? Или… мысли угасли так же внезапно, как и забурлили. Мой телефон. Он ни разу не звонил, я даже вытащил его, чтобы убедиться, что он работает. Ни одной эсэмэски. Ноль. Пусто.
Мы поймали такси, и я довез ее в один из переулков, паутиной раскинувшихся за Центральным телеграфом. Всю дорогу мы смеялись как ненормальные, хватали друг друга за руки, а размытые огни Москвы проносились мимо, и по радио Розан Мерфи пела «Bring it back, sing it back, bring it back, sing it back to me», а я ловил себя на том, что нахожусь в каком-то непривычном, давно забытом состоянии.
– Знаешь, – сказала она, стоя на пороге своего подъезда, – если бы ты спросил меня, что я делаю тут, в баре, одна, в такое время, это был бы самый худший из всех возможных вопросов.
– Поэтому я его и не задал. – Пауза, во время которой я наконец заметил цвет ее глаз. Серо-зеленый. Как у Балтийского моря, очень давно, в детстве. – Я и так знал, что ты там делаешь.
– То же, что и ты.
– Я могу попросить у тебя телефон?
– Можешь! – Она заливисто расхохоталась.
– Прошу.

Я курил, глядя на часы Центрального телеграфа, и улыбался, уже зная, как называется испытанное в такси состояние. Я был абсолютно счастлив. Имелась небольшая проблема: бомж появился снова. Было бы хуже, если бы я нашел в себе силы спустить курок? Не знаю. Я был уверен лишь в том, что никогда больше не буду участвовать в этом скотстве. Я выйду из комнаты, если разговор зайдет об охоте. Я буду делать вид, будто этого никогда не происходило. Я забуду. Я никогда не смогу убить человека.
Половина седьмого утра Тверская только наполнялась потоками машин, некоторые, останавливаясь, выплевывали первых утренних клерков, покупавших в ларьках сигареты или свежую прессу или заходивших в здание телеграфа, чтобы положить деньги на мобильный. Этих людей еще не успела посыпать пеплом будней трудовая неделя. Они были свежевыбриты, пахли одеколоном и уверенностью в собственных силах. Даже в том, как они брались за массивную ручку входной двери, было что-то от олимпийцев. Корпоративных чемпионов, стремящихся обаять, а после поиметь весь мир. Уверенных в том, что если весь город еще не завидует им, то только потому, что просто не успел проснуться.
…Я очень хорошо помню день, когда впервые попал под очарование корпоративной культуры. Летом 1998 года мы сидели на летней площадке бара «Вудсток», находившегося на углу Тверской и Камергерского. Рядом за столиком сидели девицы и парни в деловых костюмах, пили джин с тоником и говорили о работе, пробрасываясь словечками типа «митинг» или «сейлс таргетс» или еще что-то в этом роде.
Мы были с приятелем, таким же студентом, как и я, пили пиво и жадно ловили каждое слово этих сверхлюдей. А между столиками фланировала промо-девушка и собирала в огромную стеклянную колбу визитки гостей для участия в лотерее с каким-то супер-призом. Когда она подошла к нам, мы что-то невнятно пробормотали и уткнулись в тарелки, потому что у нас не было визиток, но девушка все никак не отходила от столика, решив, что мы не слышим вопроса или не понимаем, для чего у нас просят наши визитки. Кажется, у меня в тот момент покраснели уши.
А из бара доносились раскатистые аккорды Кarma Police из только что вышедшего альбома Radiohead «OK Computer», и парень из-за соседнего столика опустил в колбу визитку с надписью «Noble Gibbons», и название этой компании произвело на меня такое магическое впечатление, что я с минуту не мог отвести глаз от колбы. Сидел и перекатывал во рту: «Noble Gibbons», «Noble Gibbons», «Noble Gibbons». Все парни вокруг носили тогда темные костюмы, голубые рубашки и желтые галстуки, а все работающие девушки одевались исключительно в брючные костюмы жемчужно-серых тонов и белые приталенные рубашки. И мне казалось это не просто крутым или сексуальным, но чем-то недоступным и оттого безумно притягательным.
А потом наши соседи завели разговор о вещах совсем уж непонятных – корпоративных машинах, мобильных телефонах, «соцпакетах», – в общем, обо всех тех заманухах, которые сейчас воспринимаются как само собой разумеющееся, в те дни казавшихся манной небесной. Особенно нам – поколению, которому никто никогда ничего не давал бесплатно. Тогда я еще не знал, сколько нам всем придется заплатить впоследствии за эти фантастические ништяки.
Но тогда мы, забыв о приличии, развернулись в сторону соседнего стола и «сделали уши». И мне до зубовного скрежета захотелось попасть в касту людей, работающих в иностранной корпорации, сидящих в офисе категории «А», посещающих бизнес-ланчи в кафе, расположенных внутри Садового кольца, носящих желтые галстуки и голубые рубашки. Пожалуй, ради этого я согласен был бы даже надеть женскую, приталенную.
На стеклянном глобусе над крыльцом Центрального телеграфа играли солнечные блики, по Тверской сновали очень занятые люди. Все они были молоды и успешны, но меня среди них не было. А из Камергерского тем временем спустился мужчина лет тридцати, волочивший кучу прозрачных пластиковых мешков с вещами из химчистки. Он был одет в строгий серый костюм, белую рубашку, но без галстука. На его груди болталась пластиковая карточка-пропуск. Не доходя до наших столиков, он игривым голосом спросил у одной из соседских девиц:
– Still lunching, Svetlana? Come back to the office, I miss you.
А она ответила ему:
– Miss me? O, Martin, there you’ve been all my life?
И я просто рот раскрыл, влюбившись в этот диалог, и в эту девушку, которая столь легко флиртует со своим боссом по-английски , и в этого босса, который настолько хорош, что может лишь слегка пожурить подчиненную за долгий обед. И я ждал, что их диалог продолжится, приоткрывая дверь в манящий меня мир еще на пару сантиметров (или дюймов?), и я узнаю еще чуть-чуть об этих интересных и недосягаемых людях. Но Мартин пошел дальше, а Светлана вполголоса сказала своей подруге:
– Козел, блин…
И эта ее агрессия оказалась за рамками моего понимания, но тогда я так мало знал о вселенной этих замечательных людей. В тот вечер я больше не пил. Я сидел с полупустой кружкой пива и завидовал каждому проходящему парню в желтом галстуке. Я очень надеялся на то, что мой офис категории «А» просто еще не построили.
А из динамиков все неслось и неслось: – Кarma police —

I’ve given all I can
It’s not enough
I’ve given all I can —
But there’s still on the payroll…
This is what you get
This is what you get
This is what you get
Then you mess with us…

И то лето было очень жарким. А в августе грянул пресловутый финансовый кризис, и все резко перестали обсуждать корпоративные машины и «соцпакеты», перейдя на более приземленные вещи. И парни в желтых галстуках надолго исчезли с летних веранд и променадов. Чтобы не дразнить мою зависть, надо полагать…

Крысиные бега

Все настолько нестабильно
В наши стабильные времена,
Что может раздаться звонок на мобильном,
И – оба-на!
О. Груз

It’s a maze for rats to try
It’s a maze for rats to try
It’s a race, a race for rats,
A race for rats to die.
Placebo. Slave to the Wage

13

Все «хорошее» в офисе, как правило, происходит в пятницу. На вторую половину пятницы обычно назначают важные производственные совещания, или подведение итогов, или «корпоративные университеты» или объявление новых планов, стратегических задач, или «изменения в философии компании» (в таких случаях ты еще с утра получаешь по почте двадцатистраничный документ, озаглавленный «С мыслями о будущем», или «Новые горизонты», или еще того хуже). Такое впечатление, что начальству неуютно жить с ощущением, что в календаре есть такие нелепые дни, как выходные. Поскольку достать тебя во время уикенда крайне затруднительно, они делают все, чтобы испортить его ожидание. Сделать так, чтобы в пятницу вечером «никто не ушел обиженным».
Так вышло и на этот раз. В одну погожую октябрьскую пятницу, около десяти утра, наш начальник обнаружил на своем столе фирменный бланк, гласящий, что в его, господина Львова, услугах руководителя департамента продаж корпорация более не нуждается. Расчет и компенсацию за неотгуленный отпуск можно получить в бухгалтерии сегодня или в любое удобное время на следующей неделе. А что касается пропуска, ключей от кабинета, корпоративного автомобиля и корпоративного же телефона, равно как и представительской карточки – все эти предметы он, господин Львов, должен сдать в течение часа уполномоченному сотруднику службы внутренней безопасности. Далее в письме было еще что-то про обход хозяйственника, инвентаризацию кабинета и прочее, но Львов этого не видел. Он сидел, втыкал затуманившимся взором в фирменный бланк, потом пытался включить компьютер, из которого СБ еще накануне предусмотрительно вытащила системный блок, потом механически звонил сисадминам, чтобы они «пришли проверили, что, черт возьми, с компом!» (на «черт возьми!» он особенно интонировал), а после пулей вылетел из своего кабинета, помчался в приемную, чтобы записаться на прием лично, провел там минут десять, пытаясь пробить брешь в необъятной груди секретарши, которую та выставила вперед оборонительным редутом (интересно, почувствовал он, как в этот момент напряглись ее соски или нет?), но все его попытки успехом не увенчались.
Возвращался на свое место он очень медленно, будто каждый шаг давался ему с огромным трудом. Пробегавшие по коридорам коллеги жались по стенкам, мило щебетавшие секретарши на ресепшен вмиг умолкли, даже вечно гудящий ксерокс и тот, кажется, замер. Проходя мимо нашего пенала, он открыл дверь, просунул голову, оглядел нас, хотел было что-то сказать, потом поморщился и свалил. Честно говоря, мы даже не успели надеть приличествующие моменту скорбные лица. Сидели и занимались своими делами, точнее бездельем. Он понял, что говорить особенно нечего. Мы и так в курсе.
Потому что ровно в девять сорок пять мы получили мейл all staff, сухо сообщивший, что с сегодняшнего дня Львов руководителем более не является. Компания благодарит его за огромный вклад, за самоотдачу, за годы, проведенные в корпорации,  а главное, за результаты, достигнутые на посту руководителя (за которые его и вышвырнули). Переводя с корпоративного на русский, это значило, что теперь Львов – никто, полное чмо, ничтожество, пустое место, кретин и главный виновный в проваленном плане. И вообще, с сегодняшнего дня компания не уверена, что у нее был такой сотрудник, и компании кажется, что все сотрудники в этом также не уверены.
Львов понуро возвращался на свое место. Из спортивного, моложавого чувака в ладно скроенном костюме, с хорошей стрижкой и немного самодовольным лицом он в одночасье превратился в понурого мужика лет под сорок. Даже костюм его выглядел каким-то непростительно мятым. Мужик бросил усталый взгляд на ресепшн, опустил плечи, посерел лицом и перед тем как зайти к себе, хриплым голосом попросил секретарей принести ему пару пустых коробок. Что они и исполнили незамедлительно. Принесли аж три. Каждая секретарша несла свою коробку на вытянутых руках, как шапку Мономаха, и аккуратно поставила ее на стол. Все делалось нарочито медленно, так, чтобы успеть упиться отчаянием очередного раздавленного машиной человека.
И мы не можем винить этих тварей. Не каждый день компания позволяет себе таким образом разнообразить досуг своих подчиненных. Ведь увольнения в большом коллективе служат для нас тем, чем служили публичные казни на площади для праздных зевак Средневековья.
Не знаю, что думал в эти минуты Львов. Вспоминал ли он то время, когда что-то еще можно было изменить? Винил ли нас? Или коммерческого? Или думал, что скажет сегодня жене? Или подсчитывал компенсацию? Или просто тупо не мог сообразить, как же оно все так вышло? А может быть, Львов унесся мыслями в сегодняшнее утро, когда он тщательно брился, еще более тщательно выбирал галстук, придирчиво осматривал себя в зеркало перед уходом, целовал жену, репетировал по дороге в офис «служебное» выражение лица – в общем, делал все, чтобы выглядеть наилучшим образом . Не зная, что именно сегодня его и вышвырнут. Честно говоря меня это не волновало. Может я и бессердечный ублюдок, но Львов, пожалуй, был ублюдком похлеще.
Зато у меня не хватило лицемерия оказаться среди тех, кто, вроде Нестерова, зашел пожать ему на прощанье руку. Впрочем, так же, как не хватило цинизма отправить ему конверт, как Загорецкий. Конверт, в котором лежала открытка в стиле пятидесятых, на которой мускулистый рабочий поднимал вверх кулак, декламируя:

Волю свою собери в кулак,
Не охай!
Не ахай!
Выполнил план – посылай всех в пизду!
Не выполнил, сам иди на хуй!

Интересно, что слово «был» стало использоваться применительно к Львову практически через пять минут после появления емейла. Такой уж у нас чуткий коллектив.
Пока Львов заканчивал складывать в коробки развешанные по стенам корпоративные дипломы и памятные грамоты, собирать со стола трогательные рамочки с фотографиями жены и детей, настольные аксессуары, подаренные ему коллегами, и прочую шнягу, мы всемером сидели в большом кабинете коммерческого директора, Анатолия Владимировича Юсупова, который играл бровями, стремясь придать своей физиономии особую важность.
– Коллеги, – начал он утробно, – вы, надеюсь, понимаете, в силу каких причин руководство приняло решение об увольнении Львова и в каком положении находится ваш департамент продаж?
(Еще бы мы не понимали. Эти самые причины перед вами и сидят.)
– Буду краток. – Юсупов сделал паузу. – Я принял решение не открывать вакансию руководителя департамента и не привлекать на этот пост «варяга». – (Опа! Денег рекрутерам жалко платить?) – Я хочу спросить каждого из вас, – опять пауза: – спросите себя и ответьте мне, – очень долгая пауза, – готов ли каждый из вас занять пост Львова?
Коллеги воспряли, непонимающе выпучив глаза. Загорецкий даже хмыкнул, видимо представив этакого дракона о семи головах – коллективного топ-менеджера. «Чудище обло озорно огромно стозевно и лаяй» – вспомнилось мне из школьной программы.
– Это как? – переспросил Старостин. – Вы что имеете в виду?
– Я лично давно готов, – не дожидаясь ответа, высказался Нестеров.
– У каждого из вас есть два с половиной месяца, до двадцатого декабря, чтобы проявить свои лучшие качества и показать результаты, которые помогут вашему департаменту сократить отставание от плана. На основании личных достижений одному из вас компания предложит занять пост руководителя продаж. До двадцатого числа ваш департамент находится под моим непосредственным руководством.
«Вот как тебя учредители-то прижали, – подумалось мне. – Ну что же, результаты так результаты. Значит Евдокимов. Не самый плохой вариант». Видимо, Евдокимов подумал о том же. Он отвернулся к окну и поправил очки. Нестеров быстро зыркнул в его сторону и тоже отвернулся. Загорецкий рассматривал собственные ногти. Захаровой и Старостину было все равно. Керимов ерзал. На его лице отразилось полное непонимание своих дальнейших действий. Вечно лавируя между Нестеровым и Загорецким, теперь, с появлением в игре новой персоны, которая, по-видимому, и станет ферзем, он отчаянно соображал, как же ему лизать не две, а три задницы сразу?
А я раздумывал над тем, что вот наконец случилось то, ради чего были все эти унижения, ломки, лизоблюдство, нервные срывы и переутомления. Шанс, который я, отчаявшись, и ждать-то перестал. Я, именно я стану той самой «темной лошадкой», о которой все и думать забыли, которая было забилась в угол, а теперь прерывисто дышит, раздувая ноздри, в предвкушении победы в карьерном забеге. Перед моими глазами пронеслась вся моя короткая история работы в компании. Все друзья и враги. Все обиды и маленькие победы. Я буду бороться. Я выиграю. Я не могу не выиграть. Я порву их. Я загоню всех своих «животных». Плевать на команду, плевать на этику. Последний шанс. Это вопрос выживания. Или я их, или они меня. Я чувствовал, как ненависть к коллегам медленно наполняет мои глаза, в висках пульсирует кровь. Желание занять это место любой ценой вспыхнуло, заслонив все прочие.
За большим панорамным окном светило слабое осеннее солнце. По Москве-реке плыл одинокий буксир с ржавыми бортами. Кажется, на борту было написано «Слава», хотя я не уверен. Кутузовский стоял в обе стороны. На перекрестке пешеходы изготовились перебегать улицу. Они дожидались зеленого светофора, как солдаты команды «Вперед!». Все казалось каким-то неестественно застывшим. Приготовившимся. Напряженно выжидающим. Даже стая птиц над крышами строящихся небоскребов Москва-Сити пролетала особенно медленно. Юсупов все бубнил. Коллеги, будто по команде «вольно», уже расслабились в креслах.
Я смотрел туда, где кончались стеклянные коробки небоскребов, туда, где, наверное, мог бы быть виден лес. Небоскребы были серо-зеленого цвета. Все это странно диссонировало с необычайно голубым небом, которое сулило надежду.
– Исаев, а ты хочешь что-то еще сказать? – выдернул меня обратно голос Юсупова.
– Я? – оглядевшись, я не увидел коллег. В кабинете были только я и он. – Я? Что?
– Тебе есть что сказать с глазу на глаз? – Он буравил меня своими маленькими свиными глазками.
– Нет-нет. – Я отрицательно замотал головой. – Нет-нет. Нечего.
– Тогда всего доброго. И помни – у тебя два с половиной месяца.
Вернувшись в пенал позже других, я спинным мозгом ощутил, что в воздухе, и прежде не особенно чистом, запахло серой. Взгляды коллег горели огнем подозрения, каждый еле удерживался от вопроса, который мог стать, как им казалось, определяющим:
– А ЧЕГО ЭТО ТЫ У ЮСУПОВА ЗАДЕРЖАЛСЯ?
Они не могли себе этого простить. Неужели Исаев переиграл нас, искушенных корпоративных волков? Этак легко, неожиданно и нагло. Провел в кабинете коммерческого на минуту больше, чем мы, и все решил ! Как оно так вышло? Когда он, сука, успел все продумать? Знал заранее? Готовился? Или… Может быть… нет, в это просто не хочется верить… неужели его готовили ?
Для того чтобы прочесть их мысли, не надо быть медиумом. Наверное, я задавал бы те же вопросы, задержись в кабинете Юсупова, к примеру, Керимов или Захарова (в последнем случае эпитеты и догадки были бы жестче в силу половой принадлежности). И я хотел было отпустить шутку, или пригласить Старостина покурить, или с порога объяснить, что просто выпал из хода беседы и не заметил, как все вышли. Но теперь любое мое действие лишь усугубило бы подозрения. Поэтому, не говоря никому ни слова, я подошел к своему столу, вытащил бутылку «Dewars», плеснул грамм сто в кофейную чашку, залпом выпил и уткнулся в монитор.
Оставшееся до обеда время я убил чтением форума, на котором оставляли свои впечатления любители проституток, и распитием виски. К половине второго я был окончательно готов к блядству, ментально и физически. Кажется, со мной так никто и не заговорил.
В два часа я пожелал всем хороших выходных и ушел из офиса, с улыбкой представляя себе, как оставшийся «клубок друзей» будет перетирать возможные варианты развития событий, случись Исаеву быть назначенным руководителем департамента. Надо отдать должное коллегам, они попрощались со мной весьма учтиво и ласково. Только что «мир вашему дому не пожелали». Пожелайте мне мира, и я начну свою собственную войну. В общем, по-другому и быть не могло. Увольнение Львова, как Октябрьская революция, разделило нашу офисную жизнь на «время до» и «время после».
Оставив свою машину на офисной стоянке, я поймал такси и поехал в гостиницу. Настрой, правда, пропал: мысли были совсем о другом. А как пишет Груз, «какие блядуны – такие блядки»…

– Подожди, – прошептала Лера.
– Что случилось? – Я остановился.
– Мне кажется, соскочил! – Она широко раскрыла глаза.
– Кто? Откуда? – Не вполне соображал я, что очевидно.
– Презерватив соскочил! – Лера выскользнула из-под меня.
– Тебе опять показалось, – хмыкнул я, удостоверившись в том, что с презервативом все в порядке. Продолжать желания не было. Я откинулся на спину и закурил.
– Я тебя сто раз просила не курить в постели! – с укором вздохнула Лера. – Ты знаешь, что табачный дым для кожи лица вреднее, чем асбестовая пыль.
– Знаю, и что с того? Я тебе сто раз объяснял, что еще школьником научился надевать презерватив – и? Тебе все кажется и кажется…
– У тебя, кажется, стресс, – уверенно кивнула Лера, повернувшись ко мне и опершись на локоть. – Ты пьешь какие-нибудь антидепрессанты?
– Да, – злобно ответил я, – целую кучу!
– Наверное, не те, – предположила она. – Или тебе нужно сходить к психотерапевту. У меня есть хороший. Дать тебе контакт? Только не говори, что от меня.
– Не надо. Они все жулики.
– Ты что! – Лера вскочила на колени. – Ты, современный мужчина, управленец, и у тебя нет своего психотерапевта?! Нас окружают стрессы…
Далее пошел набор стандартных фраз из рекламного буклета «Услуги профессионального психиатра антистресс» . Заставив себя не слушать , что было весьма непросто с Лериным талантом к презентациям, я стал думать о том, как колышется ее грудь, когда она вздымает руки вверх, и о том, что скоро она станет давать мне только после получения файла с моими последними анализами, присланного за два дня до даты возможного свидания.
– Мы продолжим или как? – в конце концов не выдержал я.
– Знаешь, я думаю, у меня не получится. – Она поморщилась. – У меня тоже небольшой стресс. Мне светит пост руководителя отдела региональных продаж по странам Балтии и СНГ, представляешь? – (В этот момент в ее глазах читалось явное превосходство.) – Или не светит… в общем, непростая ситуация. Но ты, если хочешь, давай, – заключила она и откинулась на спину.
– У тебя все получится, – резюмировал я.
– В смысле руководителя регионалов? – с надеждой спросила она снизу.
– В смысле кончить, – сказал я, кажется, про себя. Я двигался рывками, рассматривая ее ухоженное тело, лицо, тонкие брови и почти идеальной формы грудь. В какой-то момент мне стало понятно, кому адресованы объявления, изредка появляющиеся на форумах клерка. ру : «Рожаю на аутсорсинге». В этот момент я кончил…
Я встретил Леру год назад, на тренинге «Продажи в off trade: Новые горизонты», на который был откомандирован родной корпорацией. Не то чтобы я был активным любителем всей этой промывки мозгов, но упустить шанс официально соскочить из дома на уикенд я не мог. Плюс две ночи в отеле «Holliday Inn» (а не в каком-нибудь пансионате «Зори Долгопрудного»), плюс трехразовое питание, плюс халявная выпивка по вечерам. Куда ни плюнь – сплошные бонусы.
Все тренинги по продажам практически одинаковы. Их основной идей является тезис: «Для того чтобы больше продавать, вы должны стать другом своего клиента, который за это позволит вам занять лучшие места на полках его магазина». Соответственно, «новые горизонты» в продажах трактовались как: «Для того чтобы больше продавать, вы должны стать САМЫМ БЛИЗКИМ другом своего клиента, который за это позволит вам занять ВСЕ лучшие места на полках его магазина» (Акцент делается на особой доверительности отношений.) Иными словами – «на колу мочало vol. 2».
Тренинг проходил всегда одинаково. Заехал в отель в пятницу, познакомился с парой-тройкой таких же, как я, клерков, выпил пива, позвонил жене, прослушал первую часть дневной лекции, сходил на coffee-break, прослушал вторую часть дневной лекции, пообедал, выпил пива. После обеда позвонил коллегам, чтобы сказать традиционное «как тут круто» и сообщить, какая именно выпивка будет на халяву. Конечно, сказал, что виски, хотя поили только дрянным вином никому, даже официантам, не известной марки. После обеда задал тренеру пару бессмысленных вопросов (чтобы показать, что до этого я участвовал уже в трех подобных мероприятиях, а не для того чтобы собственно спросить) и полуприкрыв глаза начал дремать. Как известно, редким талантом спать с полузакрытыми глазами обладают только две категории граждан: солдаты срочной службы и менеджеры среднего звена. Окончательно проснулся я, кажется, только стоя с тарелкой для шведского стола в руках. Быстренько загрузив свой внутренний мусорный бак тарталетками с «Оливье», затхлой свининой на шпажках, картофелем фри, диетической «колой» и парой эклеров подозрительно несвежего вида, я уселся на диван в углу зала, предварительно еще раз нагрузив тарелку доверху. Чтобы отвлечься от неминуемо надвигающейся отрыжки я принялся накачиваться кислющим совиньоном и осматривать окрестности в поисках какой-нибудь поддатой, а потому стремящейся к диалогу телочки. Таковых не обнаружилось. Нет, конечно, девушки были, но большинство уже неловко с кем-нибудь обжимались (ветераны тренингов так и ездят сюда парами), а страшная часть женского коллектива сбилась в стайку, изредка бросая плотоядные взгляды на тренера и членов его команды. Судя по телосложению, команда тренеров до этого работала в мужском стриптизе. Хотя, если разобраться, разницы между стриптизом и презентацией нет никакой, за исключением того, что стриптизеры раздеваются. Кривляются обе эти категории мужчин одинаково неестественно.
После того как все бокалы совиньона разобрали, счастливая часть менеджерья отвалила «покурить» (парами разбрелась по номерам). А я примкнул к группе таких же оставшихся без спонтанного секса неудачников и переместился вместе с ними в бар, где бухалово продолжилось. Напивались быстро и нервно, как напиваются клерки, в какой-то момент забывшие, что пьют уже не за счет компании, а на свои. К часу ночи выяснилось, что зарплата у всех присутствующих примерно одинаковая, бонусы ничтожны, а социальные пакеты унизительны. Начальники, как положено, у всех были безмозглыми кретинами-солдафонами (кому-то повезло иметь начальницу), коллеги ежеминутно стремились слепить подставу, а подчиненные (кому, как и мне, подфартило их иметь) были сущие бараны. Не жизнь, а борьба сил добра с силами разума. После двух часов подобных терок у меня всегда возникал один вопрос: какого же черта мы все работаем там, где работаем, и почему не увольняемся? Кто же нас так подставил, что мы вынуждены годами этим жить? Ответом на мой незаданный вопрос стал разговор о карьере. Оказалось, что у всех присутствующих – охуительные перспективы. Кому-то светит кресло начальника (выход на пенсию), кому-то промоушен с переездом в Красноярск (вау!), кто-то двигается в более крутой отдел, а иным и вовсе «уже год хедхантеры интересуются». Так что после двух литров на пятерых каждый из нас мог запинающимся языком с уверенностью промямлить: «К тридцати пяти годам я буду…»
Потом в разговоре смутными фантомами возникли жены, понеслись идиотские присказки, «семья это тыл», «а я так скажу: ради семьи и живу», состоялись доверительные демонстрации фото детей и жен, сделанных на мобильный, отчего у тех проявились монструозные черты. Кто-то сказал, что взял ипотеку, другой, оказывается, достраивает дачу, третий начал было говорить: «А я своей взял…», как наша милая менеджерская посиделка в секунду взъерошилась от моего брошенного как бы невзначай предложения: «А давайте блядей возьмем?»
В один миг мужчины из добропорядочных семьянинов превратились в отчаянных плейбоев, отягощенных нечеловеческой эрекцией. Все стали крякать, безумно вращать глазами и нервно озираться, как уголовники. Проблема состояла, как обычно, в выборе: брать в отеле или садиться в такси и ехать в Химки?
– А может, вызвонить по интернету?
– Какая же дура поедет в два часа ночи в такую даль?
– Никакая… а может, все-таки в Химки?
– Нас много да еще девки. Это сколько же нужно машин?
– Тогда давайте брать в отеле.
– Дорого здесь, стопудово…
После подобных деклараций ночь стремительно съеживается. И желание продажной любви пропадает. А «два часа ночи – времени еще вагон», стремительно меняется на «два ночи, спать осталось пять часов». И мы разбредаемся по номерам. Пятерка корпоративных тружеников с блестящими перспективами. Пятерка молодых лидеров, неспособных принять даже такое грошовое решение, как съем проститутки. Будущее нации ушло уныло дрочить. Уныло потому, что платные каналы в номерах, оплаченных нашими работодателями, были заблокированы. Будущее нации могло рассчитывать только на собственные неухоженные руки, руки потомственных пролетариев.
Я не мог уснуть часов до семи. Жизнь отчаянно несправедлива, думал я. Судя по бейджам, которые я видел днем на пиджаках присутствующих, больше восьмидесяти процентов из них стоят ниже меня на социальной лестнице. Многие из них еще и старше. Мне тридцать, у меня в подчинении пятнадцать человек, у меня отличные перспективы занять пост начальника департамента в одной из самых крупных корпораций. У меня красивая жена из богатой семьи, хорошая квартира и неплохой автомобиль. Позавчера я получил квартальный бонус. Так почему же у меня нет желания даже мастурбировать?
Я смотрел музыкальный канал, пил воду и слушал скрип чужих кроватей и взвизгивания чужих подруг. Объективно говоря, если чему и способствуют выездные тренинги – так это выездному сексу. Никаких иных знаний, кроме знания случайных связей люди отсюда не выносят. Возможно, именно в этом и состоит высший корпоративный замысел: если люди не хотят учиться работать, пусть плодят новых работников? Ведь презервативы в нашей стране до сих пор воспринимаются как личное оскорбление. В общем, все было лажово. Я пытался успокоить себя мыслью о том, что блестящая карьера лучше смятых простыней в корпоративных номерах. Но, признаться, она не особенно меня и грела.
На следующее утро я и познакомился с Лерой. Она приехала на день позже (а появись она накануне, здешние стервятники не оставили бы мне не единого шанса), села за четыре кресла от меня, вскинула ногу на ногу и принялась осматривать окружающих, лениво покачивая туфлей, держащейся на кончиках пальцев. Тренинг ее, как и меня, не интересовал. Ей было около двадцати пяти или чуть более, судя по отсутствию кольца не замужем, правильная косметика, строгий деловой костюм, собранные в пучок каштановые волосы и… очки. Бог мой, очки на симпатичной женщине в деловом костюме – тот же фетиш, что и кокетливое кружево на куртизанках ХVIII века. Все клерки мечтают о двух вещах:
– иметь боссом женщину;
– иметь ее.
Во втором пункте, кроме всего прочего, проявляется желание быстрого карьерного роста без особых профессиональных усилий.
Я подошел к ней во время coffee-break, налил кофе из хромированного жбана, предложил сливки, печенье – короче говоря, выказал обычную галантность, которая проявляется у женатого мужчины в результате спермотоксикоза. За обедом мы сели вместе, выяснилось, что она работает в «Uniliver», где возглавляет отдел региональных продаж. В общем, то ли из-за взаимной симпатии, то ли из-за двух бутылок шампанского, выпитых в маленьком баре на втором этаже (еще одну в номер, пожалуйста), – мы случились той же ночью. Отдельное спасибо большой корпорации – даже на тренинге тебе оплачен отдельный номер. Многие жили парами мальчик/мальчик и девочка/девочка, что заставляло пылких любовников ежевечерне решать незамысловатые шарады «кто где спит» (особенно «повезло» девушкам, делившим номера со страшными коллегами, которых обычно называют «а я никуда спать не пойду»). Кстати о корпорации – не последнюю роль в этом романе сыграл наш с Лерой равный социальный статус. Знаете, в мире корпораций девушки дают, только предварительно сверив надписи на визитках.
На следующий день нам еще раз повезло – всю первую половину тренинга нам показывали слайды. Зал внимал, ровно сопя и изредка всхрапывая. Неудачники и страшные телки с неприязнью косились в нашу сторону – сторону победителей. Тренинг удался. В общем, с той ночи мы стали любовниками.
Мы встречались раз месяц, а то и реже и обязательно в канун Нового года, или дня Святого Валентина, или Восьмого марта (привет, милые знаки внимания). Говоря о том, что мы были любовниками, я, конечно, погорячился. Мы занимались сексом. У Леры в ежедневнике я был где-то между маникюром, укладкой, днем рождения давней подруги и техосмотром. Впрочем, так же, как и она у меня. Четко, без опозданий, механически. Как сегодня.
Не скажу, что мне не нравилось с ней трахаться. Отнюдь. В этом сексе, происходящем в гостиничных номерах, было что-то, что нравится всем без исключения. Назовем это романтикой. Лера кончала часто и громко, что делало мне честь. Наши дневные эскапады были страстными и продолжительными (как каждый заботящийся о своей репутации мужчина я старался приходить домой не позднее десяти вечера). Неприятный осадок появился у меня на третий или четвертый месяц, точно не помню. Она лежала на спине, страстно постанывая, и, собравшись было кончить, я прикрыл на секунду глаза, а когда открыл их – увидел выражение лица, какое может быть у деловой женщины, когда она читает сводку о продажах, или смотрит график поступления клиентских платежей, или выбирает новое авто. Не могу сказать, что это меня разочаровало, но лишний раз напомнило о том, что чудес не бывает. Не буду приводить здесь статистику о том, какое количество оргазмов женщины имитируют, для этого есть интернет и глянцевые журналы. В тот раз я успокоил себя мыслью, что в целом я также несовершенен физически: дряблые мышцы, одышка, не столь долгоиграющ, как хотелось бы, и прочее…
С духовной составляющей тоже имелась небольшая проблема. Всякий раз, пытаясь за бутылкой вина завести с Лерой неспешный разговор о жизни, я наталкивался на холодную и вместе с тем сопереживающую улыбку. «Достаточно того, что ты знаешь, где я работаю, и что я незамужем», – с милой улыбкой как-то сказала она. Стоит ли говорить, что мысли о совместном будущем, равно как и стремление выйти на живое человеческое общение, испарились сами собой. Наши отношения продолжались все эти месяцы под девизом: МЫ МОЛОДЫ! МЫ УСПЕШНЫ! МЫ СЕКСУАЛЬНЫ! МЫ… ПРОСТИ… МНЕ НУЖНО НА ЗВОНОК С РАБОТЫ ОТВЕТИТЬ! В общем, нас обоих это устраивало.

– Ты скоро? – спросила она из-за двери. – Ты в душе уже двадцать минут, все окей?
– Все в порядке, я просто задумался, – ответил я, сплевывая воду.
– Выходи, пожалуйста, а то я опоздаю.
Выйдя из душа, я застал Леру уже одетой. Она стояла в дверях, перекинув пальто через руку. На пальце правой руки качался брелок с ключами от машины. Я обернул вокруг пояса полотенце, втянул живот (вы тоже это делаете, не лицемерьте), сел на кровать и закурил.
– Поцелуй же меня, – Лера картинно вытянула губы.
– Когда мы снова увидимся? – спросил я, глядя в окно и не особо интересуясь ответом.
– Даже не знаю! – Лера втянула губы обратно. – Сложное расписание, скоро начнутся предновогодние продажи, сам знаешь.
– Конечно, – улыбнулся я.
– Ты мне напиши на всякий случай, вдруг получится через неделю. – У нее был такой вид, словно она уже на улице. – На мою почту…
– …личную, не корпоративную, – кивнул я и опять улыбнулся. – Слушай, хотел тебя спросить…
– Ага, – Лера потерла запястье, на котором носила часы.
– Тебе вообще нравится то, чем мы занимаемся?
– Конечно, а что? Есть проблемы? – Лера сделала попытку нахмуриться.
– Нет, что ты, никаких проблем.
– А вы куда поедете отдыхать в ноябре? – поспешно перевела она тему разговора.
– Честно говоря, даже не обсуждали.
– Мы с подругой и ее мужем поедем в Прагу, там, говорят, просто…
– Лера, скажи, ты когда-нибудь кого-нибудь любила?
– …просто… Слушай… – Лера запнулась. – Ты сегодня странные вопросы задаешь. У тебя точно стресс. Я тебе пришлю на почту контакты своего доктора.
– На корпоративную? – сказал я, отвернувшись к окну.
– Нет, зачем, – непонимающе протянула она, – на твою личную. Или тебя сделали директором направления и тебе можно вести личную переписку с корпоративного мыла?
– Нет, не сделали. – Я шагнул к ней. – Ты не забыла свой подарок? – выдавил я из себя, точно зная, что картонная коробка голубого цвета нырнула в ее сумочку час назад. Она ее даже не открывала.
– Конечно нет, что ты! – Она чуть приподняла сумочку и улыбнулась, демонстрируя щедрую корпоративную страховку, включающую стоматологию.
– Ну, пока! – Я поцеловал ее в губы.
– Пока! – Она тоже меня поцеловала и выпорхнула за дверь.
Пять минут спустя после ее ухода я лежал навзничь на широкой двуспальной кровати, положив одну подушку под голову, а вторую на лицо. Спрашивать любовницу, делающую блестящую карьеру в «Uniliver» о том, любила ли она кого-нибудь, так же глупо, как спрашивать проститутку, почему она решила заняться проституцией. Вместе с тем это так по-русски!
Мне почти тридцать три года, у меня в подчинении пятнадцать человек, у меня есть все шансы стать руководителем департамента. У меня красивая нелюбимая жена из богатой семьи, красивая нелюбимая любовница, неприличный для моего статуса автомобиль, взятый в кредит, и очередной ремонт в квартире. Неделю назад мы с коллегами раздербанили еще один пухлый конверт. А потом будет еще и еще, и так до Нового года. В моем номере телевизор с пятью порноканалами. Номер оплачен еще на два часа. Дома нужно быть через четыре. Желания мастурбировать так и не появилось…

14

В понедельник вечером мы собрались в небольшом кафе под названием «Перекресток». Общий сбор инициировал Нестеров на правах неизменного организатора вечеринок нашего небольшого коллектива. (Интересно, он специально выбрал место со столь символичным названием?) С утра пораньше он поговорил с каждым из нас по отдельности, предлагая «обсудить что-то очень важное сегодняшним вечером».
Мы сидели за длинным столом, и каждый демонстрировал готовность защищать свое право на карьеру всеми возможными способами. Наши глаза отчаянно горели, хоть кино снимай. «Семеро смелых-2». Мы перебрасывались ничего не значащими замечаниями, пытаясь имитировать светскую беседу, мы пили кофе или чай. Старостин пытался одновременно смотреть футбол, транслирующийся на огромной плазменной панели на стене. В кафе было невыносимо холодно, несмотря на теплую погоду снаружи. Может, из-за кондиционера, а может, сказывалось общее нервозное состояние.
Очень хотелось выпить, но все были за рулем, а бросать машины на офисной стоянке не хотелось. Мы нервно пили чай, нам уже в пятый раз меняли пепельницы, когда Нестеров наконец начал.
– Ребят, я предложил всем сегодня собраться в связи с последними событиями, – он откашлялся, – обменяться мнениями. В общем… ну, сами понимаете…
Все молчали. Понимая, что быстро вовлечь нас в дискуссию не получится, Нестеров встал, для пущей наглядности пронзительно посмотрел на каждого, и продолжил.
– В общем, такое дело… ясно, что каждый из нас через два месяца – потенциальный начальник, и поэтому…
Все не сговариваясь посмотрели на Евдокимова. Тот покраснел. И стал делать вид, что сосредоточен на протирании очков.
– Интересно, зачем ему все это? – шепотом спросил меня Загорецкий.
– Прогнуться заранее? – предположил я.
– А он уверен, что прогибается перед кем надо?
Я пожал плечами.
– И поэтому предлагаю сейчас договориться, что называется, на берегу. – Нестеров снова откашлялся, выпил воды и замер, прищурившись. – Чуваки, вы меня простите, я речи-то говорить не умею, бывший военный, сами понимаете. Сапог, в общем.
– Какое искреннее самоуничижение! – все тем же шепотом выговорил Загорецкий.
– Всем нам очевидно, что… скорее всего нашим новым боссом будет Леша Евдокимов. – Евдокимов еще яростнее принялся тереть очки. – Мы давно вместе работаем и тебе, Леша, доверяем как себе.
– А что, у нас сегодня открытое голосование? – выкрикнул Загорецкий. – Или утверждение кандидатуры ответственного за противопожарную безопасность?
– Нет, не голосование, – огрызнулся Нестеров, – просто я хочу озвучить за всех то, что мы думаем.
– А откуда ты знаешь, что мы думаем? – рассмеялась Захарова. – Я лично думаю о том, что мне сегодня в магазин нужно успеть.
– Лен, хорош прикалываться! – Нестеров состроил недовольную гримасу. – Мы с сегодняшнего дня больше не команда, это очевидно.
– А кто же мы? Ты, что ли, корпоративные правила отменил? – Загорецкий, обычно спокойный, кажется, вот-вот мог выйти из себя.
– Загорецкий, что ты из себя шута строишь? Всем понятно, что после предложения Юсупова мы будем рвать друг друга на части, без правил и пощады. – Нестеров даже слегка пристукнул кулаком по столу.
И в этот момент меня будто отпустил наркоз. «Нет. Я больше не хочу. Я не буду в это ввязываться. Нет…» Мне стало очевидным, что все они действительно готовы рвать меня и друг друга. Им плевать на «мы же столько вместе пережили». Для них это тоже последний шанс.
Я медленно приходил в себя. Меня отпускала ненависть. Я понял, что больше не хочу быть одним из них. Не буду играть по этим правилам.
– Я никого рвать не собираюсь, – вырвалось у меня. – Я не хочу быть руководителем департамента.
– Опа! – Нестеров даже присвистнул. – Это как?
– Никак! – Я закурил. – Мне не хочется. Можешь в такое поверить?
– Нет, – честно сказал Нестеров. Загорецкий обернулся и с удивлением начал меня рассматривать. Евдокимов также вперился в меня, отвлекшись от протирания дыр в очках.
– Я, в общем, тоже не горю желанием, – выступил Старостин, – мне по фигу. Кто будет, тот будет. Я любого поддержу.
Идиотов было уже двое. Но в отличие от моего, демарш Старостина должного эффекта не произвел. В его сторону никто даже не посмотрел.
– С тобой-то понятно, – махнул на него рукой Нестеров. – Кто еще не хочет? Саш, а ты серьезно? Или просто понтуешься?
– Я абсолютно серьезно. Я не участвую.
– Глыба, а не человек, – вставил Загорецкий, продолжая меня рассматривать как вымерший вид бабочки. – Ну что, Нестеров, выходит, дезертиров из корпоративных окопов больше нет. Нас осталось пятеро. Твои предложения?
– А предлагаю я вот что, – Нестеров снова сел и напряженно посмотрел на оставшихся конкурентов. – А предлагаю я… ты, Евдокимов, по-любому имеешь все шансы. У тебя самые лучшие цифры, база развита и прочее, так?
– Так, – скорее вопросительно откликнулся Евдокимов, – наверное, так.
– Мы тебя после назначения поддержим, потому что ты один из нас. Ты – не Львов.
– Как это верно! – Загорецкий перевернул свою чашку и стал вращать ее на блюдце. – Мы, конечно, тебя поддержим. Но дело ведь не в этом, правда?
– Слушай, что ты все время меня подначиваешь, а? – Нестеров злился.
– Брат, давай быстрее к сути, домой хочется, – устало выдавил Загорецкий.
– А суть такая. Каждый из нас хочет попытаться стать начальником, ты уж не обижайся.
– Да я и не…
– Вот. Поэтому мое предложение такое: давайте в эти два месяца честно поборемся, а?
– А нас так не учили! – съязвила Захарова.
– Лен, ты же понимаешь, о чем я. Давайте попробуем доиграть год, не подставляя друг друга. Всем понятно, что каждый будет рвать задницу, но сами прикиньте, что получится, если мы все тут переругаемся! – Нестеров зашелся как-то по-бабьи. – Начнутся уводы клиентов, перетаскивание лучших «торгашей» из отдела в отдел, все начнут кроить рекламный бюджет под себя, искать подходы к Юсупову. Да что я тут! – Он театрально взмахнул рукой и перевел дыхание. – Сами прикиньте, как мы после Нового года будем друг другу в глаза смотреть. Особенно тому, кто после всего это дерьма станет начальником. Вы думаете, все это забывается?
– А откуда такая уверенность, что все это, как ты сказал, дерьмо начнется? – Загорецкий крутанул чашку так, что она вывернулась из орбиты блюдца и покатилась по столу.
– А мы по-другому не умеем, коллега! – Нестеров ехидно захихикал. – Мы умеем себе бонусы выписывать, мы умеем валить план, деньги вместе воровать умеем – вот тут мы команда.
– Я бы не стала так обобщать! – Захарова вытащила из пачки длинную сигарету и попыталась прикурить, но ресторанные спички ломались и в конце концов она бросила сигарету в пепельницу. – Я деньги воровать не умею.
– Конечно, – Нестеров поморщился.
– У тебя другое мнение? – Захарова вся подобралась, как кошка перед броском. – Или, может, ты сейчас, при всех, скажешь, что я хотя бы рубль своровала?
– Вот, я же говорю, начались разборки, – Нестеров развел руками. – Вот чего я хочу избежать. Я команду хочу сохранить!
– Нет, ты погоди! – Захарова не унималась.
Евдокимов сидел и ошарашено вращал головой по сторонам. Старостин продолжал одним глазом смотреть футбол. Только не проронивший ни слова за всю встречу Керимов весь съежился и наблюдал за происходящим как бы из-за плеча Нестерова, не зная, к кому примкнуть. Перебранка продолжалась. В нее втянулся Загорецкий. Я потушил сигарету, встал и пошел в туалет. Последними словами, которые я расслышал, было робкое предложение Керимова согласиться с Нестеровым и договориться всем о честной конкуренции. Без подстав.
– Ты пойми, это правильно. Мы все понимаем, что ты лучший, но нам тоже хочется побороться, – елейным голосом закончил он.
Я провел в туалете много времени. Достаточно для того, чтобы обо мне забыли. Так уж мне хотелось. Я бы с радостью выскочил на улицу через кухню, да неудобно было свалить не заплатив. Я изучал картинки, развешенные на стенах. На них были полуодетые дамы в стиле двадцатых годов, томно раскрывающие рты или призывно улыбающиеся. Они были в чулках и кружевном белье. Картинки были подписаны «Parlour Girls», но это ни о чем мне не говорило, ретро-порнуха меня никогда не привлекала. Заняться было нечем, а возвращаться обратно не хотелось, поэтому я стал развлекать себя рассматриванием ароматических камушков, похожих на лед, которые ровным слоем лежали на дне писсуаров. Я размышлял о том, кому впервые пришла эта идея с камушками, и как эстетично они выглядят, и какой прикольный дымок поднимается, если на них помочиться. Должно быть, парень, который это придумал, явный эстет. Или у него мочекаменная болезнь, и запах после посещения им уборной стоял невыносимый, за что ему все время выговаривала жена, или коллеги, или… в общем, в голову лезла всякая ересь. Еще я успел задать себе вопрос, существует ли конкуренция у тех, кто убирает здешние туалеты? Рвут ли они друг друга за место туалетного начальника? И если да, то какие способы взаимных подстав у них в ходу? Вообще есть ли такая должность: начальник отдела уборщиков туалетов, и каково это – быть таким персонажем? Но тут зашел Нестеров и прервал мои размышления.
– О, а ты еще здесь! Мы думали, ты уехал. – Судя по его довольной физиономии, им удалось договориться о «правилах честной конкуренции».
– Пережидаю, пока закончите.
Нестеров зашел в кабинку, раздался звук расстегиваемой ширинки, и он продолжил, не отрываясь от процесса:
– Слушай, Сань, а ты, в натуре, серьезно не хочешь быть начальником?
– Не хочу.
– А почему?
– Не готов. Ответственности много. И потом, не охота тратить предновогодний месяц на то, чтобы носом рыть поляну. Не готов.
– Понимаю, понимаю. Я бы на твоем месте сам так поступил. – Он нажал на слив и вышел из кабинки. – Но – дети, семья и честолюбие, знаешь. Чертово честолюбие!
Он подошел к раковине и стал мыть руки. Я почему-то подумал, что он мог бы стать идеальным туалетным начальником.
– Сашка, а я вот еще о чем подумал. – Он выключил воду, посмотрел по сторонам, хотя нас было двое, оторвал бумажное полотенце и подошел. – Давай мы с тобой вот как поступим. У тебя есть пара-тройка клиентов с хорошими отгрузками, но не самых больших, так?
– Они у любого есть.
– Правильно. А что ты думаешь, если мы с тобой такую комбинацию сделаем. – Он снова осмотрелся. – Ты мне их передашь. С выпиской я договорюсь, в компьютере все исправим, никто ничего и не заметит.
– А комиссию за них кто мне выплачивать будет? – Затея представлялась мне абсолютно левой.
– Я, кто же? Пойми, Сань, я бы никому такое не предложил. Мы просто с тобой похожи очень, понимаешь? Прямые, без этих вокруг да около, как у Загорецкого. Я такой же, как и ты. Если что не нравится – сразу говорю. И никого никогда не подставлял. Мой принцип – лучше честно, но мало, чем много, но бесчестно, понимаешь?
– Понимаю, и что с того? Что для тебя это решит?
– У меня база почти как у Евдокимова. С Керимовым я договорился, вот тебе предлагаю. Мне десятка клиентов от вас – как воздух. Своих я выжму, но все равно не хватит. Этот козел, Львов, надавал Евдокимову в свое время лучших покупателей, понимаешь? Он же был абсолютно его человек!
«Что же ты этому козлу руку жал?»
– Ты подумай, Саш. Если меня назначат, все по-другому будет, понимаешь? – Он подошел вплотную. – Ты, Керимов и я. Новая команда. Я потом базу перекрою, вы получите лучшие отделы, Саш. Я своих не забываю. Нет, конечно, если ты сам хочешь…
– Не хочу, – отрезал я.
– Эти трое – Захарова, Загорецкий и Евдокимов – уже договорились. Они Евдокимова двигать собираются, но Загорецкий в последнюю минуту отожмет, будь уверен. А под ним работать – врагу не пожелаю!
– Договорились? – Меня передернуло. – Интересно, когда успели?
– Они месяца два вместе трутся, ты просто не замечаешь. Может, я тебя как начальник не устраиваю? Ты скажи, Саш, не обижусь!
– Я против тебя ничего не имею. Ты самый старший и самый опытный – нет проблем! – Я потянулся за пачкой сигарет.
– Понял-понял. Ну так что, договорились? А я буду тебе комиссию за этих клиентов засылать. Ну и еще что-нибудь сверху, процентов пять. За помощь. Ты же понимаешь?
– Уже понимаю! – Мне было совершенно все равно, даже если бы Нестеров зажал комиссию. – Слушай, а что я скажу «торгашам», которые за этих клиентов отвечают?
– Я тебя умоляю! С этими овцами мы договоримся. Ты лучше вот что… выбери кого-то одного, чтобы слишком много людей в теме не было. Мы же все равно ему этих клиентов вернем после Нового года. Лучше, чтобы у человека были «косяки», о которых ты знаешь.
– Я подумаю до завтра, хорошо? – попытался я оставить себе место для шага назад.
– Конечно, я не тороплю! Все равно эту операцию лучше в конце месяца делать. Подумай! – Нестеров хлопнул меня по плечу, радуясь, как легко он все это со мной провернул, и должно быть, желая, чтобы я тоже обрадовался. – Ладно, завтра порешаем. Ты иди первым, потом я.
– Нет проблем! – Я плюнул на голубые камешки и вышел в зал.
За столом оставались все, кроме Старостина. На лицах коллег было какое-то облегченное уныние. Как после экзамена, который ты знал наперед, что не сдашь.
– Ну что, «Мюнхенский сговор» можно считать закрытым? – поинтересовался Загорецкий. – Просим счет?
– Какой сговор? – не понял я.
– Неважно.
– Нестерова подождем? – предложил Керимов.
– Мы теперь без него никак. – Загорецкий изобразил благодарный плач. – Он для нас, как российские миротворцы в Косово.
– Чой-то? – простонародно пожала плечами Захарова.
– Ну, когда миротворцы приходят, начинается война! – Он выпустил дым и сжал губы.
Струя дыма в воздухе свертывалась в причудливые спирали и, увлекаемая кондиционером, потекла по направлению к туалету. Прежде чем окончательно раствориться, она изобразила загогулину, похожую на знак доллара. На улице стемнело. Мне дико захотелось спать.

Дворники на лобовом стекле монотонно смахивали потоки дождя, а я размышлял о том, какая же быстрая реакция у моих коллег. Кто из них выиграет, не имело для меня никакого значения. Я хорошо понимал, что каждый будет гораздо хуже, чем Львов, и первыми от рук нового начальника падут его вчерашние союзники. Нестеров или Загорецкий? Это противостояние было интересно мне лишь с позиции домохозяйки, наблюдающей высосанную из пальца драму в отечественном сериале.
У меня зазвонил мобильный.
– Припаркуйся, где тебе удобно, еду за тобой! – отозвалась трубка голосом Загорецкого.
– Зачем?
– На пару слов.
Я включил поворотник и притиснулся у обочины. Следом остановилась машина Загорецкого. Через пару секунд он плюхнулся на пассажирское сиденье.
– Тебе тоже клиенты нужны? – с ходу начал я.
– Мне? – Он усмехнулся. – Нет, просто поговорить хотел.
– Ну надо же! – Я приоткрыл окно. – Чувствую себя королевой бала. Я так востребован, с ума сойти! Как мало нужно, чтобы стать необходимым для всех – всего-навсего спрыгнуть с поезда.
– Я не в том вагоне, прыжка не увижу.
– Мне Нестеров сказал, в каком ты вагоне. – Я растянул губы в улыбке.
– Нестеров пиздит, – сухо ответил он и отвернулся к окну. – Он предложил тебе часть базы ему перебросить?
– А хотя бы и так, что с того?
– Значит, он с выпиской и маркетингом успел перетереть. – Загорецкий размышлял вслух. – Керимов повелся, Захарова, скорее всего, согласится, остались ты и Старостин. Быстро подсуетился. Вы уже договорились?
– Практически.
– Понял. Спасибо за прямой ответ, извини, что задержал. – Он открыл дверцу и ступил одной ногой на асфальт.
– А ты хочешь, чтобы я их перебросил вам с Евдокимовым и… Захаровой, она тоже ваша?
– Ты хороший парень, Саш, только очень доверчивый. – Загорецкий вышел.
Дождь усиливался, обдавая его острыми каплями.
– Погоди, может, объяснишь, что происходит? – Я выскочил из машины, чтобы закончить разговор.
– Ты еще не понял? Нестеров собирает команду, которая приведет его в кресло. Обычный ход. Не знаю кто, кроме Керимова, согласился.
– А разве вы с Евдокимовым и…
– Ты можешь представить меня участником такого альянса?
– Не знаю. – Я пожал плечами. После сегодняшней сходки я мог представить все что угодно.
– Ты думаешь, я смог бы быть подчиненным Нестерова?
– Ты же мог быть подчиненным Львова, почему нет?
– Тогда не было выбора.
– А сейчас?
– Сейчас все изменилось.
– Ты хочешь стать начальником?
– Я не хочу, чтобы им стал Нестеров, а там посмотрим. Тебе никто не рассказывал про Валю Кротова, который выбросился из окна офиса в позапрошлом году?
– Сам видел. – В одно мгновение перед моими глазами ожили события моего первого дня в корпорации.
– Он работал в отделе Нестерова. Его поймали на том, что он регулярно не сдавал «черную» выручку в кассу. Подняли документы за полгода, устроили проверку. Клиенты, естественно, сообщили, что расплатились по этим накладным.
– Ты уверен, что парень деньги сдавал?
– Он был соседом моих родителей. Я его сюда устраивал. Он был глупый, но честный.
Я поднял голову и стал смотреть в небо, на котором не было звезд. То есть они, наверное, были, но тучи мешали их увидеть. Или звезды всегда исчезают осенью?
– Ты не спеши передавать клиентов, – продолжил Загорецкий совершенно отстраненным голосом. – Ни ему, ни кому-то другому. Я понимаю, тебе все равно, но ты подумай на досуге.
– А тебе они точно не нужны?
– Абсолютно. Есть сомнения?
Я промолчал.
Мы попрощались. Миновав несколько светофоров, я набрал Загорецкого:
– Знаешь, когда тот парень… летел вниз, я стоял на улице и курил.
– …
– Перед тем как упасть, он расставил руки в стороны, представляешь?
– …
– Такое впечатление было, будто он пытался затормозить…
– …
– Знать бы, о чем он думал в тот момент…
– Может, о том, что никто больше не сможет не подписать  его заявление по собственному? Его ведь заставили отрабатывать пропавшие деньги. На это ушло бы года полтора.
– Бесплатной работы?
– Ему бы что-то платили, тысяч пять-шесть. Они ведь не изверги…
– Иногда я подхожу к тому окну, знаешь. Смотрю вниз и думаю: каково это, лететь с двадцать пятого этажа.
– …
– Чувствовать, как ветер раздувает твою одежду.
– …
– Ждать удара о землю… Мне становится страшно, как никогда, даже в голове начинает гудеть…
– Не подходи к окну, Саш. Просто не подходи.
…С утра все менеджеры разбежались по аквариумам, в которых сидели их подчиненные, и началась последняя накачка . Каждый из моих коллег лез из кожи вон, чтобы сказать речь, достойную командира, покидающего свою окруженную дивизию, которой выпала честь достойно погибнуть. Я слонялся по коридорам и смотрел через прозрачный пластик, как они жестикулируют, прижимая руки к груди, или потрясая ими в воздухе, или колотя по столу. С Нестеровым, Загорецким и уж тем более Евдокимовым все было понятно, но наблюдать за этими театрализованными монологами в исполнении Захаровой или Керимова было уморительно. Все это было очень похоже на театр теней, с одним лишь отличием: здесь тень отбрасывала человека…
Я пил кофе, спускался покурить, проверял почту, пошел в столовую, простоял там минут двадцать в очереди, но дойдя до кассы понял, что просто не в состоянии есть.
Потом я сидел на широком подоконнике в туалете и писал эсэмэски Ане. После того дня, вернее вечера, у меня так и не хватило смелости набрать ее номер. Однажды я просто взял и послал эсэмэску. И она ответила. Потом еще и еще, и это настолько увлекло меня, что теперь стало для меня ежедневным ритуалом. Понимаю, что воздающих хвалу изобретателю эсэмэс-сообщений миллионы, но не могу удержаться: чувак, ты сделал невозможное! Эта электронная записка – единственный шанс для нерешительных людей не погибнуть от одиночества.
В какой-то момент наши записки стали такими длинными, что их можно было бы издавать. Мы обсуждали кино, музыку, придурков, с которыми нас сталкивала работа, и прочую ерунду. Хотя теперь мне стало казаться, что ерундой является весь мир, лежащий за пределами нашей переписки.
Сейчас, например, я писал о том, как хорошо на улице, и о том, как было бы здорово пройтись вот так, невзначай. Еще я спрашивал, как у нее дела и чем она собирается заняться, а она отвечала что-то неопределенное, интересовалась, что у меня на работе, а я честно отвечал: не знаю. Наверняка это ставило ее в тупик. А еще я заканчивал все свои сообщения смайликами или восклицательными знаками и чувствовал себя глупо, по-студенчески застенчиво, как в те далекие дни, когда не знаешь, как начать разговор с понравившейся девушкой. А в промежутках между сообщениями размышлял над тем, зачем я это делаю, ведь, скорее всего, желание встретиться пропадет очень быстро. Даже сейчас я не был уверен, что хочу ее снова увидеть, ведь она мне не то чтобы понравилась, просто мне не с кем было вот так, запросто, перебрасываться эсэмэсками. Еще я думал о том, что она наверняка держит меня за одного из тех великовозрастных болванов, что крутят легкие романы со студентками, и от этой мысли мне становилось неловко, и я каждый раз убирал телефон в карман, пытаясь соскочить с подоконника, но она слишком быстро отвечала. А в какой-то момент я поймал себя на том, что болтаю ногами.
Но тут в туалет один за другим стали заходить взъерошенные подчиненные моих коллег, здороваться со мной, обсуждать что-то вполголоса друг с другом, и я не успел сосредоточиться на мысли о том, что бы это значило: сидеть на подоконнике и болтать ногами? Видок у них был такой, что сразу стало понятно: сегодня их взгрели по-настоящему, наверное, впервые за год (или годы?), собрания перестали быть пустой формальностью и с сегодняшнего дня все в их жизни должно было необратимо измениться. Они бросали на меня косые взгляды, и я чувствовал, что вид расслабленного менеджера, сидящего на подоконнике и болтающего ногами, являет для них скрытую угрозу. Потому что в такие дни  никому не может придти в голову расслабиться. Видимо, он задумал что-то еще более жестокое в отношении своих сотрудников, этот придурок на подоконнике.
Мне хотелось сказать всем этим кучкующимся у писсуаров жертвам, что я не отношусь к тем, кто обещал им райские кущи в случае получения места руководителя департамента или немедленное увольнение – в случае проигрыша. Нет, чуваки, поверьте, я не участвую! Мне все равно, честное слово. Но я молча вышел из туалета, потому что мое признание только напугало бы их еще больше.
По дороге к своему месту я заглянул в приоткрытую дверь, откуда как из улья доносилось монотонное гудение. Там сидели мои «торгаши». Они все были на своих местах и, открыв рот, внимали рассказам людей из соседних отделов. Вид у них был обреченный. При моем появлении «соседи» поспешили покинуть комнату, остальные оборотились ко мне и приготовились слушать.
Я поздоровался и стал разворачиваться к выходу, но тут кто-то из девушек спросил:
– Александр, а во сколько у нас собрание?
– Собрание? – непонимающе отозвался я.
– Ну… да.
– Общее собрание отдела, в связи с новым расписанием. – Протасов встал и скрестил руки на груди. – Как в соседних отделах.
– По поводу увольнения Львова, – подсказали из угла комнаты.
– Собрание… – Я посмотрел в потолок. – А зачем?
– Ну… там… одного из менеджеров должны сделать руководителем департамента, так? – неуверенно продолжил Протасов.
– Так, – кивнул я, – и?
– И в этих новых обстоятельствах все должны сделать рывок. – Он умолк и стал вертеться по сторонам, как бы обращаясь за поддержкой к остальным.
– Все должны показать, на что способны, – опять подсказали ему.
– Мы должны в этот месяц сработать в сто раз лучше…
– А вы что, плохо работаете? – тихо спросил я и прошел к окну.
– Нет, но… «соседи» рассказывали, что у вас, у менеджеров, начинается настоящая конкуренция, и кто-то один…
– Это буду не я.
За моей спиной началось движение. Люди ерзали, потом начали вставать со своих мест, подходить ближе, ближе, пока не взяли меня в кольцо.
– Слушайте, а «бабье лето» в этом году что-то затянулось, – зачем-то сказал я, глядя на клены, стоявшие на противоположной стороне Арбата и не спешившие сбрасывать свои кроваво-красные листья.
– А тебе сказали, что тебя не назначат, даже если отдел покажет лучшие результаты? – спросил меня кто-то.
– Нет, не говорили.
– Наш отдел расформируют?
– Нет.
– Сольют с другим?
– Что произошло?
– Что-то поменялось?
Меня обволакивала разноголосица. Люди, которым единственный раз в жизни предоставили возможность не загонять себя ради чужой карьеры, не разрываться надвое и не умирать в этом пластиковом ящике, недоумевали. Они не могли поверить. Они чувствовали подвох. И им была до фонаря эта затянувшаяся хорошая погода, багровые клены на той стороне улицы и солнце. Они хотели докопаться до истины. Они боялись, что с ними произойдет что-то худшее. Например, что сейчас я скажу: «Вы все уволены» – или, или… что может быть хуже?
А по обеим сторонам Нового Арбата увядали незабудки, но никому до этого не было дела. Незабудками занималась группа специально обученных таджиков, которые два раза в месяц проверяли состояние клумб, вырывали сорняки и подсаживали новые растения. И казалось, оранжевые безрукавки таджиков-флористов, привлекают большее внимание прохожих, чем сами цветы. Клумб никто не замечал, во всяком случае, я не знаю ни одного человека, который вслух восторгался бы цветами. Казалось, цветы это тоже знают, потому умирают очень быстро, якобы от выхлопных газов. Но клумбы все равно обновляли, потому что так положено.
– С тобой все нормально? – спросила Колосова, пытаясь развернуть меня за плечо.
– Все хорошо, – улыбнулся я, – у нас ничего не меняется. Мы продолжаем работать в прежнем режиме. Как обычно. Просто я не хочу быть руководителем департамента.
Кто-то хрипло выдохнул. Послышался кашель. Сдавленный шепот. Колосова протянула мне жвачку, которую я машинально положил в карман и пошел к выходу. Жвачка со вкусом арбуза, который я ненавижу. Я выбросил ее дня через два, найдя поутру в кармане пиджака.

15

Пятнадцатое октября было погожим осенним днем. Деревья Пресненского парка не торопились сбрасывать листву, а прохожие девушки не торопились менять летние платья на что-то более основательное. На открытой веранде кавказского кафе сидели молодые люди с газетами в руках, у входа в американское посольство собралась группа студентов с пластиковыми стаканами, наполненными кофе. И солнце светило ярко, а небо, нахмурившееся было серым дождем, вдруг прогнало облака. Было очень тепло. Настолько, что проезжавшие «бомбилы»-кавказцы вытаскивали наружу руки, подставляя их встречным потокам воздуха и держась за крыши своих «шестерок» и «семерок». Бабушки аккуратно вышагивали по плиткам парковых дорожек, а внуки беззаботно играли в мяч, и все было так спокойно и умиротворенно, что можно было подумать, что ты не в Москве, а где-нибудь в Центральной Европе.
Но потом светофоры зажглись зеленым, и мимо меня поехал плотный поток маршруток, набитых служащими с неприветливыми, готовыми к труду, но по большей части – к обороне лицами, и выглядело это так, будто маршрутки ехали не сами, а их везли на огромной ленте-транспортере. Стоявший на бордюре клерк в помятом костюме внезапно сорвался, перебежал дорогу, едва не опрокинув мне на капот алюминиевую банку с «джин-тоником», выругался, не поворачивая головы, и умчался прочь, задев портфелем бампер соседней машины.
А из припаркованной у обочины «девятки» зазвучали злые гитарные переборы и строгие слова о том, что «десантура атакует с неба». И из дырки в ограде стадиона вылезло трое здоровенных лбов в спортивных костюмах, один из которых выронил бутылку с пивом, та громко раскололась и оросила асфальт мутным содержимым. Лбы не расстроились и в качестве компенсации немедленно пристали к двум студенткам. Проходивший мимо мужчина попытался сделать им замечание и, тут же ознакомившись с ассортиментом вербальных угроз, опустил голову и засеменил дальше. Сидевшие в «девятке» пассажиры, чьи похмельные лица были хорошо видны через опущенные стекла, одобрительно заулыбались, и это говорило в пользу того, что пацанчики все еще бодрячком, Европа все еще там, где ей и положено быть, а все мы – дети Данилы Бодрова. И лето прошло, а бодрящие солнечные лучи созданы лишь для того, чтобы утренняя Россия встала с колен и пошла на работу.
То же состояние, ошибочно принятое мной за умиротворенность, царило в офисе. Двигаясь от лифтов к нашему пеналу я видел, как люди нехотя перемещались по коридорам, ксерили документы, забывая доставать копии, или с отсутствующим лицом болтали по мобильным. Даже Юсупов, мелькнувший в дальнем конце коридора, не произвел на них должного эффекта. Все это было похоже на заброшенную помойку, потревоженную случайно забредшим человеком. Столующиеся мухи расправляли крылья, жужжали, но взлетать явно не хотели.
В пенале, напротив, царило оживление. Старостин, Евдокимов и Загорецкий сгрудились у окна и переговаривались, сопровождая свои речи отчаянной жестикуляцией. Сразу после меня в кабинет ввалилась Захарова, мило прощебетавшая: «С добрым утром, страна!» – и Нестеров, который обстоятельно поздоровался с каждым и даже холодно кивнул мне: наши отношения после того, как я отказался провернуть аферу с клиентской базой, дали трещину.
– Чего жужжим? – обратился я к группе у окна.
– Нас всех, – Евдокимов обвел присутствующих затравленным взглядом, усиливая смысл сказанного, – вызывает Юсупов.
– По поводу плана, что ли? – осклабился Нестеров.
– Или нам начальника нашли? – игриво растягивая слова, вставила Захарова.
– У нас проблему нашли. – Евдокимов опустил глаза. – Служебное расследование в отношении Керимова.
– Керимова? А где он? – переспросил я, но ответить Евдокимову не дали. Дверь пенала приоткрылась ровно настолько, чтобы туда смогла пролезть голова секретарши, сообщившей, что Юсупов уже две минуты ждет нас.

– Читайте! – не дожидаясь, когда последний из нас закроет дверь кабинета, Юсупов швырнул на стол мятую ксерокопию. – Это у вас бизнес такой, да? У каждого? Или только у тех, у кого клиенты крупные?
«…и отсутствие активности по продвижению ваших товаров в наших супермаркетах, говорит о том, что компания „Республика Детства“ не заинтересована в улучшении качества своей работы. В то время как за аналогичный период вашими конкурентами было проведено…» – успел я разглядеть начало письма, прежде чем бумага переместилась дальше по столу.
– И это сеть из четырех магазинов «Дом игрушки»! – орал Юсупов. – А с гипермаркетами у нас так же все происходит? А с большими сетями? И давно вы так маркетинговые бюджеты тратите?
«…Считаем нецелесообразным продолжение торгово-закупочной деятельности и ставим вас в известность, что текущий договор между нашими компаниями на будущий год продлен не будет», – успел я зацепить глазами последние строчки.
– Вчера в пять вечера получаю это письмо на имя генерального директора, вызываю Белоконь, начинаю на нее орать, – Юсупов жадно приложился к бутылке с водой, – а она мне через полчаса приносит отчет по клиенту! Оказывается, «активность по продвижению» ведется, блядь! Еще какая! Двести пятьдесят тысяч рублей, дву…
«…двумя платежами по безналу в сентябре. На левый счет», – вспомнил я детали той операции и почувствовал, как покрываюсь испариной. Я тогда был против, слишком наглое воровство получалось. Но срубить десятку грина зараз, плюс рассказы Керимова про друга, начальника отдела маркетинга сети, который за откат в тридцать процентов закрывает все у себя по документам и делает так уже третий год, успокоили нас. Тем более что клиент был Керимова, а значит, подставлялся главным образом он.
– И еще говорит, что это счет одного товароведа, который выкладку обеспечивал! А Керимов вроде как деньги компании экономил, потому что платеж за дополнительную выкладку по договору был бы в два раза больше! – все не мог успокоиться Юсупов. Заканчивая предложение, он каждый раз стучал металлической подставкой для визиток по столу. Казалось, стол вот-вот треснет. – И я поверю, что товароведы у нас «помоечные» счета открывать умеют. А сколько еще у него таких клиентов? А у вас?
Но это был единственный счет и единственный клиент, чьи бюджеты мы пилили подобным образом. В остальных случаях дело имели только с кэшем. Наша команда сидела с лицами пловцов, готовящихся к прыжку с вышки. Каждого мучил один и тот же вопрос: как они будут проверять наличные операции?
– Керимов еще пару дней посидит с эсбэшниками, поговорит с «полиграфом» и расскажет нам массу интересного! Да, коллеги? – Юсупов выдержал гнетущую паузу, по очереди глядя каждому в лицо. – А потом дело пойдет в ментовку. Ну… то есть я хотел сказать, что это уже уголовка…
– А если это их служба безопасности того товароведа проверяет? – неожиданно ожил Нестеров.
– Какого товароведа, Нестеров? Его еще в марте уволили, думаешь, тут идиоты сидят? – Юсупов обвел рукой кабинет. – Разрыв контракта! Первый случай в истории компании! В общем, так. – Юсупов сел в кресло и громко выдохнул. – С завтрашнего дня вашим клиентам, имеющим рекламные бюджеты, будет направлено письмо за моей подписью с предложением встречной сверки. Ничего не поделаешь, придется признать, что мы больше не доверяем своим сотрудникам. Заодно и клиенты своих проверят!
– А тем, у кого сотрудники получают от нас наличные, мы тоже письма отправим? – поинтересовался Загорецкий, глядя на Юсупова исподлобья. – Мы же половину Москвы так подставим. С нами потом ни один закупщик работать не станет. А на официальных платежах угорим минимум вдвое.
– Я как коммерческий директор лучше буду платить вдвое больше, чем позволю своим сотрудникам воровать! А к тому, кто получает наличные, отправим наших аудиторов. В частном порядке. – Юсупов торжествующе улыбнулся. Видимо, роль борца с коррупцией ему очень нравилась.
– Анатолий Владимирович, вы, конечно, можете послать аудиторов, – осторожно продолжал Загорецкий, – только мы все предновогодние продажи потеряем. Такое расследование втайне не сохранишь. Об этом через неделю весь рынок узнает!
– А чего ты испугался, Загорецкий? Рыльце в пушку, да? И пусть узнают! Пусть узнают, что мы не боимся публично чистить свои ряды!
– Это правильно, – кивнул Загорецкий, – только плану точно конец!
– Да мне на этот план… да я… – Юсупов картинно закашлялся. – Я лучше план провалю по вашему департаменту, чем имидж компании дам испортить. Вас всегда выгнать можно, а департамент расформировать. А имидж не восстановишь. Короче, через полчаса подайте мне список людей, которых вы «нестандартно мотивируете». Имена, телефоны, суммы аудиторы проверят! Все свободны, – Юсупов опять встал. – И знайте: с сегодняшнего дня я вам больше не доверяю !

– Я вам больше не доверяю! – закрыв за собой дверь пенала, процитировал Старостин, схватился за сердце, согнул ноги в коленях и начал медленно оседать. – Простите нас, Анатолий Владимирович! Чем мы такую немилость заслужили? Выдайте нам Керимова, мы его сами порвем! – стенал Старостин, повалившись на пол.
– Идиот, тут камеры наверняка стоят! – сказал Загорецкий, давясь нервным смехом. – Или зайдет кто…
– Да мне все равно, – ответил Старостин, не вставая. – Из-за одного мудака теперь все пострадают. Ой, да не оставляйте нас, господин Ю-су-пав! Ой, да не виноваты мы, что вы нашли того, кто деньги пиздит! Ой, да не знали мы, что он такооооой ворюгаааа! Ой, да давайте мы все скинемся и вернем похищенное лично ваааааам! – голосил Старостин каким-то бабьим, совершенно фольклорным голосом.
– Во! – Нестеров вытянул вперед фигу. – Он деньги наживал, а мы скидываться? Это вряд ли.
Захарова уважительно посмотрела на него.
– Я в туалет, – зачем-то проинформировал нас Евдокимов и выбежал из пенала.
– Я тоже чуть не обоссался от страха, – бросил Старостин, когда дверь за Евдокимовым закрылась. – Может, он пошел звонить клиентам, предупреждая о проверках? Или деньги перепрятывать? А мы и не узнаем куда!
– Да хорош ты! – Нестеров открыл ящик стола, вытащил оттуда кошелек и переложил во внутренний карман пиджака. – Сейчас такое начнется! Хуже чем аудит.
– Да, коллективчик у нас еще тот! – Старостин лежал на животе и болтал ногами, как львенок из мультфильма. – Все от жадности этой чертовой. Никто сам не остановится.
– Так, пошли обедать! – отрезал Загорецкий. – Хватит тут языками чесать.
Мы сидели в баре напротив офиса и синхронно пили компот цвета сильно разведенной марганцовки. Цена бизнес-ланча была здесь несколько ниже, чем в офисной столовой, и бар этот пользовался повышенным спросом у наших малоимущих коллег, которым мы сейчас стремились подражать.
– Лучше бы в «Весну» поехали, – скривился Загорецкий. – Давно я такого говна не ел.
– Ага. В департаменте ЧП, а они по ресторанам обедают! – кивнул Нестеров. – Значит, точно воруют.
– Ой, ну все теперь! Давайте уйдем в паранойю и заляжем на дно, как таджики, ограбившие ларек. – Загорецкий вытащил изо рта косточку и кинул ее в пепельницу. – Завтра с утра посыпаем голову пеплом, покупаем на «черкизоне» пластмассовые пиджаки и старательно изображаем нищих офисных крыс. Ты, Нестеров, «жигуль» купи, на работу на джипе неприлично ездить.
– Я его, между прочим, в кредит взял!
– Юсупову расскажешь.
– И расскажу!
– Браво, браво, браво! – Загорецкий поправил запонку. – Как бы нам с Керимовым связаться, а? Интересно, когда его выпустят?
– Интересно, как они наличные платежи будут проверять. – Старостин сидел, дергал себя за пальцы, и его суставы неприятно щелкали.
– А никак, – Загорецкий пожал плечами. – Какой дурак скажет нашему аудитору, что он вообще какие-то деньги от нас получал?
Щелчок сустава.
– А если наши эсбэшники войдут в контакт с эсбэ клиентов и устроят встречные проверки? – Нестеров почему-то недоверчиво посмотрел на меня.
Опять щелчок.
– И сами распишутся в том, что наша компания коррумпирует персонал сетей! – Загорецкий почесал мочку уха. Старостин непроизвольно повторил его движение, потом снова щелкнул суставом.
– Да ты достал! – рявкнул на него Нестеров. – Ненавижу этот звук. Ты на «малолетке», что ли, сидел?
– Да ладно, ладно! – отодвинулся Старостин. – Не буду, не ори.
– Ничего они с наличными не сделают, – тихо сказал я, – а по безналу у нас больше ничего нет. И вообще, я был против, если помните. Стремно было изначально.
– Против был, а бабки-то взял! – зло ощерился Нестеров.
– Мне их нужно было тебе отдать? – Я поднял на него глаза.
– Нужно теперь подумать, какого черта «Дом игрушки» ни с того ни с сего взялся наши взаимоотношения проверять. – Загорецкий постучал пальцами по краю стакана. – У Керимова же там свой человек в маркетинге был!
– Может, Керимов просто обурел в какой-то момент, – предположил Нестеров, – и не отдал бабки тому чуваку? Сами подумайте, этот парень из «Дома игрушки» мог вообще ничего не знать о платеже. Керимов ему мог сказать, что в этом году бюджет не пилим, чувак у себя в компании нас и не провел.
– Три года пилили, а в этом не будем. – Старостин усмехнулся. – Неужели Керимов такой идиот, что решил из-за трешки себя подставить?
– Интересно, как тот парень прикрывал несуществующие платежи? – поинтересовался я, глядя на запонки Загорецкого.
– Не знаю. Может, проводил как бесплатный товар или… да черт его знает, сеть-то маленькая, ей все остальные наверняка копейки платят, если платят. Какая теперь разница?
Повисла гнетущая пауза. Мы изредка обменивались ничего не значащими фразами. Нам было страшно – оттого, что пока этот страх был безымянным.
– Короче, мужики, – Нестеров внезапно сменил тему, – я тут подумал и решил. Керимову ничего не будет! Никакой уголовки! Компания на него даже заяву в ментовку не подаст! Деньги-то «черные». Его и обвинить не в чем, они сами себе срок тогда подпишут. УБЭП, маски-шоу, все дела. – Нестеров хихикнул, прикрывая рот ладонью. – Прикиньте, красавчик какой!
– А что, должна была быть уголовка? – Загорецкий обворожительно улыбнулся. – И на сколько бы он загремел, а?
– Я чо, мент? – огрызнулся Нестеров. – Откуда я знаю? Я просто… ну… говорю что думаю.
– Но его же все равно уволят? – зачем-то спросил я.
– Ну и что? Бабки-то при нем. Уволят по собственному. Но проблема не в этом. – Нестеров сделался совсем серьезным. – Крыса среди нас, чуваки. Надо вычислять. Керимов с кем последнее время в основном общался? С Евдокимовым, да, Сань? – Мне почему-то показалось, что Нестеров заискивает. – Они все по боулингам ездили, туда-сюда, выпивка-закуска.
– И чо? – Я не понимал хода его мысли. – Евдокимов – первый кандидат на пост руководителя. У него лучшие показатели в департаменте.
– Отдел Керимова, – многозначительно поднял палец Нестеров, – в последнее время попер, вы же цифры знаете!
– А может, Захарова? – предположил Загорецкий.
– Неа. Захарова ни за что не решится на такое. К тому же она беременная, – Нестеров перешел на шепот, – просто не видно еще. Сама сказала на прошлой неделе. Евдокимов это, чуваки! Больше некому.
– А может, ты и прав, – посмотрел в потолок Загорецкий. – Впрочем, любой из нас мог…
– Ты спятил, что ли? – вылупился на него Старостин.
– Исходя из принципов общевойсковой разведки, реальная ситуация, – закивал Нестеров. – Ты прав.
– Что значит прав? – набычился я.
– Шучу, шучу! – Он похлопал меня по плечу. – Расслабься!
– Ладно, расходимся! – Загорецкий облизнул губы. – Кругом враги. Никому не доверять! Договорились черт знает до чего.
– Я рассчитаюсь, – предложил Старостин. – Все равно горячее жду.
– Суку эту я все равно вычислю! – Нестеров многозначительно улыбнулся. – Неужели Керимов в самом деле тому парню бабок не отдал?
– Какая теперь разница? – пожал плечами Загорецкий.

Мы вышли из бара, попрощались и расселись по машинам. Молчало радио, я не включил кондиционер. Я курил одну за другой, перебирая в памяти сегодняшние события. Я не мог поверить, что этим гребаным «кротом» был один из нас. Вспоминая поведение каждого в последние месяцы, я не находил ничего подозрительного.
– Может, тебе, кретину, следует быть наблюдательнее? – говорил я сам с собой.
– А зачем? Я же не хочу получить это чертово кресло!
– А работу потерять хочешь?
– Наблюдай за ними. Будь настороже.
Я и сам не заметил, как оказался на парковке перед собственным домом. Звонок мобильного поймал меня уже в дверях квартиры.
– Сань, – раздался в трубке трескучий голос Нестерова. – Ты это… будь со Старостиным поаккуратнее на всякий случай.
– Почему?
– Керимов в последнее время больше всего не с Евдокимовым, а со Старостиным терся. Делайте выводы.
– Да брось ты! – выдохнул я, чувствуя, как пересыхает в горле. – Он же может…
– Все, не по телефону. Давай до завтра.
Вторым выстрелом в мою голову стала пришедшая от Загорецкого эсэмэска:
«А ты близко дружил с Керимовым? Не знал)))». И смайлик.
«Кто тебе сказал? Я с ним вообще не общался», – отправил я в ответ.
«Разведчег! Будущий начальнег!»
«Ты поверил?»
«^oo^ Batmen is testing you!»
Я не стал ему отвечать. Войдя в квартиру, я сел на банкетку, достал сигарету и зачем-то начал разминать ее в руках. Я думал о том, что мы уже никогда не станем прежними и что я не завидую тем, кто после первого января останется менеджером. А еще больше – тому, кто выиграет эту гонку. Нашей команды больше не было.
Это утверждение станет реальностью через четыре дня, когда я встречусь с Загорецким в прокуренном кафе в районе метро «Новокузнецкая» и он расскажет, что накануне у него в гостях был Керимов, который в течение часа выпил бутылку водки и «совершенно безучастным тоном», «так, будто это произошло не с ним», поведал Загорецкому историю о том, что в «Дом игрушки» было направлено анонимное письмо на имя генерального директора. В письме были точные суммы, которые наша компания выделяла на маркетинговые акции в магазинах сети и которые «видимо, были похищены благодаря сговору» между сотрудниками нашей компании и «Дома игрушки». В результате краткого служебного расследования руководство сети приняло решение уволить начальника отдела маркетинга, а отношения с нами разорвать. Еще Керимов признался, что так же, как остальные, сам хотел побороться за кресло руководителя.

Постепенно все происходящие вокруг события перестали меня интересовать. Напряжение последних месяцев, ощущение всеобщего бардака, ежедневное наблюдение за снующими группами торговых представителей с пустыми глазами, отчаянная карьерная гонка вогнали меня в устойчивую апатию. Дома я, казалось, появлялся только для того, чтобы поздороваться или попрощаться с женой, или оставить денег, или отвезти ее в магазин бытовой техники (мы почти закончили ремонт). Иногда я находил себя в компании наших «общих» друзей, удивленно таращил глаза, не понимая, что я тут делаю, и снова проваливался в анабиоз. Моя настоящая жизнь была связана теперь с другим человеком.
Я встречался с Аней практически каждый день и только благодаря этим встречам пережил тот октябрь. Мы гуляли по московским переулкам, засиживались допоздна в маленьких кафе с мягкими шторами, ходили в кино, музеи (вы не поверите, оказалось, что они существуют и туда все еще пускают менеджеров среднего звена).
Мы могли часами слушать друг друга, и каждый раз я поражался тому, как можно практически ежедневно видеться с человеком и всегда находить новую тему для разговора. Или за всю эту жизнь мы просто не нашли повода выговориться? Оказалось, мы любим одни и те же книги, фильмы, музыку. Откуда-то из глубины моего сознания всплывали имена литературных героев, сюжеты, фамилии актеров, какие-то занимательные факты и истории. То, что я, казалось, давно забыл, а может, берег до поры?
Та часть суток, которую я проводил на работе или дома, тянулась бесконечно, время, проведенное с Аней, укладывалось минут в пять. Хотя, понятно, с ней я находился много дольше, чем на работе или в домашнем заточении.
Именно заточении. Со временем я начал придумывать поводы, чтобы слинять в один из выходных. Вечеринка у друга, встреча по работе, день рождения папиной подруги. День рождения бабушки папиной подруги. В ответ на вопрос, где меня опять носило до двух ночи, я мог бы написать повесть. Я мог бы стать королем авторов женских романов, а стал королем врунов. Хотя – о какой правде или лжи можно говорить, когда тебя не интересует ничего, кроме еще одного часа, проведенного с ней? Касание пальцев, звук льда, ударяющегося о стенку бокала, ее улыбка, ее глаза, ее… все…
Со временем обнаружилось, что помимо совпадающих биоритмов, привычки ложиться спать под утро, практически полного отсутствия друзей, даже предпочтения в еде у нас были одинаковые. Удивительно, как мы могли быть такими похожими и не встретиться раньше?
Мы стали лучшими друзьями, готовыми делиться проблемами и спешить на помощь. Мы узнавали о том, как идут дела, по выражению глаз и кивку головы. Мы стали отчаянно нуждаться друг в друге. Наша мнимая независимость от окружающих таяла, как дым от свечи (да, еще мы оба обожали свечи с ароматами, что, в общем, понятно). Очевидно, что за всеми этими фразами про «лучше одному, чем в дурной компании», или о том, что ты настолько устаешь от людей, что ценишь каждую возможность побыть в тишине, зияло одиночество. Смешно рассказывать человеку о твоих «лучших друзьях – книгах» и самодостаточности, проводя с ним несколько раз в неделю по семь часов. И так уже больше месяца.
Когда не были вместе, мы отчаянно эсэмэсились. Коллеги и знакомые уже начинали смотреть на меня как на больного, потому что я, и без того будучи человеком не самым внимательным, вообще перестал концентрироваться на предмете разговора, ежеминутно утыкаясь в экран iPhone’а или отстукивая на нем очередную записку. Мы желали друг другу «спокойной ночи» и «доброго утра», знали, кто из нас что сегодня ел и с кем завтра должен встречаться. Особенно непривычно это было для меня, человека, который не помнил собственного расписания. Мы переписывались настолько часто и были в курсе того, что происходит с каждым так детально, что, казалось, мы живем вместе, не ночуя в одной постели в силу какой-то странной и временной причины. К сожалению, из литературы будущего переписка вообще, и, в частности, любовная, исчезнет как жанр. Наши пылкие письма сгинут навсегда в «корзинах» электронной почты и «удаленных папках» мобильников. И ни у кого не будет шанса лет через двадцать, читая переписку Иванова и Петровой, улыбнуться, думая о том, что любовь всегда говорила на одном языке.
Любовь… то, что я лицемерно именовал «дружбой двух очень близких людей», оказалось совершенно другим состоянием. Мы были отчаянно влюблены, влюблены без памяти и, конечно, боялись себе в этом признаться. Как истинно самодостаточные люди.
Ты не можешь точно сказать, в какой момент это рождается. Просто однажды вдруг ощущаешь, что картинку быстро поменяли. Что-то неожиданно щелкает перед глазами, и спустя мгновение мир обретает другие краски.
В тот день мы гуляли по парку, смотрели на диких гусей, бесцеремонно расхаживавших по берегу пруда, и на уток с подрезанными крыльями. Аня крошила в воду хлеб, который успевал размокнуть и проплыть довольно далеко, если ветер чудом не относил его к клюву одной из птиц, настолько они были ленивы и сыты. А потом прямо перед нами выпрыгнула белка, и мне показалось, что мира, в котором люди пользуются мобильниками с двумя сим-картами, «чтобы все успевать», больше не существует. Аня спросила, нравится ли мне Джон Леннон, и я хотел ответить, что нравятся некоторые вещи, хотя мне он совершенно не нравился, но вместо этого прижал ее к себе и впился в ее губы. Мы целовались бесконечно долго, и я не мог оторваться, утонув в ее запахе. А потом утки уплыли, и стало смеркаться. Мы углубились в парк, туда, где под кронами лип лежат кучи пожухлой листвы, где пахнет подлеском, хвоей и еще чем-то осенним. И я взял ее за руку, крепко сжал и не отпускал, пока мы не вышли из парка.
А потом мы поехали к ней и занимались любовью так, как это обычно происходит на первом курсе института в квартире друзей, чьи родители уехали на дачу. Безостановочно и безоглядно. Совершенно не понимая, который час и остался ли в мире за стенами квартиры хотя бы один живой человек. Пространство и время стираются. Их размывает, как задние стоп-сигналы машин, едущих перед тобой, в момент, когда дождь только начался.
Я вернулся домой к четырем утра совершенно расхристанный. Разобранный на части, наполненный какой-то безумной, совершенно не свойственной мне энергетикой. Света не спала, видимо, женское чутье подсказывало ей, что именно теперь моего прихода следует дождаться.  Увидев мое лицо, она спросила, что произошло, и я, как мне казалось, совершенно неубедительно наплел ей про новый аудит. Про то, что в этот раз всех нас, кажется, уволят. Наверное, мои глаза были настолько безумны, что она действительно поверила и даже попыталась пожалеть меня, погладив по голове, и сказав, что все образуется… 

16

Октябрь стал самым длинным месяцем в году. Я бы назвал его «эрой безнаказанных». То было время, когда офис полностью принадлежал нам. После увольнения Львова топ-менеджмент компании просто закрыл глаза на происходящее в департаменте. Решив, что конкуренция за кресло руководителя положит конец всеобщему раздолбайству и дела сами собой наладятся, Юсупов совершил контрольный выстрел себе в голову. Он попытался было сделать робкую попытку съездить на переговоры с одним из клиентов, но в ходе предварительной беседы с менеджерами понял, что уже давно путает названия сетей, считает, что обанкротившийся гипермаркет все еще относится к нашим ключевым клиентам, а наш основной покупатель называется все-таки «Ашан», а не «Лошан». В общем, чтобы и далее не обнаруживать собственную некомпетентность, Юсупов принял самое верное решение – видеться с нами как можно реже. Отсутствие руководителя, хоть какого-то контроля и общая рассылка, рассказывающая об эксперименте, проводившемся в нашем департаменте, в одночасье сделали нас объектами всеобщей зависти. Дошло до того, что окружающие решили, что в декабре не Юсупов, а мы сами выберем себе начальника. К нам стали относиться как в армии относятся к представителям элитных войск. Даже секретарши, видя нас, превращались в этаких обаяшек. Еще бы! Если этим людям доверили право самоопределиться в выборе руководителя, значит, они какие-то особенные.  А выходит что и так – отвечали мы всем своим поведением. Нарочитой небрежностью в общении, напускной деловитостью и прочими офисными понтами. В общем, это было началом конца. Причем всеобщего, думалось мне.
У каждой процветающей российской компании есть собственный, неповторимый сценарий успеха, у всех обанкротившихся он стандартный. Сначала растут обороты, потом амбиции владельцев. Потом все становится так хорошо, и руководство начинает видеть свою компанию настолько отлаженным и четким механизмом, что решает: контролировать его ежедневно – только портить. Поэтому достаточно лишь изредка смазывать – раз в квартал, раз в полгода, раз в год (у кого на сколько хватает глупости и самонадеянности), полагаясь на «маркерные точки» ежемесячного финансового анализа, которые якобы позволяют детально прогнозировать развитие и пресекать возможные кризисы в зачатке (эту туфтовую табличку в стиле «вам остается только подставить в формулу ваши цифры» часто продают консалтинговые компании, чтобы хоть как-то оправдать безбожно высокий гонорар за время, которое десять их сотрудников проводят за распитием кофе в вашем офисе).
Перед тем как свалить подальше, туда, где не было и в помине российских пограничных застав, кто-то из владельцев успевает (на свою беду) прочесть статейку в деловой прессе о том, что лучший способ мотивации топ-менеджмента – предложение опциона и вручение полномочий управляющего. Это становится тем самым роковым рубежом. Отстранившись от ежедневного контроля (президент Врубель, по слухам, отвалил за границу еще в начале года, оставив нам на добрую память свои утренние радиообращения) и оставив «в лавке» наместника, владельцы настраивают свои «аутлуки» на режим «вдали от Родины» и начинают «удаленно контролировать процесс», делая выводы на основании получаемых из Москвы отчетов. Но цифры вещь довольно скучная. Сначала владельцы читают отчеты каждую неделю, потом раз в две недели, потом раз в квартал, потом… а потом, как правило, читать уже нечего. Потому что «наместник», которому посулили опцион, уже не хочет быть управляющим. Он хочет казаться  владельцем бизнеса. Прежде всего самому себе. Образ жизни владельца требует определенного стиля. Появляются новые приятные хлопоты. Смена авто, приобретение новой жилплощади, строительство загородного дома, частые светские рауты, еще более частые командировки к поставщикам, продолжительные отпуска. Втиснуть в это расписание часы, проведенные на работе, становится все сложнее. Тяга к бизнесу пропадает, как нюх у охотничьей собаки, которую безвылазно держат в городской квартире.
Последними «удачными» переговорами наместника становится встреча с одним из ключевых клиентов, в конце которой он небрежно бросает коммерческому директору торговой сети, еще пять минут назад отчаянно боровшемуся за скидку в пятнадцать процентов: «Двадцать! Давайте не будем торговаться, мы же серьезные люди!». Подчиненный наместника медленно переходит в полуобморочное состояние, тут же прикинув коммерческую неэффективность сделки. Наместнику кажется, что он наконец-то  выглядит как настоящий владелец, хотя на самом деле он выглядит как настоящий идиот.
Через два часа об этом его fuck up’е становится известно всему офису. Теперь каждый его непосредственный подчиненный, каждый начальник департамента и каждый начальник отдела понимает: та самая голова, с которой начинает портиться рыба, уже сгнила. Такая же или похожая история могла произойти в «Империи Детства», решись Юсупов на переговоры с «Лошаном». Но и без этого мы четко поняли: цели и задачи компании более не рассматриваются никем даже в качестве утопических – на смену общественным приходят интересы личные. С этого момента власть в корпорации окончательно перешла в руки среднего менеджмента.
Если вы хотите познакомиться с истинными владельцами бизнеса – минуйте двери Больших Кабинетов. Зайдите в open spaces, где проживает среднее звено. Посмотрите на заваленные прошлогодними документами рабочие столы, откройте свернутые окна компьютеров, скрывающие сайты он-лайн знакомств, гляньте на историю переписки в ICQ, посмотрите, какие CD жужжат в дисководах компьютеров, загляните в тумбочки, где лежат бутылки с алкоголем, смахните пыль с дверец неуклюжих офисных шкафов, поинтересуйтесь, почему при официальном полуторачасовом обеде они отсутствуют на рабочих местах более двух часов в день (даже те, чья работа не связана с разъездами). Интересно, что они вам на это ответят?
Если бы они, то есть мы, владели статистикой, ответы были бы просты и убийственны. Для начала мы бы ответили, что пятнадцать процентов из нас тратят более шести часов в день на занятия, не связанные с работой. Естественно, при таком плотном личном графике закончить за два часа дела, на которые отведен восьмичасовой рабочий день, практически нереально. Мы вынуждены раздвигать временные рамки. Точнее многие из нас, а именно – каждый пятый сотрудник, который хотя бы раз принимал на работе наркотики: экстази, кокаин или марихуану. При этом среди нас нет ни одного закоренелого наркомана, только алкоголики: сорок восемь процентов работников офисов мучаются похмельем как минимум трижды в неделю. Но здесь речь идет, конечно, о тех, кому чужд здоровый образ жизни. А ведь есть и другие! Те двенадцать процентов, которые хотя бы дважды в неделю посещают в рабочее время спортзал, бассейн, врача или косметолога. Или те двадцать четыре процента (то есть каждый пятый), которые хотя бы раз засыпали на рабочем месте, или те сорок четыре процента мужчин и тридцать пять – женщин, которые вступали в половой контакт в течение рабочего дня. Если данная статистика покажется вам преувеличенной и вы решите, что все эти цифры – поклеп на доброе имя ваших сотрудников (то есть нас), задумайтесь над данными интернета – семьдесят процентов порносайтов посещаются с девяти утра до пяти вечера. Уместно ли здесь говорить о мастурбации на рабочих местах? Право, не знаю, что и ответить.
Вот такие мы – молодые профессионалы, цепко сжимающие штурвал вашего бизнеса окостеневшими руками мертвецов. Миллионы людей, получающих зарплату и не приносящих никакой пользы. Людей, которым просто приятно осознавать, что у них есть хорошая работа !
Мы не были исключением. Мы были счастливым правилом. Нам столько раз твердили, что торговые подразделения – кровь компании, что в конце концов нам не оставалось ничего другого, как просто поверить в это. Ощущение собственной элитарности рождает полную безнаказанность. Довольно быстро мы сформировали то, что именуется «буфером между управляющим менеджментом и персоналом», или менеджерской аристократией. Этот буфер работал безотказно – любая инициатива, спущенная сверху, впитывалась нами, как губкой, не доходя до наших подчиненных. Соответственно, по закону односторонних клапанов, любая инициатива, пожелание или крик о помощи, обращенный к топ-менеджменту, через нас просто не просачивался. Позиция клапана весьма удобна: в случае поражения ты всегда можешь списать все на недееспособность низшего звена (платим мало, чего от них требовать), тогда как любая победа оказывается победой клапана, «усиленно перекачивающего кровь компании».
В такой ситуации среднее звено становится единственным накопителем информации. С ним уже не просто считаются, с ним советуются. И что хуже всего, к его советам прислушиваются. Неудивительно, что эта ленивая, бездарная, закоснелая, очумевшая от собственной значимости биомасса в конце концов концентрирует в себе все рычаги управления и пусковые кнопки принятия решений. Но на самом-то деле не так уж мы были бездарны. Один из наших проектов был удивительно успешен. Стоит признать: именно благодаря нам компания медленно, но неуклонно разваливалась.
Когда это началось, точно сказать нельзя. Возможно, в тот день, когда Загорецкий принес с утра диктофон и записал наш хор, исполняющий гимн корпорации, чтобы каждый последующий день вместо нас надрывались колонки компьютеров. Или в тот день, когда Юсупов огласил, что «руководство компании приняло решение о сохранении годового бонуса в случае, если мы удержим выполнение годового плана в рамках семидесяти процентов», и Нестеров хриплым голосом заметил что-то вроде: «Давно пора, бля. Вообще кто они без нас?», а Захарова предложила выступить с инициативой самим формировать план продаж следующего года, минуя отдел маркетинга. Или в тот день, когда Старостин начал отмечать свой тридцатипятилетний рубеж прямо с утра, а наши подчиненные все несли и несли бутылки – до десяти вечера (давненько мы так на работе не засиживались).
Лично я в полной мере ощутил это в четверг, когда весь топ-менеджмент компании, прихватив секретарш и некоторых начальников департаментов, выехал на корпоративный тренинг в один подмосковный отель. Мы же, сославшись на дикую занятость в попытках улучшить показатели, в полном составе остались в Москве. Понятно, что мы бы забили на работу еще с утра, но останавливало одно: переустановка компьютерной базы данных, требовавшая личного присутствия менеджеров хотя бы в течение часа.
Пока «айтишники» понуро щелкали клавиатурой и сновали туда-сюда с коробками дисков, мы заказали в офис доставку пиццы (до доставки проституток дело пока не дошло) и устроили разбор резюме, присланных отделом кадров. В целях увеличения продаж мы неистово раздували штат. В торговые представители теперь валили все: узбеки, таджики, бывшие уголовники. Наш HR старался на славу, будто ему поставили целью не комплектацию фирмы, а набор на передовую пушечного мяса. Дошло до того, что чуть не взяли индуса с отличным резюме и трехлетним опытом работы по специальности, но без знания русского языка.
Мы ели пиццу, запивали ее красным вином и с энтузиазмом играли в выбор рабов. Сначала присланные резюме прочесывались на наличие особей женского пола. Их отбирали отдельно, фамилии соискательниц забивали в поиск на «Одноклассниках» и, если анкеты таковых обнаруживались (в большинстве случаев), начинался продолжительный глум. Сообщения с личного форума зачитывались как стихи, выдающиеся части тела на пляжных или клубных фотографиях обстебывались и жестоко комментировались с обязательным присвоением титулов «злая стерва», или «сисястая», или «рыжая шалава», или «сучка губастая» (причем Захарова была одной из самых активных). Потом подвергались анализу «друзья» и «связи» исследуемой. В особенно удачные дни бывало так, что в «друзьях» или «друзьях друзей» девушек обнаруживались наши знакомые, и тогда начинался перезвон с попыткой выяснить, знает ли персонаж эту девушку. Если случалось, что знал (теоретически один к ста, но пару раз бывало), включалась громкая связь, и абонент подвергался допросу с пристрастием о профессиональных/блядских навыках соискательницы.
«Обработав» около сорока анкет, мы отобрали самых перспективных, написали имена на бумажке, сложили в пустой ящик стола и принялись по очереди вытаскивать их на собеседование в свои отделы. На самом деле прием на работу очень походил на торговлю крепостными, описанную в школьных учебниках.
К четырем часам мы довольно основательно нагрузились и попутно напоили сисадмина, который пробулькал что-то вроде «я завтра продолжу» и нетвердой походкой ушел.
Дел не осталось абсолютно никаких, домой ехать было рановато, и тут, очень вовремя, впервые за свою карьеру в компании, Старостин внес предложение:
– Мужики, а давайте устроим гонки на креслах?
– Это как? – мутным взором уставился на него Евдокимов.
– Очень просто. Я в интернете видел. Берем кресла, идем в коридор, делимся на пары. Старт у кабинета Юсупова, финиш у бывшего кабинета Львова. На время. В три круга. Можем еще бабками скинуться! Как?
Никто даже не засмеялся. Шестеро взрослых подвыпивших мужиков кряхтя потащили свои кресла, скинулись на «камень-ножницы-бумага», определили приз за первое место в четыре, а за второе – в две тысячи рублей, и понеслось.
Мы гонялись часа полтора, с гиканьем и визгами, снося со стен логотипы брендов и фотографии, врезаясь друг в друга и обтесывая углы. Я выиграл четыре заезда, Старостин пять, Нестеров и Загорецкий, кажется, по три. Даже Евдокимов пару раз приехал вторым. Минут через сорок на нашем этаже уже толкались желающие поучаствовать в гонках. Делались ставки, от которых мы, на правах организаторов, брали себе десять процентов.
Как настоящие профессионалы учета мы составили график заездов, этакий «чемпионат офиса», в котором приняли участие еще десять человек из соседних отделов. Потные, красномордые и счастливые, мы засекали время, болели «за своих», делали ставки.
В последнем заезде Нестеров, проигрывая чуваку из отдела сертификации, отчаянно оттолкнулся ногой, догнал соперника, врезался в него, отчего тот отскочил в стойку секретариата, совершил пару поворотов вокруг собственной оси, перевернулся и вместе с креслом с треском въехал в закрытую дверь бывшего кабинета Львова, но тут же вскочил, воздев руки вверх и огласив офис криком Тарзана. Мы подпрыгивали на месте и хлопали. Наши – опять чемпионы!
Глядя на радостные лица присутствующих, я вдруг подумал о том, что один из нас, членов этой кресельной кавалерии, должен стать руководителем департамента. Непременно станет, других вариантов нет. Какое будущее ждет компанию, в которой кресло руководителя стратегического направления займет человек, показавший не самое худшее время в кресельном заезде?

Наш с Аней роман свернул окружающую действительность быстрее, чем так и не сработавший адронный коллайдер. Наше время было разбито на краткие, но вместе с тем невыносимые периоды ожидания. От поездки до поездки. За три последних недели я дважды «съездил в командировку» в Питер, посвятил одни выходные «тренингу по продажам». Скомканных московских вечеров нам уже не хватало, мы жаждали большего. Мы были ворами, использовавшими любую возможность, чтобы стащить у этого мира лишнюю минуту для двоих. Двадцать шесть часов, тридцать четыре часа, сорок семь часов, проведенные в прогулках по плохо освещенным питерским улицам, злоупотреблении алкоголем и отчаянных занятиях любовью. Это происходило везде, где теоретически могло происходить. В купе поезда, ресторанных туалетах, гостиничных номерах. До «джеймсбондовских» сцен в лифтах дело не дошло, но случись так, что рестораторы и гостиничные менеджеры отказались бы пускать парочку сумасшедших, мы бы использовали и лифты. Ах да, оставались еще питерские парадные!
И все вокруг было наполнено запахом ее волос, ее духов, мутной невской воды и разогретых непонятно откуда взявшимся тут солнцем ступеней Исаакиевского собора. Санкт-Петербург, город державных политиков и рок-музыкантов, стал для нас городом любви. И можно было бы прибить по этому поводу табличку к одному из домов, на память потомкам, да стремительная сдача особняков под бизнес-центры делает перспективу ее сохранения весьма туманной.
А ноябрь тем временем пролетал, оставляя после себя шлейф из изъеденной ржавчиной листвы, капель дождя, скомканных пачек сигарет и смятых железнодорожных билетов Москва—Питер—Москва. Я стал выглядеть как настоящий вампир. Днем – постоянно не выспавшееся бледное существо с впалыми щеками и глубокими тенями под глазами, ночью – лихорадочно горящий взгляд, здоровый цвет лица и безумная энергетика. Ночь была моей кровью.
Самыми лучшими часами моей жизни стали часы ожидания поезда, отправляющегося с Ленинградского, а самыми отвратительными – утренние часы прибытия. Начиная с раздражающей своим скоморошеством песни Газманова «Москва – звонят колокола» на вокзале и заканчивая последней чашкой кофе – перед расставанием.

Мы сидели в «Академии» на Тверской, заканчивая завтрак. Полтора часа назад мы вернулись из Питера. Последний раз в этом году. Я размешивал сахар в кофе, когда Аня, глядя на меня сквозь стакан с газированной водой, произнесла:
– Знаешь, мне кажется, мы могли бы состариться на одной подушке…
Подняв на нее глаза, я еще энергичнее стал размешивать сахар, вращая ложку со скоростью бетономешалки. Я смотрел на пузырьки в ее стакане и чувствовал себя рыбкой, которую рассматривают сквозь стекло аквариума.
– Что? – переспросил я, хотя суть вопроса была очевидна.
– Я думаю о том, что будет дальше. Чем вся наша история закончится…
– А она должна закончиться? – Я не глядя попытался достать сигарету из пачки.
– Я очень хочу жить с тобой. – Она положила свою ладонь поверх моей. – Я люблю тебя, Саша.
– Я очень люблю тебя, – ответил я, сглотнув.
– Ты когда-нибудь думал, что со всем этим делать?
– С чем?
Это было начало того самого  разговора, который непременно происходит у каждого женатого мужчины с любовницей. Внутренне ты моделировал его сотни раз, прикидывая ее вопросы и возможные варианты твоих ответов. Хотя основной вопрос, собственно говоря, был известен заранее: «Как скоро мы будем вместе?». И твоя ответная стратегия также была очевидна – успокоительное объяснение в любви и пространные рассуждения о «временных сложностях». Заверение в том, что разведешься в следующем году, потому что так  больше жить не можешь. Уточнение: «будущей весной». Более детализованное: «в мае». В мае, потому что… ну, в общем, потому что в мае. И наконец обнадеживающее: «А скорее всего, это произойдет еще раньше». Ты все продумал заранее. Ты предвидел ее реакцию, отрепетировал соответствующее выражение лица. Ты настроился. Так какого же черта теперь, вместо того чтобы отвечать, ты тянешь время этими идиотскими «что?», «с чем?» и прочее?
Потому что, как бы хорошо ты ни был готов к разговору, твои ответы не имеют отношения к вашему реальному будущему. Ты боишься смотреть вперед. У тебя нет вариантов, ты просто надеешься на то, что «все как-то образуется». Но сам еще не знаешь, как. Все очевидно: ты не спишь с женой больше двух месяцев, тебя с ней уже больше ничто не связывает и ничто не держит. Ты безумно любишь другую женщину, так чего же ты боишься? Сделать шаг, принять решение, взять на себя ответственность. Есть и еще одно: разговоры. Например, с твоей нынешней женой, но ты его еще даже не начал репетировать. Ты пока не думаешь о том, «как это сделать» и когда настанет «тот день». Лучший вариант для тебя – это если бы Света однажды просто выгнала тебя из дому. Идеально, быстро. Безболезненно. Правда, потом еще нужно будет выбрать время и собрать вещи, но… это будет когда-то . Именно поэтому ты оттягиваешь первый разговор своим мычанием. Цепь последующих событий пугает своей неопределенностью. Ты слышал сотни историй о разводах и знаешь десятки возможных сценариев. Но у тебя все будет по-другому. Просто потому, что теперь тебе придется сделать это самому. В первый раз в жизни.
– Ты любишь свою жену? – пытается помочь мне Аня.
– Ты же знаешь, я люблю тебя, – говорю я, – я разведусь с ней в начале следующего года, как только этот… эта чехарда на работе закончится…
– Правда? – Она улыбается и гладит меня по щеке, но в ее глазах стоит какая-то безысходная грусть. То ли оттого, что я отвечаю не слишком твердым голосом, то ли оттого, что сигарета тлеет у меня между пальцами практически до фильтра, то ли оттого, что она неловко себя чувствует, первой начиная этот разговор.
А из динамиков звучит:

Look into my eyes, can’t you see they open wide
Would I lie to you, baby?

И молоденькая официантка, проходя мимо стола, заглядывается на нас, делает неловкое движение, отчего бокалы на ее подносе съезжают в сторону и один из них падает на пол, разлетаясь вдребезги.
– На счастье, – говорю я, – хорошая примета.
– Угу, – кивает Аня.
Разговор сворачивается, потому что «тебе нужно на работу», да и ей «пора бежать». И она уходит первой, так уж у вас заведено, а ты сидишь один еще минут пятнадцать, осторожно держа двумя руками чашку с кофе, которая еще хранит тепло ее губ. Потом ты подносишь чашку к губам и целуешь ее тонкое стекло. Тебе наплевать, смотрят ли на тебя окружающие. Потому что сегодня начался отсчет времени «до». Потому что, кажется, ты сходишь с ума…

Остаток дня я ходил совершенно потерянным, уже всерьез думая о том, что дальше так продолжаться не может. Я успокаивал себя тем, что главное – дотянуть до конца этого чертового года. Еще есть время подумать, решить, как все лучше обустроить. Так, чтобы никого не ранить . Хотя, конечно, я понимал, что чем дальше буду затягивать, тем болезненней это будет для всех.
Обстановка дома стала невыносимой. Света чувствовала: что-то происходит. С одной стороны – она приняла меры: внезапные звонки среди рабочего дня, постоянные подозрения, вопросы «с двойным дном», проверка последних вызовов с моего телефона, цепляния по каждому поводу. С каждым днем среда обитания становилась ко мне все более и более враждебной.
С другой – наши умершие было сексуальные отношения с появлением в моей жизни Ани стали неожиданно оживать. Очевидно, что инициатором этого выхода постели из клинической смерти был не я. К сожалению, я не относился к той категории мужчин, которые с одинаковым успехом спят с женой и любовницей. Чем сильнее меня захватывали чувства к Ане, тем меньше у меня оставалось желания ложиться в постель с другой. В ход шли любые оправдания: усталость, состояние сильного алкогольного опьянения, стресс, проблемы на работе, боли в животе, потянутая на лестнице нога… усталость (это уже было? Тем не менее.)
Не то чтобы Света не интересовала меня как женщина. Я не занимался с ней сексом скорее из моральных соображений. Хотя какая уж тут, к черту, мораль!
День за днем, неделя за неделей, и вот наконец мы дошли до той стадии половой жизни, когда косить приходится уже не от секса, а от разговоров о причинах его отсутствия. Эти разговоры и стали ее сексом.
Самая большая проблема была не в подозрениях и не в постели. Человек, живущий со мной в одной квартире, стал жутко меня раздражать, не давая никаких особых поводов для раздражения. Как говорит по телефону, как она открывает дверцу холодильника, как идет в ванную, как держит вилку, как… как она все еще здесь находится! Честно говоря, последние недели Света вела себя по отношению ко мне гораздо лучше и мягче, чем все предыдущие месяцы. Что раздражало еще больше.
Мой роман развивался молниеносно. Страсть, однажды появившись, подобно ядерной реакции, постоянно требовала повышения градуса чувств. В итоге за каких-то два месяца я сделал для уничтожения своих семейных отношений больше, чем иные пары делают за два года…
Домой я приехал совершенно опустошенным. Принял душ, наплел жене какую-то околесицу про бардак в питерском офисе (по легенде, я был членом инспекционной комиссии из Москвы), нарочито разбросал на кухне факсы с инструкциями по проверке торговых представителей, заботливо присланные мне Загорецким в гостиницу и, сославшись на дикую усталость, завалился спать. Точнее закрыл глаза, отвернулся к стенке и нырнул в собственные переживания, сменившиеся мутным сном.

Субботу я убил перетаскиванием своего тела по маршруту диван-кухня-bis, затяжной поездкой в супермаркет (стоит ли говорить, как теперь я полюбил одиночные шопинги выходного дня – во время которых можно было общаться с Аней по телефону), заездом в автосервис, чтением детектива неизвестного автора, содержание которого моментально вылетало из головы, просмотром всех возможных развлекательных вечерних программ, походом в ночной магазин (я эсэмэску забыл отправить… ну… то есть сигарет купить). Потом мы попытались в десятый раз посмотреть «Русалку» и во время кастинга героинь для рекламного ролика Света уснула. Это была очередная победа советского спорта. Началось воскресенье.
Я невероятным усилием воли заставил себя проспать до часу дня, чтобы потом стремительно пообедать, потратить еще полтора часа на основательные сборы, а ровно в три умчаться на «охоту» (которая в самом деле проводилась в это воскресенье и в которой я и не собирался участвовать). Но для Светы охота оставалась моим любимым развлечением, и на нее нельзя было опаздывать/ребят не уважать. Как обычно, я пообещал вернуться не позже двенадцати ночи (все-таки холодно на улице, окоченеем).
Но в двенадцать у нас с Аней оставалось еще больше половины бутылки шампанского, а это всего полчаса. А в час «села» батарейка моего телефона, и следующие полчаса растянулись до половины третьего, потому что ее глаза были цвета Балтийского моря, а лед в бокалах практически не таял, и по VH1 шел концерт «Muse», а одеяло было настолько невесомым, что после очередного раза мы внезапно уснули.
Потом было ожидание такси, и поцелуи до опухших губ, и признания, признания, признания, от которых и без того безумная голова отказывалась идентифицировать положение тела в пространстве и времени.
Полусонный таксист, одетый в кожаную фуражку, которая казалась ему модным и практичным головным убором, тогда как на самом деле выглядела как часть наряда любителя BDSM, привез меня домой без пяти три. В лифте я поднес руки к лицу и начал судорожно вдыхать. Они все еще пахли ею. Это была любовная токсикомания.
А под утро пошел первый снег. Он был удивительно белый, будто выбросов в атмосферу не существовало. И все пространство перед подъездом моего дома покрылось птичьими, собачьими и кошачьими следами. Люди еще не успели выехать на работу, когда я сидел на кухне и смотрел, как хлопья снега медленно, как в мультфильмах, пролетают мимо моего окна. Утром было очень свежо и хорошо дышалось. Хотелось поехать за город или в любой московский парк. Или побродить по переулкам Замоскворечья. Или просто увидеть ее.
Я выбежал из дома, не позавтракав. Я стоял в пробках, набивая эсэмэски, на которые она не отвечала. Наверное, спала. Или телефон лежал в другом месте. Или она его выключила на ночь. Я пребывал в безмятежном состоянии. Я ехал за солнцем. Оно не пряталось, как обычно, за стеклянными коробками офисных билдингов, не укрывалось грязно-серыми, похожими на скомканные бумажные пакеты тучами, не покрывалось дымкой. Достигнув самой высокой точки над городом, оно так и висело, не уходя. Освещая разверзтые кишки улиц, покрытых смесью графитного снега, бронхиальных сгустков горожан и плохо очищенного бензина. По улицам ходили или ездили жители города Москвы, не вызывая своим внешним видом ровно никакого диссонанса с кашей под ногами. Но даже это не смущало солнце. Оно парило над городом и даже сподобилось согреть крыши домов, торговых центров и автомобилей, как бы намекая на то, что, несмотря на наличие такого дерьма, как население, оно все еще готово поддерживать жизнь на этой планете.
Вот такая лирика витала в моей голове, пока я протискивался в пробке Волгоградского проспекта, глухо стоял на Таганке и бодался с кавказскими таксистами при выезде на набережную. И мое настроение не могли испортить ни дорожные проблемы, грозившие очередным опозданием, ни повышение курса доллара, ни новость о том, что «судмедэксперт в морге вырезал и продавал глаза усопших», которую милосердно сообщило радио. Я вспоминал вчерашний вечер, разговоры о музыке и поцелуи в подъезде, до опухших губ. Я щурился, глядя на солнце, и щелкал переключателем треков в магнитоле, чтобы еще и еще раз послушать, как Джарвис Кокер вкрадчиво нашепчет первые строчки «Bar Italia»:

Now if you could stand
I would like to take you by the hand
And go for a walk
Like people then they go for work.

Как я хотел вчера остаться с ней! Заниматься любовью, сидеть на кухне до рассвета, говорить о всякой чепухе, держаться за руки. Но я не смог. У меня не хватило духу несмотря на то, что по дороге к ней я уже придумал тридцать три возможных способа отовраться дома. Я не смог. Я сжал кулаки, вонзив ногти в ладони, и просто сказал ей «до завтра». Хотя следовало прикусить язык или откусить себе губу (но как работник разговорного жанра я не могу себе это позволить, у меня кредит за машину не выплачен).
Но даже несмотря на скверный конец вчерашнего вечера, это сделало меня счастливым сегодня. И Джарвис в очередной раз зашелся в истерике своего:

Why you looking so confused?
So, what did you loose?

И судя по тому, как быстро я проскочил набережную и Новый Арбат, день складывался замечательно. И в общем, терять было действительно нечего. И повторюсь, светило яркое солнце.
Взбегая по ступенькам к центральному входу, краем глаза я зацепился за группку людей, двигавшихся за угол здания. Кто-то показался мне знакомым, и я обернулся, чтобы получше рассмотреть. Я опознал среди прочих долговязого Загорецкого и кряжистого Нестерова. Кто были остальные трое, я не разглядел. Движение моих коллег в сторону от офиса несмотря на то, что рабочий день уже начался, было весьма странным. Сам не знаю зачем, я свистнул. Все резко обернулись. Возникла неловкая пауза. Не зная, что делать дальше, я помахал им рукой и сделал два шага навстречу. Их лица не выражали особой радости по поводу моего появления, но и видимого негатива тоже.
– Привет, граждане менеджеры! – улыбнулся я. – В кино намылились вместо работы?
– Да так… гуляем, – вяло отоврался парень из соседнего отдела, кажется, Артем, мы общались однажды на охоте. – Воздухом вышли подышать… такое… такая погода классная.
– Все, хорош, – прервал его Загорецкий, – пошли отсюда!
Нестеров вопросительно посмотрел на него.
– А то он не в теме, – резко кивнул Загорецкий в мою сторону. – Валим, чтобы еще кто-нибудь не присосался.
Быстрыми шагами мы обогнули здание, прошли мимо церкви, вышли к американскому посольству и там свернули направо в первый попавшийся двор.
– Ну и что дальше было? – обратился Нестеров к одному из парней.
– Ну что было… я подхожу к нему, говорю: «Ты чего? С тобой все нормально?». Хотя по тому, как он лежал, было понятно, что все ненормально. Думал, он ногу подвернул, или сломал… но понимаете, живые люди так не лежат  … он лежал лицом вниз, одна нога подвернута под себя, руки растопырены вперед, будто он пытался подстраховаться, падая, черт… Я подхожу ближе и вижу кровь у него на затылке. Меня всего затрясло от страха, я понял, что все, пиздец. Была, конечно, вероятность, что бомжи саданули по башке кирпичом, и он просто без сознания. Звоню Митричу, сам сел рядом на корточки, чувствую, в висках стучит так, что, кажется, голова лопнет.
– Паш, а я, главное, за полчаса до этого гнался с ним за одним упырем. Мы его в старой трубе накрыли и погнали, – включился Нестеров, – рядом со входом на свалку. И тут у меня машинку заклинило. Я говорю: «Лех, хуй с ним, с этим упырем, пойдем к моей машине, я ружье возьму, и вернемся. Этого догоним или другого найдем». А он так завелся, так завелся… бедный Леха. Я же говорил: подожди меня! – Нестеров глубоко вздохнул, сел на поваленное дерево и, морщясь, полез себе под куртку. – Не могу, мужики, сердце колет чего-то.
Я стоял совершенно отупевший, отказываясь понимать, что происходит. Я просто заставил себя разжать губы и спросить:
– Вы о каком Лехе-то говорите, ребят? О…
– О нем. О Евдокимове. – Загорецкий прижался спиной к дереву, абсолютно серый, с бескровными губами и безумными глазами. – Вчера во время охоты он погиб.
– ЧТО?! – кажется, я покачнулся на месте. – ЕВДОКИМОВ?! ПОГИБ?!
– Да не ори ты так, – хлопнул меня по плечу Паша. – В общем, мы с Митричем его перевернули, а у него под сердцем какая-то хреновина торчит железная… типа заточки… или обрезка трубы… и кровь… кровь…
– Большущее пятно, – подтвердил рыжий парень из отдела логистики, видимо Митрич, – И глаза… я понял, что значит, когда говорят «остекленевшие глаза»…
– Не могу, не могу больше это слушать! – Нестерова трясло в рыданиях. – Ну почему он не пошел со мной в машину?!
– Что ментам сказали? – надтреснутым голосом спросил Загорецкий.
– А что говорить? Им проблемы нужны? – Митрич развел руками. – Они сказали: валите, мол, пацаны отсюда. Вам проблемы нужны? Нам тоже нет. Завтра, то есть сегодня уже, выловим всех бомжей, допросим, может, кого и расколем.
– Я теперь каждый день буду туда приезжать и валить их, – сжал кулаки Нестеров. – Пока всех не перестреляю, скотов!
– Семья в курсе? – сам не знаю зачем, спросил я. Я не имел ни малейшего представления, какая у него семья.
– Менты, наверное, сказали, – пожал плечами Паша.
– Если они вообще не забили на это дело. – Загорецкий смотрел куда-то поверх наших голов. – Они могли тупо слить. Зачем им очередной «висяк»? Может, потом другая дежурная смена обнаружит. Или рабочие свалки…
– Ты хочешь сказать, что он может… он до сих пор там лежит? – Я представил себе окоченевшее тело Евдокимова, чуть присыпанное снегом, лежащее среди мятых жестяных банок, рваных газет, тряпья и прочего мусора. Мне показалось вдруг, что это мое тело. Это меня бросили гнить на свалке, забыли, вычеркнули, будто и не было. Ты и живой-то не особенно был нужен окружающим, а уж мертвый – тем более.
– Вы, конечно, не пойдете выяснять у ментов, сообщили ли они семье? Я правильно понимаю?
Загорецкий закурил. Огонь зажигалки осветил его лицо, которое как-то разом осунулось.
– Куда мы пойдем? Как? – Митрич опустил голову.
– Нестеров верно говорит, – кивнул Паша в его сторону, – расскажи мы сейчас про охоту, они все на нас спишут. Оружие, ночная стрельба на свалке, наверняка пьяные были, поссорились. И замочили.
– Логично, – Загорецкий похлопал Нестерова по плечу, – вставай, пошли в офис, а то мы и так тут уже минут сорок торчим. Вам к ментам нельзя, это точно. Я попробую по своим каналам продавить. Чтобы родственники хотя бы тело забрали. Несчастный случай. Или убийство с целью ограбления… уууффф… он же первый раз участвовал, да?
– Второй, – тихо сказал Нестеров.
– И зачем ему это было нужно?
Мы поплелись в офис. За всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Мы шли мерзкой походкой подельников. Я понимал, что ребята не виноваты, иногда так получается, кто-то уходит, и все. Стечение обстоятельств. Гнусное стечение обстоятельств. Я думал о том, что тело Евдокимова может пролежать так до весны. Как таких покойников называют менты? «Подснежники»? Я знал, что ни у кого из них не хватит смелости найти ту милицейскую смену и спросить, как быть. Перед самым входом в офис я остановился и предложил:
– А может, анонимный звонок? Ну бывает же, когда звонят и сообщают о бомбах на вокзале или о трупах.
– Хорошая идея, кстати, – кивнул Митрич.
– Наверное, единственно верная, – согласился Загорецкий.
И все дружно закивали, и, кажется, даже расправили плечи, будто я им разом амнистию подписал. Они ведь не были убийцами. Бомжи не в счет. Неплохие, в общем-то, парни. Просто безучастные. Посторонние люди. У них тоже были семьи, карьеры, дети, летний отдых на море. У них было будущее, в отличие от Евдокимова.
А солнце не собиралось прятаться за тучи. Оно продолжало светить. Я не видел места, где убили Евдокимова. Может, солнечные лучи освещают и его? А может, он лежит в низине, куда они не достают. Не знаю, ходят ли там бродячие собаки и разделывают ли бродяги брошенные трупы на мясо, согласно городским легендам. А может, именно в этот момент его тело грузят на носилки. Или он лежит в морге, накрытый простыней или чем там накрывают трупы? Я никогда не был в морге. Я не могу себе представить, как там. Я даже не могу представить себе его запах, который те, кто там был, называют специфическим.
В любом случае он не видит солнца. Он его не видит.
Нестеров ушел в медпункт, «за валокордином», как он сказал. Ребята поднялись на свой этаж.
Не помню, как я дотянул до вечера. Сосредоточиться не получалось даже на эсэмэсках. Я в одиночку досидел на рабочем месте до шести, потому что сил и желания встать и уйти у меня не было. Но в половине седьмого наконец выключил компьютер и пошел к лифтам.
Лифт останавливался на каждом этаже. Двадцать четвертый, двадцать третий, двадцать второй, двадцать первый. Мы стояли, присохнув друг к другу, как вяленая курага. На каждом этаже нас ожидали новые жаждущие, но лифт уже не вмещал пассажиров. Неужели нельзя было на этажах установить индикатор загрузки лифта планктоном? Чтобы каждый идиот не тыкал в кнопку, увидев на дисплее значок FULL? На восемнадцатом этаже я основательно вспотел, на семнадцатом расстегнул три пуговицы на рубашке, на четырнадцатом стал глубже вдыхать отравленный соседскими испарениями воздух. На двенадцатом, с криком: «Перегрузка!» чуть не засадил в рыло кретину, пытавшемуся ввинтить свою тощую задницу в наши ряды. Похоже было, что здание меня не отпускает.
Минут через десять я все-таки оказался на улице. Было семь вечера. В этот час пролетариат заполняет салоны игровых автоматов, а добропорядочные граждане – гостиницы с почасовой оплатой. Совсем уж конченые представители социума едут домой, к семьям. Так же, как и я. Конченые, я сказал? Простите, оговорился. Качественные конечно, качественные.
– У нас в департаменте человек погиб, – выпалил я с порога, опережая написанный на лице Светы вопрос о моем вчерашнем загуле.
– В смысле умер? – поморщилась она.
– Нет, в смысле погиб. Бомжи убили, или гастарбайтеры. На охоте… То есть после охоты… Из-за денег.
– Слушай, я как раз вчера смотрела программу про то, что в Москве участились случаи нападения гастарбайтеров на людей. – Она сказала это так, будто речь шла о собаках, инертным голосом теледиктора. – Ну, расскажи, подробности уже есть?
– Свет, какие подробности? Нашли на свалке, с куском трубы в груди… Ребята, которые туда ездили, рассказывали, что у него было такое лицо… – Я на секунду замолчал, еще раз прокручивая в голове слова Паши, и продолжил во всех подробностях.
Лицо Светы драматически изменилось. Ее больше не интересовало мое вчерашнее отсутствие. Она широко раскрыла глаза и ловила каждое мое слово, будто боясь пропустить какую-то еще более жуткую подробность. Еще и еще, детальней и детальней. Она превратилась в телезрителя.  Она упивалась чужой болью. Своей-то у нее не было…

Через три дня, в холле первого этажа, состоялось некое подобие гражданской панихиды по Евдокимову. У стены рядом с ресепшн-деск поставили стол (слава богу, без компьютера, мышки и стула), на него водрузили фотографию покойного в траурной рамке.
В десять тридцать перед собравшимися выступил Юсупов, методично перечисливший все заслуги убиенного перед компанией, не забыв упомянуть про «так трагично оборвавшуюся яркую карьеру», «счастливого отца», «звезду коллектива» и «верного товарища», по которому еще долго будут скорбеть коллеги. «Скорбящие» теснились вокруг Юсупова, стремясь состроить как можно более горестные лица в объектив корпоративного фотографа.
Остатки (или останки?) нашего коллектива сиротливо стояли в дальнем углу. В холле было очень много цветов. Я смотрел на них и не мог отделаться от мысли, что забыл сделать какое-то важное дело. Что-то связанное с цветами. Но потом мои мысли снова унеслись к похоронам, и мне показалось, что скоро внесут гроб с телом покойного, чтобы родные и близкие смогли попрощаться. А перед гробом на красных подушечках понесут Евдокимовские дипломы, сертификаты о прохождении тренингов и графики со всеми выполненными и перевыполненными планами. А потом собравшиеся ринутся неистово лобызать его лоб, так, что тот еще больше посинеет. Поток соболезнующих будет постепенно сходить на нет, пока совсем не иссякнет. А по окончании панихиды тело героя капиталистического труда кремируют тут же, в шахте лифта. И динамики попросят всех вернуться на рабочие места. Я отвернулся, чтобы сдержать подступившие слезы. Справа от меня стоял Нестеров. Его лицо было мокрым от слез.
Я еще раз посмотрел на цветы. Я вспомнил про важное дело. Завтра будет один из самых кошмарных дней года. Завтра мне исполнится тридцать три…

17

Открыв дверь в наш пенал, я не сразу сообразил, куда попал. Всюду стояли цветы – «майорские» розы, бордового цвета, с распустившимися бутонами в аляповатых вазах, кислотного вида хризантемы с надломленными стеблями грустно увядали в пластиковых бутылках, чахлые герберы в огромном количестве, видимо, купленные из экономии оптом, еще несколько цветов, названия которых я не знаю. И все это было перевязано пошлейшими тесемками, ленточками, украшено уродливыми бантами. Все это было явно приготовлено загодя.  Или взято со вчерашней панихиды. Не найдя в комнате ни одной случайно забытой фотографии Евдокимова с траурной каймой, я выглянул в коридор и увидел… их. Мои коллеги стояли толпой, с пришпиленными к утренним лицам улыбками Рональда Макдональда. Они выглядели весьма глупо, и при этом парадоксально ответственно. Так же, как вчера скорбели. Узрев меня, сводный хор этих пролетариев умственного труда нестройно грянул:
– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!
Господи… со всеми последними трагедиями я просто забыл… не о собственном дне рождения, конечно, но о том, что сегодня вся эта орава жаждет угощения. Мне следует «проставиться», «накрыть поляну», «наметать на стол», «позвенеть», или как там еще это называется?
Я не успел моргнуть, как меня окружили. Женская часть коллектива принялась тискать меня за кисти рук и слюняво целовать в щеки, окутав невыносимым облаком приторных ароматов. Мужчины деловито жали мне руку и хлопали по плечу. Мало-помалу толпа втиснула меня обратно в пенал. Не найдя к чему прислониться (не к секретаршам же), я медленно пятился назад, пока не плюхнулся на свое рабочее место.
Я вертел головой и глупо улыбался, слушая все их избитые репризы. «Уже не мальчик», «с возрастом мужчины», «главное – оставайся всегда таким же» (каким, блядь?), «вот наш скромный, но явно нужный подарок» (нужный кому?). Они говорили и говорили, а я прикидывал, хватит ли у меня денег, чтобы накормить и напоить всех этих людей? Все вокруг постепенно захламлялось мягкими игрушками, кофейными чашками с идиотскими надписями, никому не нужными ручками и зажигалками, рамками для фотографий, которые можно прикупить на сдачу в гипермаркете в канун распродажи. Казалось, весь дурной вкус этого города очутился на моем столе. Не хватало только упаковок презервативов с «клубничным вкусом», «пердящих подушек» и фаллоимитаторов розового цвета, с функцией карандаша. Но и они появятся, в этом я не сомневался.
Нестеров пытался «гусарить», заставляя пробку с шумом вылететь в потолок, но дрянное «Асти» никак не хотело выплевывать кусок пластика. В конце концов грубые руки российского менеджера скрутили голову наглой итальяшке, не понимающей всей торжественности обстановки, «Асти» стыдливо пукнуло и даже выпустило некое подобие дымка. Руки, державшие пластиковые стаканчики, дружно потянулись к «раздаче».
Кто-то плюхнул такой стаканчик мне на стол, и я чудом успел поднять клавиатуру, спасая ее от разливающейся по поверхности пенной лужи:
– ЗА ТЕБЯ, САНЯ!
– Ребята, спасибо, я, честное слово, не ожидал… спасибо…
– ДА ПРЕКРАТИ! ТЫ ЖЕ НАШЕ ВСЕ!
– Может быть, не стоит так… вот сразу… давайте отложим до вечера?
– ОТСТАВИТЬ!
– Мне же еще в магазин нужно… выпивки купить… еды…
У НИХ С СОБОЙ БЫЛО!
– Что вы, мне неудобно… мне же… магазин…
– НЕУДОБНО СПАТЬ НА ПОТОЛКЕ!
– Мне сидя неудобно пить…
– СИДИ, СИДИ, ИМЕННИНИК!
– Погодите, я все же встану…
– ПЕЙ ДО ДНА!
Кто-то положил мне руку на плечо, кто-то попытался поддержать мой стакан, от чего я чуть не захлебнулся этой сладкой гадостью, облив рубашку. Раздались аплодисменты. Стакан тут же наполнили снова:
– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, САНЯ!
(Пожалуйста, уходите!)
– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, СТАРИК!!
(Господи, я прошу вас, ОТВАЛИТЕ!!)
– СКОЛЬКО ТЕБЕ СТУКНУЛО?
(Можно я уйду?)
– ТРИДЦАТЬ ТРИ!!!
(Я уже давно хочу умереть!!!)
Цепкие женские пальцы попытались потянуть меня несколько раз за уши. Ощутив прикосновение чужой суховатой кожи, я покрылся мурашками.
Комната стала наполняться полузнакомыми людьми из соседних отделов. Громко заиграла музыка. Все отчаянно старались перекричать колонки. Я сидел как истукан, пытаясь сохранить на лице улыбку. Отчаянно кружилась голова – то ли от игристого на голодный желудок, то ли от смеси ароматов цветов, чужих духов, пота, косметики и эмоциональной разрядки.  Девчонки, запрокидывающие голову в приступе хохота, мальчишки, тянущие свои стаканы, чтобы чокнуться со мной, бутылки на столах, невесть откуда взявшиеся бутерброды, коллеги, сидящие на подоконнике, коллеги, заглядывающие к нам из дверного проема, коллеги, вертящие в руках подарки, – все это поплыло перед моими глазами, стало ускоряться на манер карусели. В испуге оттого, что могу потерять сознание, я закрыл глаза.
– ТРИДЦАТЬ ТРИ!
(Вы уже это говорили!)
– С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!
(Интересно, когда ЭТО закончится? Возможна ли пауза?)
– МЕЖДУ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ – ПРОМЕЖУТОК НЕБОЛЬШОЙ!!!
(Смогу ли я незаметно пролезть под столом?)
Это было похоже на оперу с плохой режиссурой, в которой главной герой, зажавшись, стоит в углу, пытаясь начать свою арию, в то время как хор оглушает его отрывистыми строчками полуфольклорного-полублатного репертуара. И доминирует над этими двумя никак не соотносящимися друг с другом партиями омерзительная, заезженная композиция «Moscow never sleeps».
(Как же я вас ненавижу!)
– «Я люблю тебя, Москва!»
(Неужели никто из начальства не придет, чтобы разогнать эту обезумевшую от безделья толпу?)
– «Я люблю тебя, Москва!»
(Я хочу спать…)
– MOSCOW NEVER SLEEPS!!!

Открыв глаза, я первым делом увидел Загорецкого, рассматривающего собравшихся с ухмылкой. Встретившись глазами, мы кивнули друг другу, и я попытался развести руки в стороны, как бы оправдываясь за вертеп, которому я стал невольной причиной. Вероятно, в моих глазах было столько мольбы о помощи, что ему ничего не оставалось делать, как выключить музыку и довольно громко крикнуть:
– Вы озверели, что ли? Время десять утра!
– И чо? – отозвался кто-то.
– И все, – ответил Загорецкий, пытаясь найти взглядом возразившего, – сейчас придет кто-нибудь из «топов»… и будет все…
Упоминание «топов» магически подействовало на собравшихся – народ начал рассасываться, унося с собой бутылки и снедь.
– Пузырь оставил! – рявкнул Нестеров, вырывая из рук опешившего «соседа» бутылку водки. Последние «поздравители», втянув головы в плечи, быстро исчезли. В пенале стало непривычно тихо.
– С днем рождения, – подойдя ко мне, негромко произнесла Захарова, вручив мне какую-то коробочку.
– Спасибо, – еще тише ответил я и машинально убрал подарок в карман пиджака.
Наша команда стала рассаживаться по своим местам. Некоторые чертыхались, убирая со стола остатки пиршества, в котором, кстати, они же принимали активное участие.
Я включил компьютер, загрузил «эксплорер», оживил ICQ, которая тут же замигала десятком поздравительных сообщений, не потому, что мир состоит из трогательных, трепетно относящихся к чужим праздникам людей, а благодаря «напоминалке», которая сообщает нам о том, что «User … has a birthday! Send him a gift?». Работать не было никаких сил. Выключив монитор, я встал и спросил, глядя в потолок:
– Что покупать-то? Из спиртного я имею в виду…
– Да, по-моему, уже все равно, – отозвался Старостин, – все выжрут…
– Понятно, – кивнул я и обреченно поплелся к выходу.
В дверях я столкнулся с коммерческим, который, пожав мне руку, брякнул:
– Поздравляю! С меня подарок.
Видимо, о моем дне рождения ему успели сообщить секретари, не думаю, что он помнил чьи-либо даты, кроме акционеров и генерального, разумеется. Подарков своим сотрудникам он никогда не дарил, отделываясь столь многозначительными обещаниями, что ты мог сделать вывод о том, что тебя ждет как минимум Macbook Air, но позже. На мелочи он предпочитал не размениваться.
– Не забыл, – он взял меня за рукав, – поздравляю!
– Спасибо большое, – вяло попытался улыбнуться я.
– Сколько тебе стукнуло? Ого! Молодец. Ну еще раз, от лица коллектива, так сказать…
– Угу, – кивнул я и буквально выбежал к лифтам. – Видел я это лицо! – буркнул я уже в кабине.
Следующие два с половиной часа я бесцельно шатался по магазину, подолгу зависая в отделах с журналами, хозтоварами и бакалее. Я думал о том, откуда взялась дурацкая традиция обязательно отмечать день рождения на работе. Родилась ли она в СССР или появилась в более позднее время? Пришла ли она к нам с Запада, вместе с корпоративной культурой? Скорее всего, она берет свои истоки со школьных времен, когда в этот день ты ходил, как ослик на мельнице, и с сожалением раскладывал по партам конфеты, считая в уме, не сожрал ли по дороге лишнего. Почему сейчас ты испытываешь особую неловкость за людей, дарящих тебе ненужные подарки, и почему сам даришь им такое же дерьмо, хотя считаешь себя лучше их? Лучше бывает, когда все сбрасываются на подарок – так хотя бы можно укрыться за коллективной скаредностью. Наверняка у компаний, торгующих подобной «день-рожденской сувениркой», небольшие обороты, ведь частота подобных покупок очень низкая. Массу говно-вещей, которые ты получаешь в подарок, ты никогда не выбрасываешь, предпочитая их передаривать. И так далее по кругу. Хотя, возможно, есть и такие, кто после офиса едет прямиком на помойку, чтобы избавиться от этого хлама.
Я купил все необходимое в последние двадцать минут. Не обращая внимания на сроки годности, выгребал из холодильников готовые салаты, набивал тележку самыми дешевыми соками, выпущенными под торговой маркой этого супермаркета, водкой под тем же бренднеймом, какими-то чипсами, «колой», подозрительными пирожными, подсохшей «нарезкой» – в общем, всем тем, что вы едите на подобных рабочих праздниках, если, конечно, вам не повезло иметь в офисе пару-тройку девиц, которые готовят салаты дома, своими руками. Впрочем, чаще всего лучше бы они этого не делали. И потом, это не имеет никакого значения и уважения никому не прибавляет.
После обеда люди снова начали подтягиваться. Я сидел, упершись руками в спинку стула, как сфинкс, и важно кивал вновь прибывшим. Они шли и шли, неся все более трешевые подарки. Большинство приходили вообще без подарков, что облегчало задачу, ибо унести все ЭТО за один прием явно не получилось бы. Ближе к пяти вечера стали появляться мои подчиненные, робко принося открытки, дешевую парфюмерию и все те же банальные ручки. В какой-то момент мне стало стыдно за свое к этому отношение – ведь все эти люди тратили пусть и небольшие, но явно не лишние деньги, учитывая их зарплату. Более того, стоило оценить то, что они помнят о твоем празднике и находят время заехать в магазин. Стоило оценить это, стоило оценить… но в голову тут же приходит жлобская мысль: «Еще бы они не помнили день рождения своего начальника!» – и волшебный мир подарков тает, превращаясь все в тот же хлам.
Улучив момент, я незаметно улизнул из пенала, прихватив iPod. Дойдя до лестницы, я услышал, как один голос спросил:
– А у кого дээр?
А второй ответил:
– Да хуй знает, у кого-то из sales. Какая разница? Мне сказали, там весело и водки много…
Чтобы случайно не встретиться с подобными гостями, я сел на подоконник, воткнулся в окно, включил плеер и, прикрыв глаза, стал слушать музыку. Интересно, сколько я потратил на сегодняшнее безобразие? И почему было так много народа, я что, стал пользоваться какой-то особой популярностью? Или мне повезло накрывать стол после значительного перерыва в подобных праздниках?
– «Как же тебе повезло, моей невесте! Завтра мы идем тратить все мои, все твои деньги. Вместе», – в наушниках согласился со мной Лагутенко. Незаметно для себя я задремал…

Nessun dorma, nessun dorma…
Tu pure, o principessa
Nella tua fredde stranza
Guardi le stelle, che tremano d’amore, —

разбудил меня чей-то голос.
Открыв глаза, я увидел бредущего в туалетную комнату Загорецкого с сигаретой в зубах.
– Ты чего, испанский знаешь? – зачем-то спросил я.
– Это итальянский, – ответил он, выпустив струи дыма из ноздрей. – Я к тому, что все дрожит от любви, чувак.
– А… – Я посмотрел на часы. – Сколько это я проспал? Час? Даже полтора!
– Какая разница, – пожал он плечами, – вечеринка твоя продолжается. Отряд не заметил ни потери бойца, ни даже повода, по какому собрался.
– А чего ты здесь куришь? Тут же дымоуловители стоят!
– Должны стоять…
– Ну да… дай сигарету!
Некоторое время мы молча курили. Наконец я спросил:
– Скажи, Загорецкий, почему день рождения самый ужасный день в году? Даже хуже, чем Новый год?
– Потому что это самый унизительный  день. Тебе делают одолжение отвратительными подарками, ты делаешь всем одолжение отвратительной едой. А одалживаться всегда унизительно. В выигрыше остаются только продавцы спиртного. Мы тебе кофе-машину подарили всем отделом, – улыбнулся Загорецкий, – «Nespresso». Цвета металлик.
– Круто, – кивнул я, – спасибо!
– Ты не рад?
– Мне все равно. So sorry.
– Я знаю. Она не так плоха, если честно, – Загорецкий отвел взгляд. – Хотя я полагаю, что Нестеров ее не покупал, как утверждает. У него сестра работает в какой-то электронике. Типа «М Видео». Наверное, притащила из бракованных. На днище машины небольшая царапина.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – поинтересовался я, глядя, как уголек сигареты медленно съедает бумагу.
– Не знаю, – пожал плечами Загорецкий, – ты бы мне тоже рассказал, я уверен.
– Рассказал бы…
Повисла пауза. Мы вместе зашли в туалет. Из коридора были слышны звуки музыки. В соседней кабинке звонко капал подтекающий бачок. Отчего-то подумалось о таящих сталактитах, увиденных мною когда-то давно в научно-популярном фильме. Все как всегда было не к месту.
– Как ты думаешь, нас всех уволят до Нового года?
– Нет, – он отрицательно помотал головой.
– Не всех?
– Вообще не уволят.
– Откуда такая уверенность? – насторожился я, предчувствуя что-то нехорошее.
– У них нет выбора. На смену нам придут еще худшие персонажи, старик.
– Даже если план завалим? – с надеждой спросил я.
– План здесь давно никого не интересует. Он перестал быть даже миражом в головах топ-менеджмента.
– А что их интересует?
– Интересует, не уволят ли их самих. Еще интересует ипотечный кризис, ранние половые проблемы, неработающие жены… много чего…
– Значит, они тоже боятся?
– Только они и боятся. От них же ничего не зависит. – Он глубоко затянулся, закашлялся, и выбросил сигарету в раковину.
– А от нас?
– Тоже мало чего, если быть честным…
– Послушай, какого же черта тут происходит?
– End of days, «Последние дни империи», «Бобик в гостях у Барбоса» – выбери, что тебе больше по душе…
– Я хочу уволиться, – прошептал я, закрыв лицо руками. – Я хочу отвалить…
– Do it for your country, baby, – рассмеялся Загорецкий. – Ширинку застегни для начала.
Покраснев, я дернул молнию на брюках и направился к выходу.
– Послушай, ты сказал, что вместо нас придут худшие. А мы, выходит, лучшие?
– Не уверен.
– Ты домой, что ли, собрался?
– Угу.
– Зачем?
– Не уверен, что смогу ответить на твой вопрос…
Пауза.
– Как ты думаешь, нам назначат Нестерова?
– Если мы с тобой не уберем его раньше. Или не уберемся отсюда сами.
– Что думаешь выбрать?
Пауза.
– А ты?
– Я хочу свалить.
Пауза.
– Подожди пока. Просто не горячись.

Вернувшись к дверям пенала, я понял, что коллеги допились до коллективного прослушивания группы «Ленинград».
– «А я свой день рождения не буду справлять!» – неслось из колонок.
На припеве музыку приглушали и допевали за Шнура шепотом:
– «Все заебало – пиздец, нахуй, блядь!!!»
Шепот при этом был такой, что охранники на первом этаже наверняка краснели.
– Таратарара-тарара-тарарара, Таратарара-тарара-тарарара!!! – подпевал пьяный хор.
Возвращаться желания не было. Похлопав себя по карманам, я убедился в наличии ключей от квартиры и уверенно зашагал к лифтам.
«Свиньи, свиньи, свиньи», – пульсировало в висках. Доехав до первого этажа, я подумал, что уважаемым представителям андеграунда следует законодательно запретить писать протестные тексты, ибо они становятся гимнами менеджеров среднего звена.
– А что там происходит-то наверху? Музыка орет нереально. – Поинтересовался у меня охранник на выходе.
– Там крепят командный дух, – бросил я и вышел из здания. Темнело. Казалось, даже эти осенние московские сумерки отдают перегаром.

Настоящее празднование дня рождения состоялось часом позже, в Аниной квартире. Мы отмечали его вдвоем, устроившись на кухне. Впервые за многие годы у меня был настоящий торт с настоящими свечами, которые я задул с первого раза. Аня подарила мне нарциссы в маленьком глиняном горшке. Открывая шампанское, я не справился с пробкой и добрая его часть пролилась на цветы, вызвав у нас безудержный смех. На кухне было так тепло, что, казалось, снег за окном идет в каком-то другом городе. И фоном играла старая песня Duran Duran, а я видел только ее глаза, и каждую минуту смотрел на часы, кусая губы от бессильной злобы. Оттого, что я не могу продлить эту ночь еще на двадцать четыре часа, а потом еще на тридцать шесть. И так до бесконечности.
Потом мы пошли в комнату, включили телевизор, который показывал совершенно идиотский сериал, и я подумал о том, что из моей жизни давно исчезло это чувство домашней безмятежности. Я положил голову Ане на колени, и как только ее пальцы коснулись моих волос, совершенно необъяснимым для себя образом заснул. Крепко-крепко. Мне ничего не снилось. Мне абсолютно ничего не снилось.
Домой я приехал за час до того, когда приличные люди собираются на работу. В ближайшем супермаркете я купил бутылку виски и высосал из нее грамм четыреста для имитации алкогольного опьянения. Это слабо помогло. Я по-прежнему был абсолютно трезв.
Увидев у меня в руках горшок, Света спросила:
– Это все, что подарили коллеги?
– Пожалуй, да, – ответил я после долгой паузы.
– Стоило пить с ними до шести утра, – пожала она плечами.
– Пожалуй, не стоило, – согласился я и, почти натурально шатаясь, поплелся в душ, где провел следующие полчаса, старательно доказывая самому себе, что я не плачу. Просто из душа льется такая вода, которая, скатившись по волосам и достигнув переносицы, сразу становится соленой…
Нестерова необходимо было устранить, и тому было несколько причин. Моя давешняя мечта о кресле руководителя департамента, однажды растаяв на коллективной сходке в кафе, более ко мне не возвращалась. Но оказаться в ситуации, когда моим начальником станет бывший сапог, мне не хотелось. Однако все шло к тому. После инцидента с Керимовым и смерти Евдокимова лучшие торговые представители их отделов почему-то оказались у Нестерова. Уболтал ли он Юсупова или договорился с забитыми торгашами самостоятельно, или причиной тому «ошибки в базе», я не знал. Впрочем, для всех нас это не имело значения. Факты были налицо: после распределения между нами клиентской базы выбывших, отделу Нестерова принадлежало тридцать процентов оборота, отделу Загорецкого – двадцать четыре, двадцать процентов приходилось на меня, шестнадцать на Захарову и замыкал список Старостин. Декабрьские продажи обещали этот разрыв существенно увеличить…
Внутренне я был согласен с тем, чтобы моим новым начальником стал Загорецкий. Он был единственным коллегой, общение с которым выходило за рамки офиса, человеком, чьи взгляды на жизнь мне импонировали, а главное – он был совершенно самодостаточным. Из тех, чья самооценка не меняется в зависимости от надписи на визитке. Конечно, у него были свои тараканы: интеллектуальные понты, заносчивость, снобизм, но главным для меня было то, что с ним можно было общаться . В конце концов если уж говорить о тараканах, начать следовало с меня. Любой разговор, независимо от того, на какую тему он велся, неизменно сводился мной к личной жизни. Своей или собеседника. И Загорецкий со временем стал тем человеком, который выслушивал мои терзания, «аналитические выкладки», «рассмотрение возможных вариантов» и прочее, что обычно бурлит в головах у мужиков, имеющих любовницу. Выслушивал и, самое главное, поддерживал эти разговоры многочисленными примерами или пространными рассуждениями, не давая советов.  Даже несмотря на эту чертову гонку за кресло, которая, кажется, имела для него значение, он находил время  для таких разговоров. Это дорогого стоило.
Говорить о моральной стороне вопроса также не приходилось. Нестеров был одним из тех, кому удается тщательно маскировать свою сущность подлеца под маской простоватого рубахи-парня. Именно такие люди в основном и встречались мне на офисных дорожках. Они были моими супервайзерами, начальниками HR-отделов, руководителями направлений. Только из таких корпорациям удается отливать молотки, стучащие по менеджерским головам. Другие просто не пробиваются. Решив убрать Нестерова, я таким образом давал пинок всем этим уродам. По сильной обкурке я как-то сказал Загорецкому, что нашей подставой мы фактически исполняем коллективную мечту задавленного офисного планктона. На что тот ответил, что коллективная мечта планктона – это корпоратив в Анталии длиною в жизнь, по окончании которого всем, кто танцевал и прыгал в мешках, выдают бонусы.
К сливу Нестерова готовились тщательно. Прорабатывали несколько сценариев, но каждый из них, чем более сложным и хитроумным он казался, тем скорее лопался, сталкиваясь с реальностью. Сначала Загорецкий предложил купить подчиненных Нестерова, чтобы те написали коллективное письмо, отказываясь работать под его руководством. Но встретившись как бы случайно в столовой с одним из его торговых представителей и разговорившись, мы пришли к выводу, что эти люди слишком аморфны, чтобы сделать хоть какое-то коллективное движение, и слишком забиты, чтобы хотя бы позволить себе подумать  о возможном улучшении атмосферы в отделе в случае смены непосредственного начальника. На подготовку такого коллективного письма ушли бы месяцы, в последний момент самые активные бы соскочили, а полученные деньги прогуляли. В общем, апелляции к гражданскому самосознанию были делом пустым.
Второй идей было организовать слив информации конкурентам по электронной почте с компьютера Нестерова. Но оказалось, что герой почтой практически не пользуется, предпочитая телефон и личные встречи, а окажись наше предприятие удачным – ему всегда удастся отмазаться. В самом деле, пароли от чужих компьютеров, вследствие всеобщего раздолбайства, гуляли по рукам.
Моим предложением было организовать покупку рекламных материалов «для Минска», сложить их в «Газель» и припарковать у дома Нестерова, о чем своевременно проинформировать СБ. Но это уже было из разряда отечественных криминальных сериалов, и подразумевало множество технических сложностей: покупку «Газели» на подставное лицо, погрузку-разгрузку, вовлечение в дело складских работников. И опять же, мало ли кто припарковал «Газель» у его дома? У некоторых домов паркуются машины с украденным оружием. Не сажают же из-за этого всех проживающих в доме ментов!
Проходили дни, росли декабрьские отгрузки, и лицо Нестерова приобретало все более начальственные черты. Какое-то время мы опасались с его стороны подставы, но ему этого и не требовалось. Результаты продаж на конец года делали его лидером вчистую. Однажды, столкнувшись со мной в дверях туалета, он позволил себе намекнуть на давешний разговор:
– Зря ты, Исаев, тогда со мной не договорился. Не жалеешь теперь?
Я ответил бы ему фразой Эдит Пиаф: «Я ни о чем не жалею», но не знал французского. Я знал другое: он уже чувствовал себя хозяином пенала.
Идея, как водится, оказалась самой простой и гениально-дерзкой. В среду после обеда ко мне подбежал взъерошенный Загорецкий, толкнул в бок и пригласил в курилку:
– Я все придумал, – заговорщицким шепотом начал он. – Единственное, на чем его можно спалить, – наличные бабки. Наши откаты.
– Ты сдурел?! – Я покрутил пальцем у виска. – А мы не участвуем, что ли?
– Короче говоря, ты сколько наличных сможешь собрать?
– Ну… тыщ пятьдесят-шестьдесят.
– Пятьдесят, – Загорецкий поднял глаза к потолку, рассчитывая, – плюс еще полтос. В общем, нужно тысяч сто двадцать. Для убедительности. Список его клиентов, получающих откаты, у меня есть…
– Старичок, я ни черта не понимаю!
– Напрягись. Буду объяснять по пунктам…

Нестерова уволили девятого декабря. Кажется, это был вторник. Трое сотрудников эсбэ зашли к нам в кабинет в одиннадцать утра, попросили его подняться и отойти к окну. Пока один из них стоял рядом с Нестеровым, двое других методично вытаскивали все из его стола. Ящик за ящиком. Визитницы, папки с документами, журналы, письменные принадлежности, компакт-диски. Все это раскладывалось на столе, с одним и тем же вопросом:
– Это ваши вещи?
Нестеров стоял с выпученными глазами и тряс головой. Мы сидели, оцепенев. Я сжал подлокотники кресла так сильно, что побелели костяшки пальцев. Загорецкий напряженно следил за процедурой обыска, будто боясь пропустить что-то важное. Захарова смотрела то на Нестерова, то на эсбэшника. Старостин до такой степени потерял над собой контроль, что не стесняясь ковырял в носу, засовывая палец в ноздрю чуть ли не наполовину. Мне стало страшно. Я моментально покрылся испариной. Казалось, эсбэшники роются не у Нестерова, а в моем столе. И вот-вот найдут что-то противозаконное, преступное, то, что выдаст меня с головой. Хотя я ничего не замышлял и ящики моего стола были наполовину пусты.
Старший эсбэшник взял подарочную коробку с тремя компактами Земфиры, открыл ее и сухо сказал:
– Я прошу всех присутствующих подойти сюда. И вас, – обернулся он к Нестерову, – особенно.
У Нестерова затряслись губы. Второй эсбэшник поднял трубку, набрал внутренний номер и сказал, почти не разжимая губ:
– Заходите.
Мы медленно, как парализованные членистоногие, стали подползать к его столу. Эсбэшник развернулся к нам, вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги и пояснил:
– Вчера в эсбэ поступило анонимное электронное сообщение о том, что сотрудник вашего департамента Нестеров систематически присваивает себе наличные деньги, получаемые им в бухгалтерии для, – он понизил голос, – мотивации клиентов.
В этот момент в нашу комнату зашел Юсупов, кивнул и встал в угол, скрестив руки на груди.
– Руководство компании распорядилось назначить внутреннее расследование по факту кражи наличных средств. Это ваши вещи, Нестеров?
– Нет! Это… это я впервые вижу! – срывающимся голосом затараторил Нестеров. – Это какое-то… глупость! Недоразумение! Меня пытаются оговорить!!!
Эсбэшник открыл коробку с дисками и продемонстрировал нам ее содержимое. В коробке лежали сложенные пополам конверты.
– ООО «Гэндальф», июль, – читал эсбешник надписи на конвертах, – ООО «Гэндальф», август.
Он распечатывал конверты, бросая на стол тонкие пачки денег, перевязанные резинкой. Каждый раз когда пачка шлепалась на стол, Захарова провожала ее полными ужаса глазами и икала.
Второй сотрудник открыл папку, на которой значилось «Отчеты (старые)», и зашелестел подколотыми документами. Ближе к концу стали появляться конверты:
– «Фирма Китеж», март, «Фирма Китеж», апрель, – монотонно читал он надписи, распечатывал конверты и демонстрировал окружающим пачки денег.
– Пересчитывайте, – сказал Юсупов.
В кабинет вошла секретарша, передав ему таблицу.
– Мне это подбросили!
Нестеров попытался рвануть к столу, но эсбэшник схватил его за бицепс, прошипев:
– Стоять!
– ООО «Гендальф», июль, восемь тысяч пятьсот. То же, август, семь тысяч двести пятьдесят, – озвучивал старший, в то время как Юсупов сверялся с таблицей выданных клиентам Нестерова «откатов» и кивал.
У меня зазвенело в ушах. Я перестал слышать слова эсбэшников. Страх размывал картинку перед глазами. Захотелось выбежать в туалет, но я лишь крепче вцепился в кресло, боясь, что сейчас Нестеров опомнится, поймет в чем дело, и нервозное состояние выдаст нас с головой. Хотя было очевидно, что суммы, найденные в его столе, соответствовали списку «мотиваций» и никто, кроме него, не мог их туда положить.
– Итого сто восемь тысяч четыреста пятьдесят рублей в десяти конвертах, подписанных… – чеканил каждое слово старший группы.
Двое сотрудников под руки увели Нестерова.
– Анатолий Владимирович, но вы же знаете! – кричал он уже из коридора. – Я семь лет у вас работаю!
Меня подставили! Это не мое! Не мое! – последние слова звучали уже как истерика. Кажется, Нестеров начал плакать.
Старший приказал нам оставаться на местах. Обыск начали со стола Захаровой. Я снова вспотел. В этот раз уже основательно. Так, что рубаха прилипла к спине.

Через полтора часа мы встретились с Загорецким у метро «Кропоткинская» и пошли вверх по Гоголевскому бульвару, ведя бессмысленные разговоры. Я зачем-то говорил о вытащенной из ящиков и шкафов куче барахла, оставленной эсбешниками у каждого на столе, и о том, что теперь в нашем пенале жуткий бардак.
А Загорецкий сетовал на то, что при обыске повредили его iPod. Он сказал это таким будничным тоном, будто обыски проходят у нас каждый день. Мне внезапно приспичило в туалет, и я начал расспрашивать, знает ли он, где находятся синие кабинки, которые обычно стерегут вечно лузгающие семечки тетки. Загорецкий предложил мне зайти в ближайшее кафе, выпить кофе и воспользоваться там заведением, а я глупо заметил, что это дороже выйдет . Загорецкий рассмеялся и сказал, что метания лирического героя в поисках туалета и его мучительный выбор между чашкой кофе за семьдесят рублей в городском кафе и десятью рублями за использование заплеванного общественного туалета могли бы стать темой для двадцатистраничного интеллигентского монолога в книге Гришковца. Но я не читал ни одной его книги и не произносил долгих монологов. Я глядел на Загорецкого и чувствовал, что меня отпускает, и в этот момент он произнес:
– Расслабься, старичок. Все уже закончилось. Понимаешь? Все закончилось…
А утром я обнаружил у себя на столе аккуратный фирменный бланк, лежащий поверх куч, которые эсбэшники вытащили накануне из наших ящиков. На бланке значилось, что каждый из нас оштрафован на две тысячи шестьсот рублей за «несоблюдение порядка на рабочем месте» и «халатность, вследствие которой третьи лица могли получить доступ к закрытой информации о работе Корпорации». Ниже стояла ссылка на статью внутреннего положения и личный контракт. Такой бланк лежал на каждом столе. Даже на столе Нестерова…

18

Началась последняя предновогодняя неделя. Несмотря на то что газеты уже тихо подвизгивали о грядущем падении рубля, основной новостью для офисных жителей были сообщения на «Одноклассниках», типа: «Максим Лейкин и Екатерина Фадеева больше не друзья» или: «Иван Мохов вступил в сообщество “Антилузер”, теперь в нем 87 342 члена». Или обсуждение новогодних подарков, или «горячих» туров куда угодно. «Колхозники», отложившие «подарочные» поездки в Москву на последние дни, заполонили улицы. Пробки стали просто невыносимыми.
Сквозь шум распродаж потихоньку стали просачиваться слухи о всеобщем кризисе, который ухнет в январе. Клерки в курилках многозначительно морщили лбы, проводя аналогии со Штатами и Европой и рассуждая о проблемах нашей банковской системы. Но единственный кризис, интересовавший меня, был личного характера.
Мы с Аней начали методично планировать будущее. Обсуждать мой уход из дома, детали быта, разговоры на работе, которые непременно возникнут, благо моя жена знакома с одной из офисных секретарш, так некстати переехавшей в наш дом, возможные последствия.
Я собирал дополнительную информацию. Разговоры с друзьями, как правило, ни черта не дают. Их советы сводятся к «забей, все так живут!» или историям вроде: «у меня дядя прожил с женой сорок лет, имея двух постоянных любовниц» или философскому: «и с этой будет то же самое». Постепенно ты приходишь к выводу, что страна живет быдло-формулой: «Хороший левак – укрепляет брак», и начинаешь двигаться дальше. Потому что не хочешь стать одним из всех – пузатым Васей, вечным соседом с одутловатым лицом и похотливыми глазами.
Когда хочешь уйти из дома, ты вдруг обращаешь особое внимание на семейное положение коллег, клиентов и просто знакомых. Ты жадно цепляешься за разговоры разведенных о том, как это происходило. По дням (если можно, по минутам). Ты негласно приветствуешь всех имеющих любовниц или готовящихся расстаться с женой. Ты ищешь союзников. Ты вербуешь в свои ряды единомышленников. Ты вливаешься в новую социальную группу.
В тот день я ехал со встречи с директором магазина, моим старым приятелем. Из тех, с кем уже почти не общался, но неожиданное изменение твоих обстоятельств вдруг делает такое общение особенно ценным. Прослушав его подробный рассказ о трехлетнем романе, закончившемся уходом из семьи, где было двое детей, я малодушно обрадовался, что у других это бывает еще сложнее, а вслух восхитился твердостью его духа и героизмом, проявленным на романтическом пути, и, ободренный, отбыл восвояси.
Я очень быстро долетел от «Динамо» до Нового Арбата, попав в ничем не объяснимый отрезок времени, когда машин по маршруту моего следования практически не было. Этакая коллективная дыра в массовом сознании, когда все синхронно решают «не ехать по Тверской, потому что там глушняк», и улица магическим образом пустеет. А Новый Арбат был совершенно свободным, возможно, после очередного «перекрытия», и на долю секунды мне показалось, что Москва замерла: завтра начнется метель, потом – Новый год. И еще многое другое…
Первым встреченным мной в коридоре был Загорецкий, вышагивавший с сияющим видом из кабинета Юсупова.
– That’s how people grow up, aaah, that’s how people grow up, – напевал Загорецкий, направляясь ко мне.
– Типа поздравляю и все такое! – Я протянул ему руку. Честно говоря, я был несказанно рад, что все так  закончилось. – Наливаешь?
– Сам нальешь. – Загорецкий улыбнулся.
– Ну вот, не успел пост получить, как уже начался тоталитаризм. Тебя назначили, а наливать должны подчиненные? – Я приставил руку к виску. – Когда бежать за бутылкой, ваше благородие?
– Ты к Юсупову зайди сначала, – Загорецкий показал большим пальцем себе за спину, – вызывает.
– Зачем?
– Я отказался, Саш, – развел руками Загорецкий. – Такие дела!
– Как? Ты чо, дурак? – непонимающе вылупился я на него.
– Let me live before I die, – снова пропел он. – Не хочу. Я сказал Юсупову, что лучшего кандидата, чем ты, в департаменте нет. Так будет лучше. Для всех.
– Ты? Ты… правда, что ли?
– Нет, пошутил. Все, хватит мусолить, иди к Юсупову, пока он не передумал.
– Не пойду! – Я замотал головой.
– Мне тебя донести? – Загорецкий припал на одно колено. – Боюсь, не дотащу, ты толстый. Все, Саш, хватит комедию ломать, ступай к Юсупову.
Дальше все было как в тумане. Скользкая ручка двери кабинета коммерческого директора, его располагающее рукопожатие, доверительный тон беседы, дежурные фразы о том, как меня ценит компания, и какая на мне теперь ответственность. Было еще что-то про «стараться не допускать ошибок прежнего руководства», «жестче контролировать коллектив», «стратегические цели и задачи», «первая ступень в карьере топ-менеджера», «полномочия», «представительские расходы», «доклады на совете директоров» и… я не разбирал и половины сказанного. Просто не мог сосредоточиться. Я сидел и спрашивал себя: почему? Почему именно теперь?
У меня была четкая цель: обеспечить себе комфортное существование на ближайшие полгода, пока я не подыщу новую работу, не разведусь с женой, не налажу новый быт. И вот теперь выходило так, что я становлюсь ответственным за тех, с кем был вчера на равных. Я многому научился за этот год. Я стал настоящим офисным бульдогом. Ошибки «прежнего руководства» были для меня ясны как день. Мои коллеги были хорошими людьми, но «жестче контролировать» их у меня никогда не получится, равно как и выполнять с ними «стратегические цели и задачи». Их придется менять, если я действительно хочу чего-то добиться. Выгонять к чертовой матери и набирать молодых, двадцатипятилетних. Но я не хочу чего-то  добиваться. Не хочу устраивать соковыжималку. Не так ли думал Загорецкий, когда отказывался от поста в мою пользу?
Потом были хилые аплодисменты в пенале. Поцелуй Захаровой, объятия Старостина. Все хотели куда-то сорваться и немедленно отметить «это дело». И Старостин сказал, что завтра нужно собрать всех «торгашей» и объявить им о моем новом назначении, а Захарова настаивала, что официальное объявление должен сделать сам Юсупов, и у них завязался спор, а из колонок компьютера Загорецкого заиграла «God Save the Queen», и я подошел к его столу, чтобы задать всего один вопрос: зачем? Но мой взгляд упал на коробку из-под компакт-диска, на которой был изображен лежащий навзничь человек с восковым лицом и сложенными на груди руками, а на диске значилось:
«THE SMITHS. The Queen Is Dead».
Все происходящее настолько диссонировало с моими чувствами, что я просто развернулся и вышел. Прочь от этих идиотских постов, хлопающих коллег, «торгашей», которым кто-то должен сделать официальное заявление, от мертвых и живых королев, от поцелуев. От всего.
Приехав домой, я тихо разделся, прошел в ванную, включил оба крана и уставился на себя в зеркало:
– Ты чего так рано? – увидел я в зеркале озабоченное лицо жены.
– Так вышло.
– А что с лицом? Тебя уволили? – Впервые за многие месяцы это была искренняя заинтересованность моими делами. Вероятно, из-за незаконченного ремонта.
– Нет, начальником сделали.
– Все шутишь, – скривилась она и исчезла из зеркала.
– К сожалению, это не шутка, – тихо произнес я.
– Мы на Новый год приглашены к Даевым, – донеслось из кухни. – Ты, надеюсь, еще не всю память прогулял?
Я схватил стоящий на раковине тюбик с гелем для бритья и швырнул его в кафельную стенку. Зеленая крышка отскочила и начала крутиться по стенкам ванны, как шар по бортам лузы. Раздалось едва слышное шипение. Этот год должен был закончиться через два дня. Наконец-то закончиться…
В тот момент я еще не знал, что завтра на столе у каждого менеджера будет лежать фирменный бланк компании «Республика Детства». И бланк будет кричать каждой загогулиной своего логотипа, каждой точкой в конце строки, каждым восклицательным знаком:
«…в 18:00 в Большом Зале состоится общее собрание коллектива “Республика Детства”, посвященное знаменательному событию – слиянию нашей компании с корпорацией “Крахт Тойз”. Мы расскажем вам о новых горизонтах, открывающихся перед всеми членами нашей команды в результате этой блестящей синергии. Господин Фрезер, вице-президент российского отделения “Крахт Тойз” расскажет о новой структуре, вступающей в действие с первого января, и вашей роли в ней. Господин Врубель, президент “Республики Детства” осветит некоторые моменты…»
Оказалось, что наша борьба не закончилась. Она только начиналась. И последние события, все эти подставы и интриги, не имели никакого смысла. Новая жизнь действительно наступит. Как обычно, она будет в корне отличаться от того, как ты ее себе представлял, но наступит непременно. И это будет уже совсем другая война…

– Группа из пяти подростков за полгода ограбила и убила десятерых учащихся своей школы! Нет, ну вы подумайте! Расстреливали и закапывали в лесу! – распалялся сидящий напротив меня парень в синем в тонкую полоску костюме – хозяин дома Вадим. И это они выдают за шокирующие новости!
– Это уже двадцатый случай в Подмосковье за последний год, – напомнила с телеэкрана ведущая.
– Вот именно! Двадцатый! – кивнул он.
– Этих маньяков нужно судить дважды, – зевая, добавила его супруга Катя, тридцатилетняя обладательница необъятной груди, свисающего живота и ярко-оранжевой кофты с разводами. «Это Александр Макуинн», – сказала она моей жене, поправляя кофту, когда мы стояли в прихожей. Что сделал этот Макуин, я так и не понял. То ли кофту, то ли грудь. – Дважды! Первый раз – за убийство, второй – за оскорбление телезрителей пошлостью поступка.
– Ну скажите, кого сейчас, в двадцать первом веке удивишь расстрелянными людьми? – Вадим развел руками и обвел присутствующих разочарованным взглядом. – Это так банально! Хочешь стать знаменитым, придумай что-то особенное. То, что сделает тебя stand apart from the mass! Бензопилой порежь, что ли! И подача, конечно, омерзительная. Наезд камеры не тот, свет неправильный, крупные планы всех размазали, как блины. Где фактура? Раньше так не работали…
– О да, милый, когда вы работали, на воздух взлетали павильоны метро! – расхохоталась Катя.
– Я бы не хотел подробностей, все-таки это еще закрытая информация, без срока давности, – резко посерьезнел Вадим.
Собравшиеся дружно закивали, соглашаясь, что, в общем, телевидение теперь не то, что раньше, и кто это продюсирует, и как бездарно снимают, и где берут таких ньюсмейкеров, и всякое такое, от чего даже салат «Оливье» на праздничном столе начал прокисать.
Кажется, ведущая это тоже понимала. Еще какое-то время она что-то чеканила трагическим голосом (милиция, слезы, преступники, сошедшие с ума родители, фотографии детей), затем, должно быть осознав затянутость сюжета, резко сменила тональность и энергично переключилась на тему удачного для российского спорта года.
– Нет, ну кто так «прокладывает», кто так «прокладывает»! – Вадим встал и картинно щелкнул пультом. – Градус надо менять плавно. Ты покажи крупно друзей убитых, испуганных восьмилетних детей, «нарежь» родителей, потом переходи к сюжету о раскрытии другого преступления доблестными ментами, и только после ментов давай триумф советского спорта. Дроздикова на вас нет! Ушли, ушли профи. Ладно, граждане, до поздравления президента двадцать минут, предлагаю выпить, а то сконцентрироваться не успеем.
Бокалы наполнились шампанским, все чокнулись, произнесли дежурные слова и приборы синхронно застучали по тарелкам, обозначая начало всеобщего веселья. Собравшиеся, семь пар, представители моего поколения, но разных степеней жизненного везения, пустились в традиционные для подобного застолья разговоры, из тех, что начинаются обсуждением серьезных вещей – улыбкой и отсутствующим лицом, а заканчиваются обменом глупыми, высосанными их пальца слухами, сообщаемыми доверительным шепотом.
Вадим Даев был продюсером самого успешного в этом году реалити-шоу «Реальный мессия». Актер, изображавший мессию, ходил по улицам Москвы, отбирая претендентов на роль апостолов, за которых потом телезрители голосовали с помощью эсэмсс или звонками. Таким образом в конце каждого месяца выбирался один апостол, которых к декабрю должно было стать двенадцать. При этом «Реальный мессия» претворял в жизнь чудеса Господни, тестируя жителей Москвы на веру в волшебство. Превращение воды в вино на армянской свадьбе, хождение по поверхности Чистых прудов, кормление пятью хлебами тысячи клерков и проч. – все эти чудеса обработаны цифровыми технологиями, с выверенными спецэффектами и постановочными трюками, перемежаемыми рекламными вставками и перечислением спонсоров. Шоу имело невероятную популярность, особенно среди офисных жителей, которых в основном и испытывали на веру. Те, кто не успевал посмотреть его по каким-то причинам дома, качали сериал из сети, обсуждали его на работе, в гостях, форумах и чатах. В общем, «Реальный мессия» был горячим трендом сезона.
Это был поход в очень серьезные «гости». В таких гостях полагалось выглядеть достойно и быть преднамеренно счастливым.  Не хуже, чем другие. Нужно было источать радость, веселье, дарить всем лучезарные улыбки и выказывать неподдельный интерес к происходящему. У Светы это получалось, кажется, совершенно искренне, мне же приходилось исполнять. Исполнять картинно, два раза в году – на ее день рождения, который отмечался у ее родителей, и Новый год. Именно поэтому я люто возненавидел праздники. Детский запах мандаринов сменился ароматами мещанского застолья. Каждый раз одинакового. Без сюрпризов, без неожиданностей, по сценарию. Кажется, даже подарки все дарили друг другу одни и те же каждый Новый год.
– Нет, честное слово, так он и сказал! – развлекал публику Вадим. – Слюшай, а можэшь воду прэвратить нэ в вино, а в шампаньское? У меня дэвушк любит. Клянусь!
– Слушай, а если апостолов выбрали, то скоро финал? – спросил кто-то.
– Какой финал? У нас два сезона продано. – Вадим прищурился. – Покопаемся в Библии, еще чего нароем. На сценаристах экономия, опять же!
Гости отозвались подобострастным хохотом. Прозвучала еще одна реприза, потом еще, и я отвернулся, стараясь отключиться и придать своему лицу наиболее светское выражение. Но отключиться не получалось, потому что со всех сторон неслись чужие реплики, которые, кажется, говорились нарочито громко, чтобы не дать мне выпасть из этой тусовки хотя бы мысленно.
– Они в этом году совсем оборзели! Я ждала пятидесятипроцентного дисконта, потом плюнула и пошла покупать с тридцатипроцентным! – возмущалась Катя.
– По-любому выше двадцати шести доллар не вскочит. Не дадут, – вещали парни слева. – Да какой там кризис! Ничего не будет, цены на нефть еще поднимутся!
– Я в этом году нормально так на акциях подзаработал, – доверительно сообщал друг Вадима. – Почти удвоился.
Потом кто-то заговорил о смертной тоске в офисе, о рутине рабочего процесса и тупости начальников («хотя, как вы знаете, я сам топ-менеджер»), а девушка Даша, которую жена Вадима представила как арт(не уверен) – дилера, принялась щебетать о том, как ей повезло: у нее отличный коллектив и потрясающие руководители, «почти партнеры», и вообще у них на работе все «очень креативно». Именно так и сказала – «креативно».
Меня раздражало чувство самодовольного превосходства, исходившее от присутствующих. Я почти не помнил, кого из них как зовут, хотя нас познакомили всего полчаса назад. Я был весьма далек от профессиональной тематики их разговоров, а тон, которым они велись, заставлял меня делать неимоверные усилия, чтобы не зевать. Я обратил свой взор к Свете, словно ожидая увидеть на ее лице сходные с моими эмоции, но обнаружил, что она парадоксальным образом успевает вести три или четыре беседы одновременно, обсуждая проблемы детей (которых у нее не было) и плохо кондиционируемого офисного пространства (в котором никогда не была). Еще с ее стороны стола говорили про ипотеку, повышение ставок рефинансирования и трудности воспитания ротвейлеров, а я думал о том, что еще год беспрерывного просмотра реалити– и ток-шоу, и из нее мог бы получиться новый министр. По общим вопросам.
Потом пошли обсуждения цен на автомобили, разговоры о внешней политике, от которых я начал зевать, разговоры о политике внутренней, от которых хотелось съежиться, проблемах слияния международных корпораций, проблемах правильности битья детей, проблемах… одним словом каких-то еще проблемах. Я было воспрял духом, когда моя соседка завела разговор о прочитанной книге, но оказалось, речь шла о фотоальбоме «Едим дома», и я опять оказался аутсайдером. От всего этого душного трепа веяло лавочкой у подъезда, комнатой водителей и домом престарелых одновременно. Между моими интересами и их проблемами разверзлась пропасть. В это трудно было поверить, но за столом сидели мои сверстники. Может, всему виной то, что я неожиданно помолодел?
Какая-то девушка схватила меня за руку, интересуясь моим мнением по вопросу, который я, как обычно, не расслышал, увлеченный эсэмэс-чатом под столом, и я, памятуя, что речь как будто шла о детях, рискнул пуститься в пространный разговор о проблемах игрушек (обсуждение «Едим дома» грозило еще большим фиаско), но мое выступление никого не заинтересовало.
Меня спас президент и кремлевские куранты. Два этих государственных символа пришли на помощь рядовому менеджеру, заставив всех наконец заткнуться и встать, наполнив бокалы. Я смотрел в лицо Дмитрия Анатольевича Медведева и говорил про себя: «Спасибо вам, господин президент. Еще сделайте так, чтобы к нам сейчас пришла милиция и забрала всех в тюрьму. Тут наверняка есть злостные неплательщики налогов, люди, занимающиеся финансовыми махинациями, наркоманы и просто идиоты. А я поеду домой. Я плачу налоги и не употребляю наркотиков. Пожалуйста!» Но Президент меня не слышал, впрочем, я и не расстраивался. Пользуясь тем, что все уткнулись в экран, я лихорадочно строчил поздравления Ане. С последним боем часов присутствующие заверещали: «С Новым годом!» – и стали обниматься. За окном вспыхнули фейрверки, раздались взрывы петард. «С Новым годом!» – неслось отовсюду. «Я люблю тебя », – писал я.
Еще минут через десять, раздавленный тоской и невозможностью быть рядом с Аней, я бежал. Я тихонько встал, бочком протиснулся за спинами празднующих и почти уполз на кухню, сделав вид, что пошел курить. Но набежавшая массовка выдавила меня и оттуда. Лучшим вариантом уединения мне показался туалет. Я сел на унитазе и начал лихорадочно строчить эсэмэски, одну за другой. Постепенно отпускало. В какой-то момент показалось, что мы сидим рядом и неспешно разговариваем. Но новогодняя мобильная связь – самая изощренная пытка для людей, нуждающихся друг в друге. Между отправлением каждой записки и ожиданием ответа проходит целая вечность. Это раздражает до такой степени, что хочется расколотить телефон о стену. Но у тебя нет выбора, это твоя единственная ниточка. Твой шанс не сдохнуть от одиночества.
Тем временем вечеринка продолжала набирать обороты. Забухал «Satisfaction» Benny Benassy, послышался звон битой посуды, вызвавший взрыв хохота, шум переставляемой мебели, потом пару раз кто-то дернул за ручку. Салюты за стенами квартиры не стихали, взрывы петард превратились в артиллерийскую канонаду. Паузы между записками стали все дольше, и наконец связь перестала работать. Убитый собственной беспомощностью, незаметно для себя я провалился в сон.
Мне снился парк, и утки на воде, и ее глаза. Изредка в сон влетали какие-то люди с ошалевшими глазами, бывшие по сценарию моими коллегами, но совсем на них не похожие. Еще приходил Нестеров и грозил вывести всех на чистую воду, и жена, выговаривавшая за позднее возвращение. Но последние два факта даже во сне я тут же списал на состояние рассудка, который не может отключиться от реальности. Утки моментально вернулись…
Очнувшись, я первым делом посмотрел на часы – половина третьего. Выходило, что я проспал часа полтора. Я представил себе глаза Светы, гостей, которые презрительно глянут на меня и картинно отвернутся, продолжая свои беседы. Конфуз вышел дикий, особенно если учесть серьезность компании. Выйти незамеченным, пожалуй, не получится. Потупив глаза, с порога рассказать про стрессы на работе? Изобразить пошедшую носом кровь? Чистосердечно раскаяться в том, что заснул, положив начало бракоразводному процессу?
Положение было, мягко говоря, смешным. Снова заиграл «Satisfaction», а через несколько секунд что-то большое, шумное и звенящее (возможно, елка) грохнулось об пол, и все опять дружно захохотали, а музыка зазвучала громче. Во рту стоял привкус горечи, и я было начал всерьез переживать, но на дисплее телефона оказалось четыре неотвеченных записки от Ани, и, честное слово, это волновало меня гораздо больше.
Выйдя из туалета, я нашел гостей истово топчущими паркет в гостиной. Компания образовала некое подобие круга и отвязно танцевала. Им бы в середину положить женские сумки, прикрывающие бутылку водки, вышла бы натуральная сельская дискотека. Чуть постояв в стороне, я сделал несколько робких шагов и влился в ряды танцующих. Вклинившись между хозяйкой дома и девушкой, рассказывавшей про «креативную работу», я попытался понять реакцию на свой come back. Но публика, как оказалось, была столь интеллигентна, что никто из присутствующих, встречаясь со мной глазами, не задавал вопросов, хотя количество пустых бутылок на подоконнике свидетельствовало о том, что период светской скованности давно миновал. Я не вызвал ни малейшего интереса, если не считать его проявлением девушку Катю, заехавшую мне локтем в нос в приступе танцевального экстаза. Потом заиграл «Purple Rain» Принса, и все разбились на пары, причем Света совершенно органично положила руки на плечи другу Вадима, а меня пригласила Катина подружка, арт(?) – дилер Даша. И мы с ней начали странными зигзагами двигаться по комнате, а Даша пьяно шептала рядом с моим ухом, интересуясь, какой у меня бизнес, и я ответил: «Ну, занимаюсь продажами». Даша не унималась и спросила, что конкретно продаю, и я ответил: «Ну, всякое такое», что ее вполне удовлетворило. На одном из зигзагов я слегка задел плечом свою жену, а она повернула голову в мою сторону, и увидев, кто ее толкнул… помахала рукой. Потом мы встретились в танце еще пару раз, и она захихикала и даже дотронулась до меня. Меня охватила растерянность, я не понимал, как реагировать и даже запаниковал, подумав, что Света, вероятно, копит гнев, чтобы выплеснуть его дома. Но в этот момент телефон во внутреннем кармане завибрировал, прожигая подкладку, а Даша стала изгибаться, падая спиной на мои руки, наверное, намекая на то что, смотрела в юности кино «Грязные танцы» или училась шестовому стриптизу. Я сделал попытку повернуться, чтобы украдкой еще раз взглянуть на Свету, но в этот момент Даша вздрогнула всем телом, резко откинулась назад, приложилась головой о дверной косяк, и этот «суицидальный медляк» наконец кончился…
Двое или трое, включая Дашиного парня, начали суетиться вокруг ее тела, потом набежали женщины с мокрыми полотенцами, но танцовщица уверенно поднялась сама, а незадействованные в реанимации мужчины, улучив момент, двинули на кухню, куда, выждав пару минут, предпочел свалить и я.
На кухне Вадим сосредоточенно нарезал кокаиновые нити, а еще пятеро увлеченно наблюдали за этой процедурой. Гвоздем программы было то, что среди присутствующих (звучит музыка из кинофильма «Бригада»), вытянув руку со свернутой банкнотой, будто предъявляя контролеру проездной, с совершенно идиотским лицом стояла моя жена. Встретившись с ней взглядом, я показал глазами на кокаин, потом на нее, потом открыл рот, собираясь поинтересоваться давно ли эта представительница фокус-группы для стирального порошка «Тайд» стала клубной дивой, но Света опередила меня, брякнув совершенно блядским голосом:
– Чо, думаешь, я не пробовала, что ль? – и пьяно расхохоталась. Видимо, ей было здесь по-настоящему прикольно… круто… и позитивно.
– О! – оторвался от стола Вадим. – Будешь?
– Теперь, пожалуй, нет, – обронил я и вышел в прихожую, доставая телефон.
Минут пятнадцать я ждал, пока Аня ответит, но, видимо, она уже легла спать или надулась, сразу не получив ответа, а теперь сидит, читая мои послания и собирается уморить меня ожиданием до утра, одновременно борясь с желанием настучать ответ. На полке рядом с зеркалом стоял чей-то бокал с шампанским. Я внимательно посмотрел на свое отражение. Мое измученное лицо очаровывало безысходностью. Если бы не горящие после прочтения записок глаза, можно было бы подумать, что оно восковое. Вспомнилась обложка диска со стола Загорецкого. Я взял бокал, чокнулся с зеркалом и тихо произнес:
– Надеюсь, этот год действительно будет новым, старик!
Я стоял, прислонившись лбом к прохладной поверхности стекла, а из кухни периодически слышались взрывы хохота и хлопки в ладоши. Вероятно, там рассказывали анекдоты или просто у собравшихся спонтанно наладилась жизнь.

К началу шестого гости – те, кто не успел нелепо раскинуться в креслах, – стали собираться домой. Мы уезжали одними из последних, и Вадим на прощанье лихо хлопнул меня по протянутой руке, тряхнул головой, с шумом втянул ноздрями воздух и изрек:
– Заезжайте еще! Вы классные!
«Я смотрю, ты уже заехал», – подумал я, сказав вслух:
– Обязательно!
Света принялась долго и страстно расцеловываться с его другом, а я смотрел на это и с надеждой думал о том, что они любовники. Я попытался прочитать страсть в мутных глазах этого парня, но, как ни старался, у меня не получилось.
В лифте я мысленно хохотал над тем, что, возможно, являюсь одним из немногих мужей в городе, страстно желающих, чтобы жена наставила ему рога. Чего не сделаешь ради того, чтобы расстаться наиболее комфортно для социума… 
А потом, в такси, Света долго оживляла вслух картины прошедшей вечеринки, то разражаясь смехом, то погружаясь в серьезность. «А здорово Степа…», «А ты видел, когда его жена разбила…», «А помнишь как?» – пуляла она в меня сценами, которые, видимо, произошли в мое отсутствие. Главное в этой вечеринке было то, что сама она не помнила лишь одного: как я уходил. Убедившись в этом, впору было вслед за Бивисом сказать «Типа круто, чувак, и все такое».
А из динамиков неслось «Life is a beautiful thing, life is miracle», и мне вдруг вспомнилась услышанная когда-то фраза: «Жизнь, она такая штука, не дай бог никому». У меня было ощущение, что вот-вот наступит какой-то необратимый, катастрофический, глобальный пиздец.
– С наступившим вас! – сказал таксист в ответ на протянутые ему деньги.
«Что, уже?» – подумал я, посмотрел на спящую, в дребезги пьяную жену, потом на припорошенную чистым белым снегом дорогу, на которой я через минуту оставлю свои первые в новом году следы. Было бы здорово дать водиле еще некоторое количество денег, открыть дверь и уйти в ночь, в известном мне направлении. Будто бы ничего и не было все эти годы. Просто хлопнуть дверью и начать все заново. Но таксист, словно прочитав мои мысли, лишь понуро поинтересовался:
– Вам с супругой помочь?
– Спасибо, не надо. Я сам справлюсь, – ответил я, тряся ее за плечо.
«Я справлюсь. Обязательно справлюсь. Наверное».

Бунт обреченных

Идеализм любви – это новый реализм делового мира.
Бизнес, который строится на уважении и любви, способен изменить мир.
Кевин Робертс, генеральный директор рекламного агентства Saatchi &amp; Saatchi

Написанное ниже – самое мерзкое, циничное и лицемерное вранье, какое я слышал за последние 27 лет своей жизни.
Сергей Минаев, просто хороший чувак

Это было похоже на мифологическую оперу, поставленную с техническим размахом, где герои-террористы превращались то в лис, чтобы поймать свою добычу, то во львов, чтобы никого не бояться, пока жертва находится у них в лапах, то в баранов, чтобы все это не причинило ни малейшего вреда режиму, с которым им предстоит померяться силами.
Ги Дебор

19

– Какое достижение вы считаете главным в своей жизни за последний год?
– Календарный или финансовый?
Она задумалась:
– Календарный.
«Достижение… Трахнул двух хохлушек одновременно? Не развелся? Сменил машину? Научился воровать деньги? Точно!»
– Удачно провел испытательный срок и был назначен начальником департамента прямых продаж! – отрапортовал я.
– Что ж… прекрасно, – изрекла сучка в черном деловом костюме, наш новый HR-менеджер, которая допрашивала меня уже битый час. – Прекрасно! – и сделала пометку в блокноте.
Через сорок минут я прошел еще одно собеседование. На этот раз с «полиграфом». Вопросы о моей работе в компании, которые задавала сучка, чередовались с ничего не значащими, типа «любите ли вы романтическое кино?». Детектор фиксировал мою реакцию вместе с двумя типами в серых костюмах. «Психологами», как нам их представили. Поголовная проверка менеджеров и начальников департаментов на «полиграфе» была абсолютным нарушением трудового законодательства и гражданских прав, однако никто из нас и пикнуть не посмел после того, как на общем собрании, посвященном слиянию, нам объявили, что лишь двадцать процентов сотрудников нашей бывшей компании останутся работать в объединенной корпорации.
На самом деле никакого слияния, о котором с извиняющимися улыбками твердило прежнее руководство, не было. Это было поглощение. «Республика Детства» была банально съедена мультинациональным монстром по имени «Крахт Тойз». Куплена со всеми долговыми обязательствами, складами, никчемным персоналом и офисной мебелью (неизвестно, что из двух последних оценивалось выше). С констатации этого факта и началось собрание «объединенной корпорации», состоявшееся 25 января. Ровно через неделю после того, как последний представитель акционеров «Республики Детства» собрал со своего рабочего стола цвета дерева «венге» серебряные рамочки «Tiffany» с фотографиями жабообразной супруги и отвалил из офиса проверять счет, на который вот-вот должен был упасть бонус от сделки.
«Крахтовцы» заезжали в офис основательно. Сначала приехали хозушники, которые самым тщательным образом прошлись по этажам. Они деловито переворачивали мониторы, системные блоки и кресла, смотрели инвентарные номера, сверяясь с ведомостью. Мне казалось, еще чуть-чуть и они попросят нас закатать рукава рубашек, с удивлением отмечая:
– У меня здесь с грифом 44–32/м значится «менеджер среднего звена, одна штука». У кого такой номер? Как это ни у кого? Почему без номеров?
Из коридоров и со стен пеналов попросили снять вымпелы, грамоты и фотографии прежнего руководства. На ресепшн-десках сменились секретарши и полностью поменялась охрана, которой теперь стало вдвое больше. Новые айтишники за четверо суток переустановили все программное обеспечение и сменили все пароли компьютеров.
После этого сотрудники новой службы безопасности проверили все помещения на предмет прослушивающих устройств, сообщив сотрудникам о недопустимости наличия на рабочих местах фотоаппаратов и диктофонов.
Видимо, так в годы оккупации производилась зачистка помещений райкомов отрядами гестапо и СС. С обысками, допросами, срыванием знамен и портретов вождей. Я удивился тому, что после тотальной проверки на «полиграфе» некоторых из нас не повесили во внутреннем дворе «за сопротивление новому топ-менеджменту», или «за мысли о сокрытии секретной информации», или «за отсутствие радости по поводу слияния». Так и вижу раскачивающиеся на виселицах тела менеджеров в деловых костюмах, с табличками на груди:

ОН СОТРУДНИЧАЛ С ПАРТИЗАНАМИ (зачеркнуто)
ПРЕЖНИМ РУКОВОДСТВОМ!

На самом деле «детектору лжи» для упрощения задачи и сокращения временных затрат следовало бы задать всего два вопроса:
– Правда ли, что вы бездельничали на работе все время с момента поступления на нее?
– Правда ли, что кроме нанесения этим компании косвенных убытков, вы занимались прямым воровством?
И после двух ответов «нет», тут же опровергнутых безумно скачущей синусоидой, все деревья от офиса до станции метро «Краснопресненская» были бы в менеджерье, повесившемся на своих галстуках и колготках.
– Сегодня хороший день! – Так начал свое первое выступление перед объединенным коллективом, руководитель объединенных продаж Владимир Сморчков, человек с лицом провинциального комсомольца, выправкой офицера и бабьим голосом. Это был воистину «человек без свойств». – Вы стали членами команды профессионалов. Членами «Крахт Тойз». Теперь вас поддерживает сильная компания со столетней историей и высочайшей репутацией. Вам в помощь передаются последние технологии продаж и маркетинга, воплотившие опыт мировой дистрибуции. Но базовым элементом является наша продукция!! Узнаваемые бренды высочайшего качества!!!
– И у этих высочайшее качество, – шепнул я Загорецкому. – А вообще бывает продукция среднего или например не очень высокого качества?
– Не бывает, потогонные мастерские у всех одни и те же. И люди везде одинаковые.
– Я не случайно упомянул о том, что главное в нашей работе – люди! – продолжил Сморчков.
– Когда он упомянул-то? Прослушали, что ли? – снова зашипел я.
– Ну, вчера, наверное. Или позавчера. Он таких выступлений знаешь сколько проводит? Будь снисходительным.
– Ребят, не мешайте слушать! – зашикали на нас сзади.
– Членство в команде «Крахт Тойз» не только большая удача, но и большая ответственность. – Мне показалось, что в этот момент Сморчок посмотрел на нас. – И всем нам нужно научиться ответственно относиться к каждодневной работе. Здесь я особенно хочу обратиться к нашим новым членам коллектива. Иначе, без должной ответственности, получится…
– Безответственное безобразие, которое не останется без ответа со стороны ответственных, ответственно отвечающих за то, чтобы ответственность отвечала интересам компании, – забубнил Загорецкий. – Господи, какой же косноязычный мудак!..
– Интересно, какой текст у их гимна? – спросил я вполголоса.
– …интересам компании, во имя которых мы и работаем. – Сморчков потер переносицу, словно задумавшись. – Поэтому теперь многое изменится. Перемены не могут не наступить. И они наступят!

И перемены действительно наступили. Конкретно так, реально. Ответственно. Все продажи и управление объединенным ассортиментом были взяты Сморчковым под прямое управление. «Нематериальные поощрения», «бонусы» и «премии клиентам» отменены. Рекламную продукцию выделяли теперь после прямых переговоров новых бренд-менеджеров с клиентом. А главное – было покончено с откатами. Выделение баснословных маркетинговых бюджетов напрямую владельцам бизнеса превращало торговые подразделения «Крахт Тойз» в простых мерчандайзеров, от которых не требовалось договариваться с клиентами на местах. Все решалось между головными структурами. Рабочие отчеты и распределение задач между нашими подчиненными теперь контролировались супервайзерами и контролерами. Отчеты с магнитных карточек, отмечающих время ухода и прихода на работу, в конце каждой недели ложились на наши столы с требованием комментариев по поводу позднего прихода и позднего ухода (это также считалось подозрительным. Задерживаешься – значит не успеваешь, не успеваешь – значит бездельничаешь).
В нашем отделе появились три новых менеджера. Это были гладко выбритые и аккуратно причесанные типы с выпуклыми глазами, похожие на окуней. Наши ровесники, выглядевшие лет на пять старше из-за глубоких теней под глазами и продольных морщин на лбу, которые, казалось, вот-вот сложатся в рекламный слоган:
«Дом, работа, семья, коллеги – с двумя сим-картами ты успеваешь все!»
С нами они практически не общались, если не считать общением чисто деловые вопросы. Я даже не уверен, что знал их имена. Возможно, они и не представились. С обеда и на обед они ходили вместе и, по-моему, появлялись и исчезали из офиса в одно и то же время. Единственный вопрос, который у меня возникал по их поводу: берутся ли они за руки, выходя на улицу?
В коридорах повесили ящики «для связи с руководством по возникающим вопросам». Сначала я недоумевал, полагая, что такие «вопросы» можно задать по почте, но знаток человеческих душ Загорецкий объяснил, что наличие подобных ящиков выполняло визуальную функцию психической атаки. Ящики означали, что стучать отныне можно не стесняясь. Эти ящики и есть твоя «корпоративная вовлеченность».
В туалете появилась табличка, гласящая, что «минимальное время мытья рук должно составлять сорок пять секунд». Для тех кто с бронепоезда, мелким шрифтом ниже пояснялось, что мытье рук в течение более короткого времени не убьет бактерий, способных вызвать болезнь не только у вас, но и у ваших коллег, что нанесет корпорации ущерб в виде снижения производительности труда и в связи с оплатой больничных листов. Таким образом, закос от работы, произведенный путем массового заражения коллег мандавошками, был невозможен. Они учли даже это…
Наша хитроумная система воровства и безделья, столкнувшись с железобетонным фасадом по-настоящему жесткой корпорации, издала неприятный звук, скукожилась и обвисла, как воздушный шарик…

Тем временем денег становилось все меньше, а проблем вокруг все больше. По телевизору говорили, что начавшийся в США, а следом – в Европе экономический кризис будет мировым, но локальным , и это наводило на мысли о том, что либо у телевизора проблемы с географией, либо у меня – с головой.
Появилось ощущение, что окружающая среда усилила свое давление. Это проявлялось в разного рода подчас не связанных друг с другом вещах, как то: подорожание стройматериалов, увеличение толпы гастарбайтеров на Ярославском шоссе, обвальные, не по сезону, распродажи в гипермаркетах, разговоры о необычайной стабильности рубля. Один знакомый неожиданно получил отказ в выдаче автокредита, другому на один процент повысили ипотеку. Кому-то стали чаще звонить из банка, осведомляясь о следующем платеже за плазменный телевизор, хотя чувак исправно платил. В ресторане я краем уха услышал о волне увольнений в страховых компаниях, якобы связанной с ротацией кадров. Знакомый финансист в проброс заметил, что решил отложить поездку на море в январе, мол, «чего-то перспективы рынка неясны». Началось еле заметное падение биржевых индексов и увольнения в банках. Но страна, не отошедшая от новогодних каникул, все еще вяло реагировала на происходящее. Вместе с тем в воздухе витала какая-то скрытая угроза.
Неожиданно позвонила Лера, и мы болтали минут пятнадцать. Детали быстро стерлись, но поскольку диалог начался с поздравлений по поводу слияния, а закончился выяснением моих перспектив в новой компании, суть лежала на поверхности: узнать, не «поднялся» ли я случайно? Не встретиться ли нам? Как раньше , когда было так здорово!  Выслушав в ответ сразу несколько причин, в силу которых наша встреча в ближайшее время невозможна, Лера жеманно попрощалась. Я отчетливо представил себе, как она закусила губу. То, что я больше не хочу с ней спать, осталось за гранью ее понимания. В ее системе координат мой отказ мог значить лишь одно: я резко сменил социальный статус. Следовательно, эту ситуацию необходимо развернуть в свою пользу. Как минимум трахнуть меня. На перспективу. Учитывая нестабильную финансовую ситуацию.
Дома начались нескончаемые разговоры о текущем моменте. То ли Света стала чаще смотреть новости, то ли в реалити-шоу стало больше экономических тем, но факт оставался фактом: даже в собственной квартире я не имел возможности уйти от биржевых котировок, прогнозов экономистов и роста цен на молоко.
Как мне стало известно от жены, все вокруг оказались буквально повернутыми на судебных процессах. Продюсеры судились со своими артистами, директора компаний с корпорациями, звездные жены со звездными мужьями. Предъявлялись иски, выставлялись счета, выдвигались обвинения в незаконном использовании торгового знака. «Все это к кризису, – комментировала Света, – перед кризисом народ начинает друг с друга бабки тянуть под любым предлогом». Кажется, ей сообщили об этом у Малахова.
Аня мельком обмолвилась о задержке выплат рекламных бюджетов крупным клиентом, чему я в тот момент не придал никакого значения, утонув в ее волосах. Любовь оставалась для меня единственным «дауншифтингом» в этой чертовой реальности.
Несмотря на то, что я пытался хорохориться, обстановка вокруг становилась все более депрессивной. Я просыпался с мыслями об Ане, продолжал день с мыслями о кризисе и ложился спать, размышляя о разводе. И о будущем, которое представлялось мне все более туманным.
В интернете мне попалась на глаза новая песня Ноггано. Хмурый ростовский самородок, никогда прежде не интересовавшийся экономической ситуацией, теперь вопрошал:

У нас тут ходит рамс за финансовый пиздос.
Как у вас с этим вопросом, ебаный насос?

Одним на редкость погожим январским вечером, когда я ехал с работы (скорее всего) к Ане, радио поведало мне о том, как группа российских поп-исполнителей, коллективно перепевших какую-то западную песню и совместно с благотворительным фондом издавших ее, планировала вырученные от продаж деньги направить детишкам из детдомов с задержкой развития. По этому поводу они бурно радовались, но вскоре получили иск от одного из «мейджоров», обвинивших всю агитбригаду в незаконном тиражировании музыки, права на которую ей не принадлежат. И не имеет никакого значения, на что ушли полученные деньги. Вдогонку представитель «рекорд-лейбла» заявил, что ситуация с пиратством в России просто ужасна. И вслед за преследованием ресторанов, не платящих роялти за транслируемую в их помещениях музыку, преследованию по закону об охране авторских прав подвергнутся также те, кто исполняет чужие песни в караоке и на домашних вечеринках.
Из всего этого я сделал два вывода: а) копирайт отныне стал тотальным; и б) следует предупредить знакомых, что напевать в ванной опасно.
О надвигающемся кризисе больше не поговаривали. О нем говорили.

Новым директором по маркетингу стала сорокапятилетняя полька южнокорейского происхождения – Кристина Хе. Надо полагать, именно от мамы польки она унаследовала гренадерский рост и рано увядшие сиськи, а папа наделил ее копной иссиня-черных волос, напоминающих паклю, и лицо азиатского типа, чуть вдавленное внутрь. Вероятно, папе во время Корейской войны наступил на лицо хромовым сапогом советский офицер (не исключено, что папа Сморчкова), и это стало передаваться генетически. Учитывая то, что папа Сморчка на самом деле был офицером спецслужб, теоретически он мог близко знать и маму Кристины, участницу «Солидарности», которую он разгонял в 80-х (о чем Кристина любила напоминать нам, рожденным в «коммьюнистиской России»). Вот такой был в «Крахт Тойз» причудливый коктейль из человеческих судеб. Получилось ли намеренно, в результате работы по исследованию поколений, проведенной нашим HR, либо компания сама притягивала к себе морально-генетических уродов, мне неизвестно. Оставалось просто вслед за Булгаковым возгласить: «Как причудливо тасуется колода», блядь!
Кристина сразу прославилась тем, что после собрания в отделе логистики поспособствовала увольнению трех человек, которые не смогли ответить на вопрос, когда уже, fucking hell, на наш склад поступят рекламные стенды из Австралии, предназначенные для детских косметических наборов. Сотрудники пожимали плечами, хлопали глазами и пытались сказать, что мы не возим рекламных стендов из Австралии. За что и были уволены с формулировкой «недостаточное знание ассортимента и пренебрежение служебными обязанностями». Слушать про то, что наборы мы возили на самом деле из Австрии, никто не стал. Австрия, Австралия, who the fuck cares? Сразу вспомнился анекдот об одном президенте, уточняющем, как правильно пишется, Ирак или Иран.
Еще одной страстью Кристины была благотворительность. Сначала она пробила приказ об обязательном ежемесячном отчислении десяти долларов с каждого сотрудника в фонд Альберта Крахта (сокращенно ФАК) для помощи детям стран третьего мира (надо полагать, деньги шли исключительно на гробы маленьким невольникам, которых «Крахт Тойз» ежедневно уничтожала в азиатских потогонках).
Затем наступила эпоха «благотворительных вечеров», на которых устраивались аукционы по продаже барахла, а сборы перечислялись все тем же детям (так как суммы сборов были немалые, думаю, тратились они уже на рытье гигантских котлованов для детских братских могил. Что поделать – производство-то росло). Вечера проводились практически еженедельно, ставя на уши все департаменты корпорации. Всю неделю Кристина пулялась истеричными емейлами с обязательной пометкой «please respond urgently», которые приходили, как правило, часа в два ночи, в сопровождении эсэмэс-сообщений на телефон ответственного лица (гражданка Хе много времени проводила в перелетах между интернациональными офисами и перестала отдавать себе отчет в том, который сейчас час в России). После «почтовой комы», в которую она повергала департаменты, неожиданно, за сутки до мероприятия, выяснялось, что цвет благотворительных каталогов «недостаточно фисташковый», или шрифт текста «довольно примитивный», что, ясное дело, наносит ущерб имиджу корпорации. Все это переделывалось ночами, привозилось потом на место за пять минут до начала мероприятия и в конце вечера благополучно выбрасывалось на помойку.
Кристина приходила на такие вечера в странно скроенных платьях безумных, леопардовых расцветок, и в любое время года с голыми ногами (потомки корейских заготовителей риса и польских крестьян не ведают холода). Ее всегда окружали пекинесы – маленького роста девушки из маркетинга, привлекаемые, должно быть, для пущего контраста. Эти несчастные были бледны, забиты и вздрагивали от каждого взгляда Кристины. Но не увольнялись – то ли из-за хорошей зарплаты, то ли из-за приобретенного «стокгольмского синдрома».
«Вечера» проводились главным образом ради двух страстей Кристины – страсти знакомиться с «элитой», характерной для всех плебеев, сделавших карьеру, и страсти к молодым барменам, характерной для взбалмошных дам в преддверии климакса, отягощенного недоебом. Итогом вечера для Кристины становилась продажа пары картин «молодых талантливых авангардистов», обмен визитками с парой десятков депутатов и банкиров и съем очередного смазливого бармена/официанта. А пекинесы на следующее утро приступали к написанию многостраничного отчета о «новом шаге, укрепляющем имидж “Крахт Тойз” в глазах российского общества»…
И вот сегодня эта тварь читала нам лекцию о стимулировании конечного потребителя. После часовой пытки слайдами и диаграммами, сдобренными комментариями на ломаном русском, Кристина отпустила всех на «дьесяти минит кофе-брейк», после которого решила все же воспользоваться услугами переводчика в лице одной из своих пекинесов. Мадам Хе, которой, вероятно, долгие годы не давали спокойно спать лавры Шерон Стоун, или просто не давали, картинно закинула ногу на ногу, показав сидящим в первом ряду нижнее белье цвета фуксии, взяла микрофон и начала финальный спич на английском языке. Тема была «Креативные подходы к технике продаж».
– Идеализм любви – вот новый реализм делового мира! Нет ничего более ценного, чем любовь. В нашем случае это любовь родителей к своему ребенку. Ничто не доставляет родителям такой боли, как слезы ребенка, вызванные желанием новой игрушки. Как уже говорилось, главный объект воздействия нашей рекламы – ребенок. В отличие от родителей, он не может переключить программу, зачарованный красками и визуальным рядом рекламного ролика, и не будет самостоятельно искать опровержение информации о том, что «Динозаврик Джей» на самом деле станет его лучшим другом, – она метнула злобный взгляд на пекинеса, которая недостаточно синхронно переводила, – но одной рекламы недостаточно (hurry up, please, Helena). Главной движущей силой для побуждения ребенка к обладанию именно нашей игрушкой  всегда будет внешняя среда. Именно на нее ориентирована программа «Наставник», в рамках которой представители концерна контактируют с воспитателями детских садов, заведующими игровых комнат и залов, старшими групп продленного дня. Основная цель программы – воспитание в детях чувства ущербности, вызванного отсутствием у ребенка «Главной Игрушки Дня». – Кристина перебросила ноги. – С помощью ненавязчивых шутливых фраз воспитателя, например: «Какой у Саши Динозаврик, это самая красивая игрушка!», или: «Ты заправлял свою постель дольше всех, ведь тебе не помогал Динозаврик, как Леше», или: «У тебя нет такого, как у них, Динозаврика, вот дети тебя и не взяли играть», можно вызвать у ребенка стойкое ощущение невостребованности, у… ущербности. – Пекинес запнулся и изменился в лице. Кристина еще раз испепелила ее взглядом.
– Какой кошмар! – довольно внятно сказал я.
– Это не кошмар, это мультинациональный маркетинг, – спокойно ответил Загорецкий.
– Я никогда не буду этим заниматься.
– Тебе это и не доверят, не волнуйся!
– Очевидно, что, услышав такое, ребенок приложит все усилия, чтобы родители приобрели ему игрушку, определяющую его положение в социуме, – затараторил пекинес, опустив глаза (неужели от стыда?!). – Таких детей сотни тысяч, воспитателей гораздо меньше – вот ваши настоящие клиенты! Подобная программа так же эффективна, как использование «чаек» для родителей. Очевидно, что мать, услышавшая в общественном транспорте громкий разговор своих сверстниц про «непромокающий зимний костюм для дочки, который стоит своих денег», поверит ему гораздо больше, чем телевизионной рекламе.
– Скажи жене, чтобы не ездила на метро, – улыбнулся Загорецкий.
– У нас нет детей, – тихо сказал я.
– Все равно.
– Кроме устных коммуникаций вы не ограничены в применении печатной продукции. Бесплатные учебники, по которым дети учатся математике, складывая мишек «Берд» или кукол «Лиза», делают их лояльными потребителями брендов «Крахт Тойз» гораздо быстрее, чем вся телереклама.
– Теперь надо сказать соседям, чтобы учебники проверяли, – буркнул я.
– Поздно, они по этой программе уже лет пять здесь работают.
– Коллеги! Я не случайно назвала этот тренинг «Нами движет мечта». Любая самая фантастическая идея может стать реальностью. Главное – использовать собственный креативный, нестандартный подход. Помните, что браслет из каучука, продаваемый теперь в сетях фаст-фуд с благотворительными целями, родился когда-то из проблемы уничтожения отходов при изготовлении каучуковых мячей.
– Ни фига себе! – синхронно выдохнули мы.
– Тридцать центов от продаж такого браслета идет на благотворительность, а семьдесят – прибыль розничного оператора и поставщика. Добавьте сюда экономию по утилизации. А отправной точкой стала всего-то мечта об оптимизации производства. Одним из ярких примеров нашей компании является пример Боба Роттена, директора по продажам в Восточной Европе. Как-то Боб смотрел религиозный канал, где шла речь о воспитании у детей любви к Библии. «А почему бы не сделать эту любовь понятной на ощупь?» – подумал Боб. Так в «Крахт Тойз» появилась серия веселых статуэток библейских персонажей – «Святые ребята». Скоро она появится и в России, с дополнительным нанесением сусального золота, учитывая специфику местного рынка!
– Господи, сделай так, чтобы мы все умерли раньше! – прошептал Загорецкий.
– Любовь и Мечта! Именно так! Любя – мы мечтаем! Мечтая – мы создаем будущее. Спасибо!
Раздались бурные аплодисменты. Присутствующие подскочили со своих мест и отчаянно лупили в ладоши. Материалы тренинга, бесспорно, являлись документом обвинения, но на лицах присутствующих это никак не отражалось. Никто не собирался бежать в прокуратуру или в комитет по защите потребителей. Для них это был еще один инструмент продаж .
Стоя в курилке с Загорецким, я продолжал негодовать:
– Нужно немедленно бежать отсюда!
– Куда?
– Куда угодно. Туда, где потребителей все-таки считают людьми, а из сотрудников не делают беспринципных мразей!
– А в больших корпорациях бывает такое? – сделал Загорецкий удивленное лицо.
– Значит, надо идти в маленькую компанию!
– Которая первой грохнется в начале кризиса. «Мечтая, мы создаем будущее», – передразнил Кристину Загорецкий. – Нечего, Саш, рассусоливать, нужно думать, как максимально безболезненно переждать здесь кризис.
– Уважаемые коллеги! Руководство компании напоминает вам, – нежно запел женским голосом динамик, висящий в курилке, – что время, отведенное на перекур, составляет пять с половиной минут. Сверьте часы.
– Непременно, – выдернул Загорецкий шнур из динамика. – Сука… как же я ее ненавижу…

20

Первой жертвой начавшихся сокращений пал Старостин. В департамент пришло еще трое новичков с рыбьими глазами. Мы с Загорецким понуро ожидали своей очереди. Наша с ним история заканчивалась довольно смешно. Мы чудом избежали подстав, пересидели всех, кого могли пересидеть, и победили всех, кого победить теоретически не могли. И наша победа носила отныне славное имя «Крахт Тойз». Мы опять стали часто посещать бесшабашные вечеринки, оставляя жалкие остатки нашего теперешнего жалованья на лоснящихся от пролитого спиртного и пахнущих духами местных шалав барных стойках. Мы стали больше пить.
После одной из таких вечеринок, попрощавшись с Загорецким, я стоял на улице и с интересом следил за развернувшейся у входа в бар полемикой.
У джипа «Тойота Раф 4» стояли два клерка в распахнутых пальто и энергично жестикулировали, переругиваясь. В конце концов один из них, обведя руками вокруг, заорал:
– Я добился всего этого сам!
Видимо, ввиду имелись: джип – 1штука, джинсы, ботинки, пуловер с v-образным вырезом, серое пальто в «лапку» – 1 комплект, бар «Риал Маккой», расположенный у него за спиной, и даже курящие у входа в бар потасканного вида первокурсницы в количестве пяти штук.
Саунд-треком ко всему этому безобразию звучала песня группы «Барто» «Скоро, скоро», которой последние недели подпевала, кажется, вся Москва. Подпевала, подпрыгивая на высоких стульях барных стоек, ерзая задницами в офисных креслах, потея в салонах кредитных «фокусов», дергаясь на пятничных домашних вечеринках и лобызаясь на диванах «фешн-кафе» и клубов.

Скоро все ебнетсаааааааааааа,
не успеешь опомнитьсаааааааа!
Скоро все ебнетсаааааааааааа,
не успеешь опомнитьсаааааааа! —

неслось отовсюду.

Только успела смотаться в Европу,
Вернулась домой – уволили в жопу.
И вот уже сотни таких же, как я,
Сосем как одна большая семья, —

вторил хор карьерными губами московских секретарш, пиарщиц, креативщиц и туроператоров, подвывал надрывными от избыточного оптимизма голосами старших сейлс-менеджеров, супервайзеров, кикаунтов, девелоперов и финансовых контролеров. Каждый из поющих почему-то полагал, что эта песня не про него, а «про того парня».
Сначала казалось, что все это ненадолго. Обычный рыночный спад, за которым последует неминуемый подъем. Доллар вырос на два рубля, и всех это только забавляло, несмотря на то, что медиа-среда была наполнена стенаниями о надвигающейся катастрофе. Мы считали это обычной паникой, а в офисных кругах распространялась оптимистичная версия о том, что кризис затронет только банки и инвестиционные компании, помиловав торгашей. Начался тотальный обвал биржевых индексов, а доллар вырос еще на полтора рубля, но большая часть всех нас получала долларовую зарплату в рублевом эквиваленте, поэтому планктон ответил финансовому кризису «антикризисными вечеринками». Средней руки бары, небольшие клубы, пивняки и караоке забились менеджерьем. Места нужно было бронировать чуть ли не за неделю. Мы танцевали на барных стойках, срывали рубашки с себя и своих подруг, мы накачивались недорогим алкоголем и все отчаяннее ныряли в отчаянное веселье. Мы брали пример с более состоятельной прослойки, которая упивалась двенадцатилетним виски «Dewars» и шампанским «Ruinart» в местах типа «Рай», «Китчкок», «Опера» и «Сохо румз». Начался традиционный русский пир во время чумы. Веселье было не остановить. Жизнь продолжалась в пьяном угаре.
Через неделю катастрофически упала цена на нефть. Банки стали рушиться один за другим, и правительство не успевало вбрасывать в топку кризиса поленья похудевшего Стабфонда. Банкротились инвестиционные фонды, девелоперы, строительные и страховые компании. Поговаривали о банкротстве «Миракс-групп» и РБК. Начинался кризис неплатежей.
Потом стали рушиться сетевые ритейлеры. За ними торговые компании. Пошли первые увольнения. Сначала увольняли знакомых твоих друзей, потом самих друзей, и вот уже первые ласточки начали вылетать из гнезда твоей корпорации. Зарплату зафиксировали по курсу двадцать пять, несмотря на то что доллар неуклонно полз вверх. Потребительская корзина заметно дорожала.
Тем временем на мою почту ежедневно приходили «внутренние рассылки», сообщающие об очередных «экономных решениях». Отмена бонусов, отмена оплаты мобильной связи, замораживание корпоративной страховки, отмена дотаций на офисную столовую с одновременным удорожанием питания. Последней пала крепость офисного чая и кофе. Теперь его рекомендовалось приносить из дома. Мы обреченно ждали циркуляра по туалетной бумаге.
Каждая неделя начиналась с новости о том, что такому-то отделу предписывается в недельный срок сократить свой штат на столько-то единиц. Sales пока никто не трогал, ведь мы приносили деньги. Но чем хуже платили наши клиенты, чем быстрее они схлопывались, тем неотвратимее надвигалась наша очередь. На последнем собрании торговых структур было объявлено, что до конца весны наша численность сократится на сорок процентов. «Каждый из вас может завтра оказаться на улице, – с сожалением констатировал Филинов. – Мы вынуждены пойти на такой шаг, чтобы корпорация осталась жить. Чтобы вам было куда вернуться, – лицемерно добавил он. – Мы находимся на военном положении. Мы ищем новые ресурсы во имя жизнеобеспечения корпорации». И это было чистой правдой. Пять уволенных сотрудников склада с общей годовой зарплатой в сорок две тысячи долларов являлись тем самым ресурсом, который позволил пяти топ-менеджерам продолжать свои мобильные разговоры, обходившиеся компании в девяносто тысяч в год…
«Антикризисные вечеринки» закончились так же внезапно, как и начались. Бары и караоке опустели. Кафе и пивбары стремительно умирали. Встречаясь в редких теперь местах общепита для среднего класса, мы смотрели друг на друга как на живые трупы, задавая один и тот же вопрос: «Ты как?», внутренне сжимаясь от страха получить ответ: «Уволили», – означающий, что снаряды рвутся все ближе и ближе к тебе.
Из новостей меня интересовали только курс валют и прогноз на будущее. В отчаянии я пытался читать между строк, хотя и ни черта не понимал в экономике: насколько будет хуже и есть ли свет в конце этого тоннеля? Я серфил сеть, читая истории про увольнения, или рассказ о посещении банка, поднявшего ставку, или предупреждения о грядущем сокращении зарплат. Мой интернет стал Сетью Обреченных. Я пытался хоть в каком-то, пусть самом непосещаемом блоге, уловить надежду, что все это скоро кончится. Надо потерпеть месяц, два, три – и все образуется. Но ничего подобного на глаза не попадалось. Каждая страница вопила: завтра это может случиться с тобой. Непременно случится. Не может не случиться. Страх ожидания переполнял нас.
Но просто держать в страхе было недостаточно: в нас еще ежедневно возбуждали чувство стыда.
С одной стороны, новое руководство не уставало напоминать, в каком сложном положении была наша компания перед слиянием: низкая прибыльность, падение оборотов, неразбериха в бухгалтерской отчетности, отсутствие четкой стратегии, разобщенный и дезориентированный коллектив, слабые кадры, воровство, коррупция, разгильдяйство… И во всем этом были виноваты мы, менеджеры. Базовая прослойка любого бизнеса. И теперь именно мы, а не получившие солидные барыши прежние акционеры и топ-менеджмент, должны постоянно помнить об ответственности за содеянное. Осознавать ошибки, раскаиваться и стараться их искупить. Конечно, речь идет только о тех, кто останется. Ведь большую часть персонала придется отправить на улицу. Во-первых, из-за вышеуказанных ошибок, во-вторых, из-за финансового кризиса, в-третьих, – из-за финансового кризиса.
Мы пытались убежать от всего этого в сеть, обратиться к телевизору, но там нас поджидала другая сторона – общество. По телевизору народу рассказывали о запредельной стоимости социальных пакетов для офисных сотрудников, льготных кредитах, льготных ипотеках, безлимитных тарифах мобильной связи, умопомрачительных представительских расходах, корпоративах стоимостью полмиллиона евро, гигантских годовых бонусах и неприличных зарплатах. Конечно, резюмировал телевизор, при такой расточительности все это не могло не закончиться кризисом. Офисный житель – вот истинный виновник случившегося.
И благодарный за указание на пойманного с поличным вора народ отвечал телевизору взаимностью. Когда ты ехал в метро, окружающие принимались на повышенных тонах обсуждать «корпоративных бездельников, просравших страну», и «правильно, что их наконец в шею погнали». Когда толкался в пробках, тебя норовил подрезать любой хач-бомбила или водитель маршрутки, не забывая при этом бросить в открытое окно: «Машину купил, права купил, а водить не купил, менеджерье поганое!». Интернет буквально сошел с ума. Блоги, форумы, левацкие сайты пестрели главным лозунгом года: «ВЕШАЙСЯ, ОФИСНЫЙ ПЛАНКТОН! ТВОЕ ВРЕМЯ УШЛО» и «УБЕЙ МЕНЕДЖЕРА!». Бастионы офисных жителей, такие, как, например, «Одноклассники» или «ЖЖ» ежедневно взрывались тысячами сетевых баталий. Люди заходили на наши форумы, личные «стены» и дневники, чтобы, глумясь, сказать о том, что наши кредитные машины, квартиры и плазменные телевизоры завтра отнимут, нас выкинут на улицу, и мы превратимся в бомжей, живущих в картонных коробках.
И неважно, что львиная доля всех этих внезапно обретших правду чуваков оказывалась нашими ниже оплачиваемыми коллегами. Всем было плевать, что корпоративы, бонусы и огромные зарплаты не имели к «планктону» никакого отношения, и эти чрезмерные траты обогащали лишь верхушку. Никого не волновало, что вся вина среднестатистического менеджера среднего звена состояла в его глупом стремлении соответствовать: коллегам, начальству, корпоративной этике, образу преуспевающего человека, который вдолбили в наши головы СМИ. Глупость и пресловутое общественное мнение толкали его набирать потребительские кредиты, платить гигантские проценты по кредитным картам, услужливо втюханным банками, приобретать машины в псевдо-беспроцентную рассрочку, покупать квартиры по фантастически невыгодной ипотечной системе и в результате еле сводить концы с концами.
Никто не вспоминал, что еще несколько месяцев назад все гребаное общество верещало лишь одно: «Потреблять! Потреблять!! Потреблять!!!» Об этом кричали СМИ, умоляли интернет-рассылки, заклинали радио и журналы. Потребление стало национальной идеей. Даже больше, чем национальной, потому что само понятие «нация» стерлось. Казалось, на ее место пришел один большой рынок. И наши сегодняшние гонители, мечтательно раскрыв рты, следили за новым героем – МЕНЕДЖЕРОМ СРЕДНЕГО ЗВЕНА.
Теперь они злорадно хихикают, читая, как банки повышают кредитные ставки, замораживается строительство новых домов и отбираются взятые в кредит авто. Смеются, истово крестясь и благодаря судьбу за то, что им так повезло. Они не успели влиться в наши ряды, и теперь им, в отличие от нас, нечего терять, ведь у них ничего и не было. Все дружно отмежевались от корпоративного клерка и объявили себя «честными тружениками» (интересно, что скрывается за этим определением?). Общее счастливое вчера перестало существовать. О нем предпочли стыдливо забыть. Война началась. «РАБОЧИЙ КЛАСС ИДЕТ В РАЙ!» – вот был ее лозунг.
Они еще не поняли, что сокращения неминуемо начнутся на заводах и фабриках, задержка зарплаты целым паркам водителей маршруток станет привычным явлением, повысятся цены на продукты, электроэнергию и квартиры. Банки вдруг вспомнят об их еще вчера никого не волновавших копеечных кредитах на стиральные машинки и телевизоры. А крупнейшие российские и западные концерны объединятся в картель, и толстомордые кроты станут рассказывать с экранов о необходимости консолидации нации перед лицом кризиса, о необходимости затянуть пояса. Пояса действительно затянут – выбрасывая людей на улицу без компенсаций, увеличивая рабочий день без доплат и урезая и без того нищенское жалованье. Уже завтра банды озверевших, покинувших замершие стройки гастарбайтеров начнут грабить и насиловать их жен, как сегодня, под всеобщее улюлюканье, они делают это с нами и нашими женами. Но это случится завтра. А сегодня они рукоплещут ежедневным новостным заголовкам:

Первая волна увольнений оставила за бортом более полумиллиона менеджеров.
Банки начинают охоту за неспособными выплатить ипотеку.
Автосалоны объявили войну задержавшим ежемесячные выплаты по кредитам.
Менеджер повесился, узнав, что банк поднял кредитную ставку до семнадцати процентов.
В Москве дефицит метел: миллионы менеджеров готовятся переквалифицироваться в дворники.

Москва постепенно тонула в панике и страхе, и «замороженная» башня Федерации взирала на все происходящее, грустно мигая неоном своих огней, как недостроенное напоминание о всеобщей беспечности и самовлюбленности, которые остались в прошлом. На заброшенной стройке рядом с «Федерацией» постоянно тусовались кутавшиеся в лохмотья таджики, угрюмые хохлы, нервные киргизы и прочие настоящие москвичи. Теперь они были нашим будущим…
А разномастное менеджерье неожиданно осознало себя классом, консолидировавшимся против остального общества. Это порождало еще больше ответной ненависти, выталкивало нас в экстремизм…

– Есть, – крякнул Длинный, разбивая боковое стекло серебристой «девятки», – готово!
– Моя тоже, – ответил я, выглядывая из-за болотного цвета «Нивы». – Тряпки давайте!
От крайнего подъезда «хрущевки» отделилась тень и, пригнувшись, побежала вдоль длинного ряда припаркованных у детской площадки машин, раздавая участникам пропитанную горючкой ветошь.
– На третий палец, – тихо сказал Загорецкий, поднимая руку вверх, и Боцман шустрее задвигал рукой с аэрозольным баллончиком, заканчивая свои художества.
Загорецкий согнул указательный палец, и мы, синхронно запалив тряпки, начали бросать их в салоны. Вскоре семь охваченных языками пламени автомобилей освещали выведенную красным надпись на асфальте:

РАБОЧИЙ КЛАСС ИДЕТ В РАЙ. ПЕШКОМ.

Завыли сирены сигнализаций. Начали открываться окна квартир. Двор, еще несколько минут назад погруженный в глубокий сон, ожил и наполнился криками, хлопаньем дверей и топотом. Но мы всего этого уже не слышали. Семерых одетых в деловые костюмы молодых людей с портфелями и папками в руках ноги сами несли к метро «Речной вокзал».
В дальнем конце аллеи, начинающейся у метро и прорезающей парк Дружбы до Флотской улицы показались мутные фары.
– Интересно, кто это ночью по парку на машине разъезжает? – хмыкнул Боцман.
– Да хачи с рынка, бухие! – предположил Теркин.
– Оборзели вконец! – кивнул Длинный, сплевывая.
Машина тем временем ускорилась и доехала уже до середины парка. Фары ярко осветили нас, и я подумал, что семь человек в костюмах, бредущих по пустой дороге, не могли не привлечь внимание водителя и пассажиров авто.
– Менты! – бросил Загорецкий, разглядевший наконец машину. – Валим!
Слева от нас тянулся невысокий забор детского сада, через который мы и перемахнули один за другим. Я быстро оглянулся на дорогу, где, взвизгнув тормозами, остановился бело-голубой ментовский «жигуль». Послышалось хлопанье дверей.
– Разбегаемся порознь! – крикнул Загорецкий. – В разные стороны!
Мы вдвоем побежали вперед, к противоположному забору, быстро перелезли через него и двинулись в проход между двумя стоящими рядом домами. После детской площадки мы оказались перед высокой шестнадцатиэтажной башней светлого кирпича. За ней шумело никогда не умолкающее Ленинградское шоссе.
– Тачку поймаем? – предположил я, но развить идею не успел. Нам оставалось выйти из-за кустов на дорогу, идущую параллельно Ленинградке, когда сзади послышался звук мотора, и мы, не оглядываясь, рванули вправо, за дом. Нас все-таки успели заметить. Раздался топот, короткие команды и окрики «Стой!»
Мы бежали через кусты, школьные дворы, помойки. Бежали не оглядываясь и не говоря ни слова. Мы слышали только собственное тяжелое дыхание и буханье сердца где-то там, в животе. Минут через пятнадцать, поняв, что погоня отстала или потеряла нас из виду, мы упали, задыхаясь, на расшатанную, припорошенную снегом скамейку.
– Чуть не поймали! На пару минут раньше бы приехали, и все!
– Это та же тачка была?
– Думаю, нет. Облава. Они несколькими машинами район прочесывали.
– Интересно, ребята отвалили?
– Завтра узнаем. Слушай, я представил себе лица этих работяг, которые выбежали в исподнем свои «помойки» тушить. Знаешь, я каждый раз об этом думаю. Об их тупых, растерянных лицах…
Он закрыл лицо руками, трясясь от смеха. Он ржал долго, заливисто. Его истерика передалась и мне. Мы смеялись в голос, развалившись на скамейке и запрокинув головы в небо. Это был смех безысходности. Смех людей, у которых в жизни не осталось ничего веселого. Смех экстремистов от отчаяния.
Минут через двадцать мы стояли на площади у метро «Водный стадион» и болтали с ментом лет сорока пяти.
– И чо, поймали?
– Да какой там! – Мент махнул рукой. – Облавы каждую неделю, а толку нет. Сегодня опять на районе семь тачек сожгли. Два часа назад.
– Вот суки какие! – с чувством сказал Загорецкий. – Собственными руками бы душил ублюдков!
– Говорят, молодая шпана. Ну, гопники, или типа того. Такие дети пошли…
– Им же заняться нечем после школы! – посетовал я. – А родители бухают.
– Мы сегодня у телок тут одних подвисли и видели из окна, как ваши тачки рассекали, – посерьезнел лицом Загорецкий. – Я еще подумал, чего случилось-то?
– А это где, у телок? – внезапно проявил бдительность мент.
– Да тут, рядом, – махнул в сторону домов Загорецкий. – На Флотской.
– Ясно, – как-то обреченно выдохнул мент. – Ладно, мужики, пойду работать. Удачи!
– И тебе, – сказал я.
– Дети плохие! Вы подумайте! А кто, сука, их нарожал-то в 1992-м? Я? Или он? А родители, можно подумать, лучше, – возмущался Загорецкий, когда мент ушел. – Главное, всегда запоминай улицу, на которой «работаешь». Вот для таких случаев. Менты, как правило, свой район знают хуже тебя.

Это случилось в начале февраля, когда Загорецкий впервые кинул мне ссылку и пароль на сайт www.front2009.ru. Ярко-красная страница с логотипом, на которой клерк, держащий двумя руками японский меч, разрубает компьютер, и слоганом:

СОЮЗ КОРПОРАТИВНЫХ САМУРАЕВ

На сайте было все – форум для общения, хроника незаконных увольнений, советы по борьбе за свои права в случае задержки зарплаты, сокращения штатов и прочих падавших на наши головы неприятностей. Руководил сайтом человек с никнеймом Том и еще пятерка близких к нему людей. На сайте образовались сообщества по сферам деятельности: торгаши, банкиры, страховщики, продавцы электроники.
Начиналось все весьма невинно. Сначала мы просто делились своими проблемами в сети, потом стали встречаться в барах, обсуждая ответные атаки на форумы интернет-гопников, которые постепенно выживали нас с «Одноклассников» и из «ЖЖ». Но чем сильнее был общественный негатив, чем чаще мы слышали в свой адрес оскорбления в транспорте, подъездах и на улицах, чем больше наших коллег получали письма, уведомлявшие, что в их услугах больше не нуждаются, тем сильнее в нас закипала злость.
Сначала «акции сопротивления», как мы их называли, носили локальный характер: на форуме время от времени появлялись сообщения о том, что посетители сайта обрушили локальную сеть в своем офисе, или измазали краской лобовые стекла такси, припаркованных в их дворе, или парализовали на день службу логистики, взломав программу, распределявшую заказы по машинам.
Потом акции стали жестче – спущенные колеса и разбитые стекла машины ненавистного HR-менеджера или вдребезги разнесенный сервер на предприятии. Но настоящим катализатором движения стала новость о появлении картеля.
В один прекрасный день СМИ радостно сообщили, что «в целях консолидации перед лицом кризиса» тридцать ведущих компаний крупного бизнеса объединились в союз под названием «Картель30», который, как сообщалось в пресс-релизе, «готов стать системой, помогающей государству выйти из периода экономической нестабильности и сохранить максимальное количество рабочих мест». Через неделю в союз вошли еще двадцать компаний, в том числе наш «Крахт Тойз», а еще через неделю картель пролоббировал в Госдуме поправку к трудовому законодательству, позволяющую сокращать сотрудников без выплаты компенсаций. Поправка носила «временный» характер, и вводилась для того, чтобы компании «не утонули под бременем исков со стороны сотрудников».
Пресс-секретарь картеля нес такую же ахинею, как наш Сморчков:
– Мы ставим перед собой задачу сохранения экономики страны. Сохранения корпораций. Затем, чтобы вам было куда вернуться.
Общество в лице трудящихся заводов, фабрик и госпредприятий, которых телевизор заверил, что их это не коснется, долго и продолжительно аплодировало, поливая помоями «менеджерье».
В ответ на эту «справедливую антикризисную меру» мы начали действовать. Мы жгли машины в Бутово, Марьино, Орехово-Борисово, Текстилях и Химках. Мы сжигали дотла ВАЗы, «Лады», «Шеви-Нивы» и прочие развалюхи гребаного пролетариата. Мы утверждались как класс.
Раз в неделю в разных концах Москвы наша группа вела «огненную герилью». Деловые костюмы и портфели в руках служили отличной конспирацией. Как правило, нас даже не останавливала милиция. В прессе распространилась легенда о таинственных подростках-«пироманьяках». Мы злорадно подхихикивали. Но ничего, кроме этого, акции не приносили. Ничего, кроме еще большей злости и ощущения собственной беспомощности. Ни у кого не хватало смелости брать на себя ответственность за поджоги. Ее не то что не хватало – ее не было…

Однажды в пятницу курилки наполнились слухами, почерпнутыми из «надежных источников в сети», о том, что в понедельник доллар будет стоить на пять рублей дороже. После обеда тысячи клерков бросились осаждать банкоматы. Это продолжалось все выходные. В банках образовались длинные очереди, жалящие слух телефонными разговорами, что «доллары кончились даже в Сбербанке». Неудивительно, что чертова паника подтянула к понедельнику доллар к очередной рекордной отметке.
Со вторника поползли слухи, что вот-вот в банкоматах закончатся и рубли. Я не боялся смотреть в сторону банков: свою карту я обналичил еще в четверг. Но это ничего не меняло.
Страх стал основой нашего существования. Он подступает незаметно. Сначала ты боишься обсуждать корпоративную политику по сокращению зарплат, потом боишься общаться с коллегами, чьим отделам грозит сокращение, потом боишься общаться с друзьями уволенных. Потом ты боишься даже заговаривать о своей компании с незнакомыми людьми. Потом страх как будто исчезает. Ты привыкаешь к нему, как привыкают к трущей ногу обуви. Ты перестаешь различать, где, собственно, кончается страх, и где начинаешься ты. Потому что тебя вроде как и нет. Есть только твоя корпоративная солидарность.
Сотрудник расформированного отдела внутренней логистики, кажется, его звали Егор, попытался выброситься из окна. Это случилось в тот момент, когда мы с Загорецким и кем-то еще возвращались из столовой. На наших глазах он разбежался по длинному коридору, зажмурился, пригнул голову, выставил вперед руки и… распластался по стеклу огромного офисного окна, неизвестно когда замененному на ударопрочное. Удар был таким сильным, что он, кажется, потерял сознание и сполз по стеклу, как какое-нибудь насекомое. Через минуту на месте были сотрудники эсбэ, которые подняли его под руки и поволокли по направлению к лифтам. Мы стыдливо отвернулись и постарались раствориться в своих пеналах, будто нас тут и не было. Уходя вечером домой, я обратил внимание, что на стекле не осталось даже царапины. Будто никто не скользил по нему на пол, оставляя за собой две кровяных дорожки из разбитого носа. Будто и Егора этого не было. Я поймал себя на том, что меня беспокоит не судьба Егора, а то, что в тот момент кто-то мог меня там видеть…

Однажды субботним вечером, стремительно напившись, я поделился всем этим с Аней. Я рассказал, как каждое утро, войдя в пенал, быстро подхожу к своему рабочему месту, снимаю пальто, вешаю его на вешалку и пристально всматриваюсь в лица коллег. И только после того как удостоверюсь в отсутствии на их лицах участливости, позволяю себе посмотреть на свой рабочий стол, понимая, что на его поверхности еще не лежит фирменный бланк с тем самым текстом. 
Шепотом, будто говоря сам с собой, я рассказывал ей, что уже не вижу, как потеют подмышки моих соседей по офису, если в их почте обнаруживается письмо из HR. Я этого не вижу. Достаточно того, что я это чувствую.
Я тряс ее за руку, говоря о том, что все мы теперь чувствуем. Что завтрашнего дня нет или почти нет. Что даже алкоголь перестал действовать, а на наркотики не хватает средств и силы духа.
Она сидела на диване, обхватив руками колени, и испуганно смотрела на меня. И я не мог оторваться от этих глаз. Я всматривался в них, будто пытаясь найти ответы на все вопросы. Утонуть в этом Балтийском море. Уйти на дно, спрятаться, переждать, пока все не кончится. Я ощущал себя маленьким, потерявшимся ребенком. Не знавшим, к кому обратиться за помощью и стоит ли обращаться вообще. А ее голос звучал будто за кадром:
– Тебе нужно перестать жить в этом страхе. Бросить все и уйти…
– Куда? – отвечал чужой голос.
– Все равно куда. Попытаться начать делать что-то другое.
– У меня нет сил.
– Тебе стоит хотя бы попробовать, у тебя получится.
– Не уверен, я ничего не вижу впереди.
– Господи, какие у тебя голубые глаза! – сказала она, гладя меня по волосам, а я хотел было ответить, но запнулся на полуслове. – У тебя удивительные глаза… у нас все получится. Все будет хорошо.
– Я люблю тебя, я не могу без тебя жить, – повторял я как заклинание. – Я хочу быть с тобой…
Всю ночь я провел у нее. Впервые за последний год. Без «официальных увольнительных», без заранее подготовленного плана и алиби. Я спал совершенно спокойно, словно не было страха и депрессии. Я поверил в то, что следующее утро станет началом новой жизни. Я уйду. Отовсюду. Я принял это решение. Я больше никогда не вернусь в свое вчера.
Моей воли хватило ровно на двенадцать часов. В три двадцать пять следующего дня я снова пересек порог своего офиса. А в двадцать один десять приехал домой…

В конце февраля, в виду финансового кризиса, входящие в картель корпорации сделали совместное заявление о сокращении зарплаты по отраслям. В заявлении говорилось о том, что «это лишь первый этап сокращения зарплаты ввиду того, что мировой кризис все сильнее сказывается на российском рынке». Если не произвести такое сокращение, «лидеры отраслей отечественного бизнеса задохнутся, похоронив под собой экономику страны». Нам в очередной раз рекомендовалось «потуже затянуть пояса». Рубль по отношению к доллару упал до отметки сорок пять, о евро даже не вспоминали.
Машины в московских дворах стали гореть чуть ли не ежедневно. Подобные поджоги начались в Питере и Казани. «Фронт2009» впервые взял на себя ответственность за сожженные машины, обозначив эту акцию как протест менеджеров против незаконных действий корпораций и СМИ, направивших против них народное недовольство. Несмотря на то что заявление «Фронта» было выложено в открытом доступе и разослано всем телеканалам, медиа-ресурсы буквально на следующий день сообщили, что милиция вышла на след банды «подростков-пироманьяков». Все каналы передали репортажи, в которых было рассказано об этих детях и их тяжелой жизни на окраинах больших городов и дан снисходительный комментарий о том, как «общество должно помочь тяжелым подросткам социализироваться». Мы были в отчаянии.
Клерки московских компаний продолжали тихо роптать, но не были готовы к конкретным действиям. Сподвигнуть этих людей принять участие в собственной судьбе могло лишь одновременное блокирование по всей стране доступа на «Одноклассники. ру».
Двадцать пятого февраля Том, лидер «Фронта» впервые обратился к посетителям сайта с предложением начать всероссийскую забастовку менеджеров. Эта идея быстро стала темой для анекдотов. Всерьез говорить об этом просто боялись…

21

– Нашей корпорацией было инвестировано в новые производственные линии более двадцати пяти миллионов долларов. – Кажется, переводчица сама была шокирована названной цифрой. – Просторные помещения, самое современное оборудование, очистные сооружения, не допускающие загрязнения атмосферы. Здесь, в «Крахт Энтерпрайзис Солнцево» в очередной раз воплотился в жизнь наш корпоративный девиз: «Производить лучшее. Для человека. Для природы». Мы создали здесь более тысячи рабочих мест, и наша идеология – комфортное ведение бизнеса, ведь сотрудники концерна, помимо высокой оплаты труда и социальных пакетов…
Кристина говорила безостановочно, попеременно указывая на три огромных производственных корпуса из стекла и алюминия, розарий, через который шла дорога от столовой до проходных, маленькие белые электрокары, сновавшие по территории, а переводчица старалась сохранять видимое спокойствие, но широко раскрытые, изумленные глаза ее выдавали. Честно говоря, гости равнодушными тоже не оставались. Перешептывались между собой, присвистывали, услышав очередную цифру. Некоторые даже просили Кристину разрешить сделать пару снимков мобильным телефоном, на что та великодушно соглашалась, всякий раз напоминая, что нарушает корпоративное законодательство. Она сияла, эта переросшая лошадь Пржевальского. Еще бы, ведь ее звездный час только начинался!
– Как говорят в России, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, поэтому приглашаю вас войти. – Кристина театрально махнула рукой, и группа из десяти топ-менеджеров крупнейших российских дистрибуторов игрушек поспешно засеменила вслед за ней. Процессию замыкала переводчица, двое из отдела планирования производства и я, взятый на экскурсию в качестве нового члена команды «Крахт Тойз».
Помещение сборочного цеха больше напоминало лабораторию по созданию сверхоружия из футуристических фильмов. Светлое, хорошо кондиционируемое, просторное пространство прямоугольной формы, по периметру которого проходил конвейер. За лентой человек сто рабочих в белых халатах, шапочках и латексных перчатках, проверяли игрушки на наличие внешних дефектов и упаковывали их на противоположной стороне в коробки.
– Это финальная стадия производства, проверка и упаковка кукол премиум-класса «Хелена». Здесь продукция проходит аттестацию и финальную сборку. Следуя более чем столетним традициям нашей корпорации, последний этап производства делается вручную. – Кристина подняла руку вверх, приветствуя рабочих, затем взяла одну из кукол с конвейера. – При создании наших игрушек мы не используем токсичные краски или материалы, способные вызвать аллергию у детей. Наши рабочие носят стерильную одежду. И хотя конкуренты говорят о слегка завышенной, на их взгляд, цене на нашу продукцию, – Кристина послала присутствующим самую теплую из своих улыбок, – разве уместно говорить о высоких затратах на производство и контроль за качеством, когда речь идет о здоровье наших детей?
Мне показалось, что ее глаза увлажнились. Дистрибуторы одобрительно захлопали в ладоши.
– И еще один немаловажный факт. Сегодня, в век низкокачественных азиатских подделок, заполонивших рынки, мы – одна из немногих компаний, твердо следующих трудовому кодексу России. Мы не используем труд нелегальных эмигрантов. Все наши сотрудники – высокооплачиваемые профессионалы экстракласса!
Аплодисменты зазвучали было снова, но затихли, заглушенные журчащей мелодией из динамиков. Эта музыка была похожа на микс из добрых мелодий из советских мультфильмов, сдобренных электронными семплами, и, что не исключено, спродюсированный самим Тимбалендом.
– Прошу прощения, это сигнал, означающий, что начинается обед. – Она снова чарующе улыбнулась. – Работники производств нашей корпорации имеют часовой перерыв на обед и десятиминутные брейки каждый час. Рабочий день, разумеется, длится восемь часов. И никаких ночных смен. Социальная ответственность для нас не пустое словосочетание.
Рабочие, снимая белые шапочки, потянулись к выходу, весело болтая и, как казалось со стороны, особо никуда не спеша. Члены экскурсионной группы смотрели им вслед, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на Кристину.
– Мы сейчас проведем совместный бизнес-ланч, и вы сможете задать мне любые вопросы, которые остались у вас после посещения «Крахт Энтерпрайзис Солнцево», а после завершим экскурсию в департаменте логистики. Туалеты недалеко от входа, курящие могут выйти на улицу в специально отведенную зону, хотя «Крахт Тойс» и не приветствует курение. Мне необходимо сделать пару звонков, Екатерина проводит вас в столовую. – Кристина кивнула и деловой походкой унеслась к противоположному выходу из цеха.
На улице я отделился от группы, чтобы не вступать в скучные беседы, и, обогнув розарий, направился в дальний конец территории, приметив там несколько пластиковых ящиков, на которые можно было сесть и поболтать по телефону.
Увиденное поражало. Получалось, что не совсем уж они конченые ублюдки, владельцы концернов. По сравнению с тем давлением, которое испытывали мы, офисные жители, у рабочих была просто райская жизнь. И в этом разном отношении к персоналу прослеживалась четкая логика. В отличие от них, мы не так уж и перерабатывали, а получали наверняка больше, хотя если заменить каждого из нас, это ни на что не повлияет, тогда как остановка всего одной линии конвейера даст ощутимое падение продаж. И владельцы компании это, конечно, понимали. Более того, в том, как все было здесь устроено, мне виделась их добрая воля. Вынужденные оплачивать труд менеджеров, избалованных раздутой за годы экономического роста зарплатой, главы концерна пошли на то, чтобы компенсировать недоплачиваемое рабочим условиями труда.
От этого открытия становилось грустно. Выходило, что правы те, кто предлагает «планктону» вешаться. Кризис неизбежен, мы сами в нем виноваты, и, все наши разговоры о рабском труде – лишь оправдание наших страхов потерять насиженные кресла, корпоративные телефоны и страховки. Кризис должен был все уравнять и расставить по местам. Этот вывод представлялся мне честным, но ни фига не успокаивал. Нас погонят метлой. Не исключено, что и меня. Одного из зажравшихся, охамевших и обленившихся животных в плохо пригнанных деловых костюмах. И только такой пинок заставит наши мозги работать. Если у кого-то они еще остались…
Дойдя до ящиков, я обнаружил кучу старого поролона, которую не донесли до помойки. Улыбнувшись про себя при мысли, что никакими комфортными условиями для ведения бизнеса нашу безалаберность не исправить, я достал телефон и набрал Загорецкого, чтобы поделиться с ним горестными мыслями по поводу нашей дальнейшей жизни.
– Привет, экскурсант! – не слишком бодро ответил он.
– Слушай, от этого завода с ума сойти можно! – Тут мне пришла в голову дурацкая идея попрыгать на поролоне как на школьном батуте. – Все эти цеха, рабочие в стерильных халатах… – Я подпрыгнул, приземлился на батут, и почувствовал в буквальном смысле, как земля разверзается под ногами…
…джжжжжжжж, джжжжжж, джжжжжж, – первое, что я услышал, очнувшись после падения. Пошевелиться получилось с трудом. Вокруг было темно и стояла нестерпимая вонь – смесь запахов жженой пластмассы, гнилого белья и бытовой химии. Я был втиснут в какой-то цилиндр. Подвигав плечами, я чуть расширил пространство вокруг себя, что позволило залезть в карман и достать зажигалку. Тусклое пламя высветило стены железного короба, забитого пластмассовыми деталями, ветошью, поролоном, и пустыми пластиковыми емкостями. Ногами я стоял на мягкой куче такого же спрессованного дерьма. Видимо, я ухитрился попасть в заводской мусоропровод. Надо было как-то выбираться – несколько часов, проведенных здесь, наверняка привели бы к отравлению.
Справа, чуть выше моей головы, находилось маленькое зарешеченное окно. Перебрав ногами и руками, я переместил часть мусора еще ниже, так, что получилось упереться спиной в заднюю стенку короба, привстать и дотянуться до окошка. Там, за стеной мусоропровода, наверняка располагался цех, рабочие которого, услышав мой крик, непременно вызовут охрану или техническую службу. Главное, чтобы они не были в наушниках, уж больно резкие звуки до меня доносились.
Вид из окна напоминал темные цеха по сборке андроидов из пятого «Quake». Пространство было залито мутным желтым светом. Под крышей проходил стальной брус, по которому ездили железные корзины, издававшие этот мерзкий звук. Иногда корзины останавливались и переворачивались, вываливая кучу материала, судя по всему, заготовки для мягких игрушек.
Пространство цеха было изрезано длинными металлическими столами, за которыми копошились сотни ссутуленных тел в застиранных спецовках. Мужчины и женщины, преимущественно из Средней Азии. Некоторые были совсем маленького роста, возможно, подростки или дети. Каждые тридцать метров столы были разделены клетками, в которые ссыпались заготовки из корзин. Люди подходили, брали в охапку заготовки и возвращались к шитью. Пальцы практически синхронно бегали по тушкам заготовок, так что с моего места казалось, будто по уходящим вдаль изогнутым линиям столов бежит одна большая сороконожка. «Следуя более чем столетним традициям нашей корпорации, последний этап производства делается вручную», – вспомнилось мне услышанное наверху. Как и все предыдущие этапы. Теперь ясно, почему мы называем наши игрушки продуктами эксклюзивного качества.
Резкий звук разорвал пространство. Потом еще и еще. Гулкий удар металлом по металлу. Послышались окрики на неизвестном языке. Рабочие засуетились, убирая шитье под столы. Через пару минут между рядами пошли люди в униформе охранников, гаркая на тех, кто замешкался, и одновременно бросая на столы посуду. Алюминиевые миски, шлепаясь на металлические поверхности, издавали высокий звук, от которого у меня зазвенело в ушах. После охранников по проходам повезли тележки с котлами и металлической посудой. Рабочие протягивали миски, и повар, орудуя двумя половниками одновременно, сноровисто наливал в них вязкое варево бурого цвета. Такая вот раздача по-македонски.
Азиаты достали из складок одежды ложки и жадно набросились на еду. Ели синхронно, так же, как и работали, опустив голову и не разговаривая. Вдруг с правой стороны послышались крики, и туда начала сбегаться охрана, отстегивая на ходу резиновые дубинки. Понеслись отрывистые команды, раздались звуки ударов, но буквально через минуту все смолкло. По проходу между крайними рядами охрана под руки поволокла двух провинившихся, должно быть, не поделивших еду.
Их протащили мимо моего окна, и прежде чем отпрянуть, я разглядел лицо первого таджика. Оно не выражало ни страха, ни агрессии, ни борьбы. Опущенные вниз глаза, ввалившиеся щеки, спутанные волосы. Понурое, безучастное лицо раба, воспринимающего происходящее как данность. Именно так изображали рабов в учебниках по истории рабовладельческого периода. Еще я отметил, что остальные в тот момент даже не повернули в ту сторону головы. Похоже, такие случаи происходили здесь постоянно. Или они боялись быть наказанными за сочувствие?
Снова прозвучал гонг, означавший конец обеда. Охранники собирали миски, а отобедавшие достали из-под столов тряпки и принялись надраивать поверхности, готовясь продолжать. Стоявшая ближе всех ко мне женщина что-то сказала на ухо мужчине рядом и потрепала его по голове. Может быть, это был ее муж или брат. Но тут раздалась гортанная команда и по брусу на потолке визгливо потащились корзины.
Все, что здесь происходило, било наотмашь. Так, как не ударит ни кино, ни пропагандистский ролик. Сколько существовал этот цех? Сколько еще таких цехов было по всей стране? Пространства, описанные в фантастических романах и памфлетах «гринписовцев», оживали у меня перед глазами. Из Таиланда или Индонезии эти люди переместились сюда, в Солнцево. В довольно благополучный район столицы. Сегодня этот классический антикорпоративный миф стал для меня реальностью.
Трое охранников волокли огромную металлическую корзину с мусором, двигаясь прямо на меня. Где-то здесь находился люк мусоропровода. Минут через пять они откроют его, ссыпят содержимое корзины, поймут, что сток забился, и вызовут ремонтников. Те будут тыкать в мусор острыми металлическими щупами и светить фонарями, пока наконец не обнаружат меня. Что будет дальше, когда я окажусь снаружи? Вызовут руководство? Поднимут наверх? Или, посовещавшись, оставят здесь, среди сотен таджиков, узбеков и киргизов? Чтобы информация не распространилась и ситуация не вышла из-под контроля. Чтобы имидж корпорации в глазах потребителей оставался таким же безупречным, ведь «социальная ответственность для нас – не пустое словосочетание».
Додумать эту мысль до конца я не успел. Раздался лязг отъезжающей панели, пол моего карцера начал проседать, и вот уже я, вытянув руки вдоль тела, вместе с кучей мусора полетел дальше вниз. И хотя полет продолжался едва ли минуту, падавшие сверху деформированные куски пластмассы ощутимо били по плечам и голове.
Я упал на гору свалявшегося хлама, инстинктивно откатился в сторону, съехал на спине вниз и приземлился на кучу меньшего размера. Открыл глаза. Отдышался. Медленно поднялся на колени и начал оглядываться по сторонам, как очнувшийся от наркоза. Моя правая рука все это время продолжала судорожно сжимать умолкший сотовый телефон, как пуповину, связывавшую меня с реальностью.
Темнело. Впереди была видна Москва-река, а на противоположном берегу – дома, дороги и фонарные столбы. Там ездили машины и ходили люди. А здесь надо мной зияло жерло мусоропровода, и я стоял на куче, состоящей из выпотрошенных внутренностей плюшевых мишек, собачек, жирафов, говорящих кукол, пластмассовых роботов и тысяч оторванных рук, ног, голов и туловищ. Офисный клерк, выброшенный на помойку вместе со всеми этими останками «мира детства, радости и веселья»…
«…здесь, в “Крахт Энтерпрайзис Солнцево” в очередной раз воплотился в жизнь наш корпоративный девиз: “Производить лучшее. Для человека. Для природы”…»

– Ты просто не представляешь, их там были сотни, – я судорожно опрокинул в себя стакан виски, – сотни людей! В точности таких, о которых рассказывают в своих листовках антиглобалисты. Это была классическая «потогонка»!!!
– Да не трясись ты! – Загорецкий снова наполнил мой стакан. – А ты думал, всех этих плюшевых мышей и медведей кто собирает? Станки? Рабочие в белых перчатках с двумя высшими образованиями?
– Я… нет конечно, я…
Мы сидели на кухне у Загорецкого, в старом доме «сталинской» постройки, приканчивали вторую бутылку «Dewars» и обсуждали мои помоечные приключения на фабрике, от которых я все никак не мог прийти в себя.
– Саша, любая корпорация – это машина пострашнее концентрационного лагеря. По двум причинам. Во-первых, рекламная оболочка делает ее привлекательной в глазах общества, во-вторых – люди находятся в этом лагере по своей воле, еще и зарплату получают.
– Я ухожу… теперь точно.
– А я выхожу, – вдруг глухо произнес Загорецкий.
– То есть?
– На улицу. Читал обращение Тома?
– Читал, ну и что?
– Не хочешь попробовать? – Загорецкий встал, подошел к окну и закрыл форточку, будто боясь, что нас услышат на улице.
– Я? А что я? Я, может, и хотел бы, но кто нас поддержит?
– Все клерки этого города, такие же, как ты и я. На сайте «Фронта» сейчас сто тысяч посетителей в день. – Он пристально посмотрел на меня. – Как только хотя бы десять тысяч выйдут на улицу, эта новость зарядит сотни тысяч. И это только Москва!
– Ага, а регионы, можно подумать, сидят и ждут сигнала, – скривился я, – выйти на помощь «гламурным» коллегам. Или как они называют москвичей?
– Слушай, не уподобляйся ты бабкам на лавочке! Откуда этот чертов снобизм? В регионах, если хочешь знать, ситуация херовее, чем у нас. Там люди реально готовы бороться со своими работодателями. Только спичку поднеси!
– Я бы поднес.
– Так поднеси, что тебе стоит?
– Не знаю, – я почесал лоб, – думаешь, кому-то, кроме нас, это нужно?
– А что мы теряем? Говоря о нашей компашке, все очевидно. Мы, как члены старой команды, пойдем вон максимум через месяц. Какая разница?
– Я пойду, если ты пойдешь, – сказал я, как мне показалось, с какой-то мальчишеской интонацией. – Если только это может спасти положение.
– Знаешь, спасти этот мир в принципе могут только две вещи: любовь и массовые расстрелы. Причем необязательно в этой последовательности.
Я посмотрел в лицо Загорецкого, полное какой-то отчаянной решимости, потом перевел взгляд поверх его головы, уставился на перекрестие оконной рамы, и воспоминания захватили меня. Я – делающий первые шаги в офисе «Республики Детства», я – пьющий антидепрессанты в ванной по поводу первого невыполненного плана, я – пересчитывающий первые уворованные деньги, я – курящий сигарету на ступенях офиса, через десять минут после ухода Нестерова, я – гуляющий с Аней по парку, я – спящий в чужом сортире в новогоднюю ночь. Потом все эти «я» сливаются в одну точку и превращаются обратно в перекрестие рамы, похожей теперь на оптический прицел.
Мир спасут две вещи: любовь и массовые расстрелы. Необязательно в этой последовательности…
– На сегодняшний день ситуация обстоит таким образом. – Загорецкий чересчур резко свернул пробку следующей бутылки, и та, сорвавшись, упала на пол, покатилась через всю кухню и скрылась из виду, нырнув под кухонный массив. – В каждой компании – члене картеля образовано что-то вроде профсоюза, из тех, кто висит на сайте «Фронта». Каждый профсоюз возглавляется одним из близких к Тому людей. В «Крахте» это…
– Ты…
Пауза.
– Я. Ты не рад?
Пауза.
– Я, в общем, так и думал.
– И?
– Что «и»? – Я сделал глубокую затяжку. – Может, что и получится…
– Давай! – Загорецкий чокнулся со мной. – За успех…
– …безнадежного предприятия, – добавил я. – Рассказывай.
Раздался еле слышный щелчок, и пробка выкатилась обратно из-под кухонного ящика. Это противоречило законам физики, но так оно и было…

4

04 марта, 08:45 утра

Я не спеша шел от парковки к офису. В голове еще толком не успели осесть детали вчерашнего разговора с Аней. Я рассказал ей о намечающейся забастовке, потом выслушал ее истерику, замешанную на страхе за любимого человека, неверии в массовые сборища и возможности как-то противостоять картелю. Привел серьезные, как мне казалось, аргументы в пользу того, почему должен принять в этом участие. Выслушал еще одну истерику. И понимая, что сторонам, независимо от их немерений, договориться не удастся, отговорился тем, что, скорее всего, завтра, то есть сегодня, ничего не произойдет. И все это так и останется шумихой в интернете. Но доверия в ее серо-зеленых глазах я не увидел. Как любая женщина, она боялась подобных предприятий. То, что она так себя повела, не столько расстроило, сколько озаботило меня. Возможно, думалось мне, я принял неверное решение. Возможно, так оно и есть…
Еще издали я заметил, что у центрального входа стоят человек десять сотрудников компании. Некоторые тихо переговаривались меж собой, другие просто бесцельно бродили, меряя двор перед подъездом неестественно большими шагами. Вид у всех был очень нервный. Изредка люди замирали, глядя через стекла витрин в вестибюль или обшаривая взглядом парковку. На лицах была тревожная гримаса ожидания.
Я замедлил шаг. Я не мог поверить в то, что это НАЧАЛО… Нет, все эти люди просто вышли покурить, или ожидают курьера, или дышат воздухом. Хотя какой, к черту, «дышат» без десяти девять утра???
Подойдя ближе, я заметил среди них Загорецкого. Он стоял чуть в стороне и говорил по мобильному. Шагнув ему навстречу, я почувствовал легкую дрожь в ногах. Захотелось вытащить сигарету, и я начал отчаянно охлопывать себя по карманам, хотя точно знал, что сигареты лежат там, где им и положено, – в портфеле. Всего одно слово:
– Началось?
– Да, – кивнул он.
– Ты уверен?
Он молча улыбнулся.
– Ну, давай попробуем, – тихо сказал я и встал рядом.
– Считай, уже получилось, – ответил Загорецкий и убрал телефон.

9:40–11:30

В течение следующего часа к нам подтянулось изрядное количество народа. Завидев нашу группу, вновь прибывшие замедляли шаг, подходили поближе, минуты две переминались с ноги на ногу, а потом робко заводили разговор. Но большинство, выходя или входя в офис, проходили мимо. Многие с интересом посматривали на нас, интересовались, зачем мы тут толпимся, а получив в ответ короткое: «Забастовка», – опустив глаза, ныряли в подъезд. Тем не менее часам к одиннадцати нас собралось уже человек шестьдесят. Мы отошли от центрального входа и спустились по широкой лестнице вниз, на Новый Арбат, сгрудившись вокруг автобусной остановки. Не получая от лидера четких инструкций по дальнейшему поведению, люди начинали уже тихо роптать.
В половине двенадцатого Загорецкий, все это время непрерывно говоривший по телефону, наконец, откашлявшись, заявил:
– Надеюсь, вы понимаете, зачем мы здесь находимся?
Группа отозвалась утвердительным гулом.
– Каждый из вас посещал страницу «Фронта 2009». Или о ней вам рассказали друзья, или вы пришли за компанию. В любом случае, вы знаете, что день настал. Мы вышли на улицы! Почти в каждом московском, питерском, казанском и екатеринбургском офисе находится местный «фронтмен». По имеющейся у меня информации, только в нашем городе перед зданиями корпораций уже стоят несколько тысяч человек. Акция нарастает в регионах. Ближе к двум часам дня координационный штаб забастовки сообщит данные по стране.
Загорецкий говорил ровным, но немного повышенным тоном, практически не жестикулируя. И это его спокойствие начало передаваться нам. Мы подбадривали друг друга. Мы жадно ловили его слова. Нам хотелось большего.
– В двенадцать мы поднимемся к центральному входу, и я передам руководству компании требования, с которыми выступает объединенный профсоюз. Вы все их знаете: незамедлительные переговоры с нами глав картеля, отмена «февральского пакта» об отраслевом сокращении затрат, увольнениях без компенсаций, увеличении рабочего дня. Мы, менеджеры, единственный платежеспособный и самый многочисленный класс потребителей, больше не будем оплачивать потери корпораций в финансовом кризисе!
Кто-то засвистел, раздались хлопки и одобрительные возгласы. Я слушал его слова и чувствовал, как откуда-то из области солнечного сплетения волнами начало подниматься забытое со времен детства желание коллективной драки. Мы заводили друг друга. От нас пахло адреналином.
– Я прошу каждого подключить к акции друзей, знакомых, коллег. Мы отстаиваем их права! Права, которые они вот-вот потеряют там, – махнул он рукой в сторону офиса, – в пластиковых пеналах, пропахших потом тренинг-залах и переговорных. Донесите это до них сейчас, иначе через пару часов руководители корпораций начнут промывать им мозги придуманной «правдой» о Фронте. Они ничего не знают о нас. Они могут только врать и изворачиваться, защищая себя.
– Чистый Ленин! – пошутил кто-то в дальних рядах, но тут же был «зашикан».
– Еще одно! Не вступайте в словесные перебранки или физический контакт с представителями корпораций. Нас будут провоцировать. Возможно, нас попытаются вернуть на рабочие места силой. Не поддавайтесь, это даст им возможность превратить нашу забастовку в выступление гопников. Они ничего не смогут сделать. Нас гораздо больше. К трем часам дня эти улицы будут наши!

12:00

По просьбе Загорецкого я пересчитал собравшихся по головам. Нас было сто двадцать семь человек. По команде мы начали медленно подниматься по лестнице. Загорецкий выдвинулся вперед и пошел ко входу в офис. Навстречу, в сопровождении трех охранников, шла Войлокова, руководитель HR. Не доходя до Загорецкого, она начала верещать, презрительно скривив рот:
– Руководством компании «Крахт Тойз» я уполномочена заявить, – в ответ раздался свист, брань и советы заткнуть рот тем органом, который когда-то дал старт ее карьере. – Я уполномочена… я требую, чтобы вы вернулись в офис! Всем присутствующим будет засчитан прогул, а тем, кто не вернется на рабочие места до семнадцати ноль-ноль, грозит увольнение! – продолжала она визжать. Охранники переминались с ноги на ногу, поигрывая дубинками. – Это требование корпорации!
– А вот наши требования, – спокойно ответил Загорецкий и протянул ей листок с символикой Фронта.
– Что это?! Я не буду это читать!!!
– Вам это читать и не положено! – Толпа за спиной Загорецкого разразилась хохотом. – Передайте требования руководству компании. Мы ждем ответа от картеля до девятнадцати часов сегодняшнего дня.
Войлокова вспыхнула, схватила листок и засеменила обратно, круто виляя необъятными бедрами, что по достоинству было оценено присутствующими (крики, свист, далее нецензурно).
Тем временем из окон офисов выглядывало все больше любопытных. Некоторые пытались фотографировать нас, иные махали руками и одобрительно свистели. На двадцать третьем этаже из двух окон развернули импровизированный плакат, сделанный из склеенных листов бумаги. Красным маркером на нем было выведено – «FUCK КАРТЕЛЬ!», а сбоку значок Фронта. Увидев плакат, мы захлопали и принялись скандировать лозунг. Чувство единения было таким сильным, что я стал подумывать, не закончится ли все это штурмом офиса?
Минут через двадцать плакат исчез. На всех этажах закрыли окна и задернули жалюзи. Многие из нас связались с коллегами и от них узнали, что в здании было объявлено «штормовое предупреждение». После получения такого предупреждения офисные службы обязаны были проследить за тем, чтобы все окна были закрыты, а электроприборы отключены. Что ж, на этот раз они попали в самую точку. Шторм действительно начинался. Охрана взяла под контроль окна, выходившие на площадь перед подъездом. Те, на которые хватало людских ресурсов. По слухам, началось даже запугивание сочувствующих.

13:32

«Штормовое предупреждение» получило обратный эффект. После того как они  закрыли окна, мы открыли двери. Нас было уже четыреста пять человек. Присоединившиеся к забастовке демонстрировали нам на ноутбуках свежие ролики с «Youtube» про то, как менеджеры в разных концах Москвы стоят у подъездов своих офисов, или толпятся в вестибюлях, или сидят на перилах лестниц. В два часа дня появились первые цифры. На улицах города стояли в общей сложности около восьми тысяч человек. Цифры постоянно росли. Из здания корпорации постоянно выходили люди. Сначала по одному, потом группами по три, пять, десять человек. Без четверти два на улице стоял уже весь отдел логистики в составе тридцати человек. После введения «антикризисного положения» им грозили самые существенные сокращения.
В два с чем-то приехало телевидение. Нас снимали, у нас брали интервью. Загорецкий зачитывал требования профсоюза. Первые сюжеты вышли в эфир в четырехчасовых новостях. О начавшейся забастовке пока говорили как об «акции протеста», организованной «немногочисленными недовольными клерками» в разных городах России. Репортажи носили скорее шутливый характер. Так говорят о сбежавших из зоопарка бегемотах или прыжке с моста очередного городского сумасшедшего. Пока еще наша акция веселила обывателей. Они не понимали или не хотели понять истинных масштабов движения. Массмедиа продолжали заниматься тем, чем привыкли – снимать очередную «Смехопанораму». Они думали, что все происходящее на улицах умещается в рамках еженедельной программы «Голые и смешные» или «Снимите это немедленно». Но масштабы, которые начала обретать забастовка, уже превысили формат передачи «Скандалы, интриги, расследования». Не было необходимости показывать «все, что скрыто». Все было очевидно. Улицы перекрашивались в другие цвета. Темный низ – белый верх. Мы строго блюли корпоративный дресс-код.

17:00

Общим центром сбора объявили парк у стадиона «Красная Пресня». Весьма благоразумными были инструкции по поводу передвижения пешком. В половине шестого по улице Климашкина, ведущей от метро «Краснопресненская» к парку, было невозможно проехать. Люди заполонили улицу. Они прибывали и прибывали. Это были мужчины и женщины от двадцати пяти до сорока. Несмотря на просьбы обойтись без символики, некоторые несли плакаты с эмблемами «Фронта» и лозунгом «ПРОТИВ КОРПОРАЦИЙ». Наши глаза горели огнем, как у вождей крестьянских восстаний на картинах советских художников. В воздухе пахло бунтом.
В те минуты я ощущал смешанные чувства – тревоги и безрассудства. Прикажи сейчас кто-то из лидеров смести все эти картинно-глянцевые небоскребы Москвы-Сити с их призывным неоном корпоративных логотипов – мы бы сделали это не задумываясь. С другой стороны, я прекрасно понимал: тронь мы хоть один шлагбаум на офисной парковке, в течение часа всю нашу массу передавят грузовики с солдатами. И это понимание наполняло душу страхом, от которого сводило желудок и который делал усталыми мышцы. Я думаю, страх давил каждого из нас. Но он же и подстегивал.
Сколько нас было? Десять тысяч? Двенадцать? Впрочем, неважно. Я был среди людей, способных перевернуть настоящее. Во всяком случае, так мне казалось. Так казалось каждому из нас.
К месту сбора подъезжали группы телевизионщиков с камерами. Лидеры Фронта давали интервью. Камеры целились в нас на протяжении часа, стараясь взять как можно более крупные планы. Запечатлеть это людское море. У журналистов были удивленные лица. Они не могли поверить в то, что перед ними не очередной розыгрыш. Не флеш-моб, организованный блоггерами в защиту брошеных собак.
Было ли им страшно? Скорее всего, нет. Все медийщики подобны новорожденным щенкам, которые тянутся ко всему неизвестному просто из интереса. Даже если это неизвестное через пять секунд раздавит или пожрет их.
Без пяти семь в толпе раздались радостные возгласы. В центре парка началось какое-то движение. Люди сдвинулись со своих мест, протискиваясь поближе, чтобы рассмотреть, что происходит. Я принялся толкаться локтями, ввинчиваясь в людскую массу. Кто-то крикнул в мегафон:
– Не напирайте! Не напирайте! Сделайте шаг назад, я сейчас все расскажу! Не напирайте!
Толпа стала отступать. Я забрался на ближайшее дерево вместе с каким-то чуваком в ветровке «Евросети». На вытоптанной проплешине стояли лидеры Фронта. Среди них был Загорецкий. Он держал в руках лист бумаги, в который вглядывались обступившие его. Из группы вышел парень среднего роста с длинными каштановыми волосами, он поднял мегафон и крикнул:
– Картель пошел на переговоры! Мы встречаемся с главами корпораций через тридцать минут. Это победа!
По толпе стоящих внизу, подо мной пошел ровный гул:
– Это Том, это Том, я его уже видел на акциях.
– Вы слышали? Мы победили!!!
Собравшиеся не могли поверить, что все так быстро закончилось. С минуту все стояли молча, потом раздались одобрительные крики, свист, некоторые захлопали, девушки завизжали – и даже это никого не раздражало. Мы с парнем из «Евросети» начали хлопать друг друга по плечам и орать: «Победа!». Подо мной хрустнула ветка, и с дерева пришлось слезть, от греха.
– Мы сделали то, во что никто не верил! – продолжал Том. – Потом вы будете рассказывать всем: «Год назад я тоже был там !».
Недалеко от меня включили магнитофон. Заиграла «Bloody Sunday» U2. Всеобщее ликование продолжалось. Мы подпрыгивали и скандировали:
– FUCK КАРТЕЛЬ! FUCK КАРТЕЛЬ!! FUCK КАРТЕЛЬ!!!
По рукам передавали мобильники с видео, скачанным из интернета:
«Вот там, за моей спиной, – говорил корреспондент Первого канала, показывая в сторону Белого дома, – собрались московские менеджеры. Это банковские клерки, сотрудники страховых и торговых компаний, работники международных корпораций. По словам лидеров движения, организовавшего всероссийскую забастовку, их основными требованиями являются…»
Досмотреть я не успел, телефон буквально вырвали из моих рук.
– Показали Питер! – кричала в трубку телефона девушка рядом со мной. – Там столько людей на Дворцовой, представляешь?! Не меньше, чем здесь.
С мобильного я залез в интернет. Екатеринбург, Иркутск, Красноярск, Казань, Ростов, Самара, Волгоград – движение началось повсюду. Новостные ленты сети жили одним заголовком: «В России началась забастовка менеджеров. Хроника событий». В это невозможно было поверить, но так оно и было – мы делали нашу маленькую революцию.
– Fuuuck Картеееееееееееель, Fuuuck Картеееееееееееель, оооооооооо Fuuuck Картеееееееееееель! – пели мы на манер футбольных фанатов. Мы как будто сошли с ума от того, что произошло. В руках у людей появились пластиковые стаканы с алкоголем. Кто-то протянул и мне. Я сделал большой глоток и закрыл глаза. Водка обожгла горло и разлилась внутри, сообщая кровеносной системе электрический заряд. Страх отпускал. Я впервые за день почувствовал, что невероятно устал.
Позвонила жена. Спросила, знаю ли я, что происходит. Сказала, что смотрит новости нон-стоп, и что это даже круче, чем реалити-шоу. Я ответил, что так оно и есть. Она поинтересовалась, когда я приеду, «ведь там же, говорят, дикие пробки». Я честно сказал, что не знаю, выдержал долгую паузу и, завершая разговор, сообщил, где нахожусь. Она заверещала, чтобы я немедленно убирался отсюда. Я повесил трубку. Я не мог больше с ней говорить. Я правда не мог.
К нам подходили прохожие и жители ближайших домов. Они все уже узнали из новостей. Окрестные бабушки приносили хлеб и кое-какие продукты. Люди подбадривали нас. Эта поддержка незнакомых, прежде абсолютно равнодушных людей делала нас неуязвимыми. Нас расспрашивали о том, собираемся ли мы стоять здесь всю ночь. Мы и сами не знали. Наверное да. Эту ночь. И следующую, и сколько еще понадобится.
С каждым днем нас будет все больше и больше. Скоро нас не вместит парк, и мы растечемся по улицам Москвы. Мы займем ее улицы, подворотни, скверы и набережные. Мы никогда не сдадимся. Они  увидят наши глаза и поймут, что мы никогда больше не позволим кому-то заставлять нас идти против своей воли. Мы никогда не сдадимся.
Вдали завыли сирены. Стали появляться первые милицейские кордоны. Подъехали несколько машин «скорой помощи» и один реанимобиль. Они осознали, кто мы. Они готовились отвечать. Еще не подтянулись автобусы с ОМОНом, но сомнений в том, что они появятся, больше не было.
– Fuuuck Картеееееееееееель, Fuuuck Картеееееееееееель, оооооооооо Fuuuck Картеееееееееееель! – неслось над площадью.

21.20

– «Представители картеля повели себя так, как мы и ожидали. Сначала они попытались купить лидеров Фронта, потом вступили в обычную для них процедуру мелкой торговли, – зачитывал Загорецкий текст обращения Фронта в мегафон. – Они готовы пойти на отмену двух дополнительных рабочих часов, они готовы обсуждать “некоторые шаги навстречу работникам по части компенсаций в случае увольнения”, – здесь он сделал паузу, и в толпе начали свистеть, – но пункт об отмене отраслевого сокращения зарплат картель обсуждать отказался, мотивируя эту меру глубоким мировым кризисом. Картель врет нам! Они будут пытаться торговаться и дальше, рассчитывая сохранить свои прибыли за наш счет. Руководство Фронта приняло решение продолжить забастовку, пока наши требования не будут удовлетворены полностью! Завтра, начиная с десяти утра, все собираемся у своих офисов. Руководство Фронта в настоящий момент пытается получить разрешение на проведение митинга у здания правительства Москвы. В любом случае в четырнадцать часов завтрашнего дня мы снова встречаемся здесь. Мы продолжаем забастовку!»
– Сегодня нам нужно разойтись по домам, – взял мегафон Том, – нас начинают окружать доблестные милиционеры, натравленные корпорациями. Да и холодно что-то, – по людским шеренгам прокатился смех.
– У нас есть чем греться! – крикнули из толпы.
– Не вопрос! – Он рассмеялся в ответ. – Если серьезно, то нам сейчас лучше разойтись, чтобы избежать столкновений. По нашей информации, здесь есть провокаторы. Нас попытаются столкнуть в драку, чтобы представить забастовку как бунт гопников. Надо быть настороже. Встретимся здесь завтра в два часа дня. Лидеры групп утром сообщат о плане дальнейших действий. Вовлекайте в забастовку знакомых и родственников. Расскажите всем о том, что видели сегодня! У картеля больше нет шансов. Нас слишком много. Они отдадут нам все, чего мы требуем. Это вопрос времени!
Мы ответили одобрительным гулом. Мы были слегка разочарованы. Но ощущение того, что теперь мы можем говорить с ними  на равных, придавало уверенности. Мы не могли не победить. Это был лишь вопрос времени.
Начиная с семи вечера мне непрерывно звонила Аня. Она не пыталась вернуть меня с улицы, не увещевала. Просто спрашивала, что происходит и чем все это может обернуться. Порывалась приехать, но я, гордый осознанием впервые сделанного верного шага, довольно жестко отговорил ее. Я хотел вернуться к ней победителем.
Еще раз позвонила Света. Сказала, что не пустит меня домой, если я не уйду с площади немедленно. Я сказал, что уйду не раньше, чем все это закончится. Истерика продолжилась. Она верещала: «Подумай о нас! Что ты будешь делать, когда тебя, уволят!» – еще кричала, что не пустит на порог (это было бы решение) и всякое такое, что обычно говорят жены подвыпившим и припозднившимся мужьям. Но я не был подвыпившим мужем. Мне было наплевать на ее истерику. Я не собирался возвращаться домой. Ни сегодня, ни завтра. Никогда больше. Теперь мой дом был здесь, среди этих людей. А завтра, после того как будут удовлетворены все наши требования, я уже не смогу вернуться в свою прежнюю жизнь.

Наконец толпа начала расходиться, я потерял из виду Загорецкого, бесцельно пошатался вокруг сквера и примкнул к группе, следовавшей к метро. Это были люди моего возраста, в основном банковские клерки и страховые агенты, многие из которых уже потеряли работу. Доехав с ними до «Белорусской», я, подчиняясь движению толпы, оказался в зале ожидания вокзала, заполненном такими же, как мы, забастовщиками. Из разговоров стало понятно, что они собираются выпивать здесь до утра, чтобы завтра снова выйти на улицу.
Они лежали и сидели на полу, на скамейках. Всюду стояли бутылки и пластиковые стаканы, а у входов в зал понуро дежурили милиционеры, не понимая, что со всей этой толпой делать. Посидев за бутылкой с продавцами сотовой связи, побродив вокруг лавок и пьяных компаний, надышавшись смесью пота и перегара, я вышел на улицу. Я не мог здесь оставаться.
Я достал сотовый и прочел три длинных эсэмэски от Светы. Она сменила тон. Она захлебывалась страхом. Мне вдруг стало ее нестерпимо жаль, я поймал на Тверской такси и поехал домой.
Света не ложилась. Буквально с порога она принялась душить меня в объятиях, рассказывать, как за меня переживала. Как новости медленно убивали ее, как…
Я принял душ. Я перекусил. Я провел целый час, успокаивая ее. Объясняя, что все происходящее только к лучшему. И если завтра мы покинем улицы и вернемся в конторы, то днем спустя снова окажемся там. Уже безработными. Без выходных пособий. Без прав. Без будущего.
Она понимающе кивала, смахивая слезы. Еще через час мы впервые за несколько месяцев занялись любовью. Я засыпал с мыслью о том, что, в общем, не такой уж она плохой человек. И потом, я когда-то любил ее. Или думал что любил. В общем, к ее человеческим качествам это не имело никакого отношения.

05 марта

Главной новостью следующего утра стало появление пиратской радиостанции «Радио Гутен Таг». Она выходила в эфир каждый час, на пятнадцать-двадцать минут в интернете и на ультракоротких волнах. Сначала шел джингл в виде песенки из мультфильма «Бременские музыканты» – «Мы свое призванье не забудем», потом ведущий изрекал: «Здравствуйте, ребята! В эфире “Радио Гутен Таг”. Не всегда хорошие новости». Он читал «ленту городских новостей», перемежая реальные события с придуманными стебными. После новостей шла «хроника одной герильи», где ведущий сообщал о последних событиях в стане забастовщиков, откровенно стебаясь над действиями корпораций, государства и нашими. За несколько часов, в основном благодаря ссылкам в интернете, радио стало безумно популярным.
Я попал уже на третий выпуск, случайно увидев, как куча народу обступила парапет у метро «Краснопресненская». На парапете стоял радиоприемник, из которого вещал надтреснутый голос:
«Еще из новостей мира капитализма с человеческим лицом. На “Горбушке” появилась пиратская русифицированная версия Windows, которая называется “Окна”. Оригинально, не правда ли? Н-да… Суть не в этом, – было слышно, как ведущий глубоко затянулся, – изображения, используемые в качестве иконок программ, называются в ней – “Ворд Владимирский” и “Эксель Нерукотворный”. Разработчики софта пишут в приложении, что хотели адаптировать западную, изначально чуждую русскому человеку программу, с учетом традиционной духовности и православных традиций. Кхе-кхе. У них есть даже “Фотошоп Чудотворец”. Пиратами уже заинтересовались органы внутренних дел и представители РПЦ, которые собираются судиться за нарушение авторских и смежных прав…
Слова ведущего утонули в гоготе толпы. Я протиснулся ближе.
«Из новостей фронды. По сухам, в центре города уже звенят стекла. Усиленные наряды милиции вступили в бой с демонстрантами в районе Третьяковского проезда. Как это водится в русских революциях, в качестве протеста первым делом громят витрины ювелирных. С одной стороны, отрадно, что вас, ребята, хватило на то, чтобы выйти на улицы. С другой – неясно, могут ли служить оружием борьбы с миром потребления свежеукраденные часы Rolex? Вам виднее, молодежь…
Вас становится все больше на улицах, хотя телевидение по-прежнему гонит телегу о “локальных выступлениях”. Мой вам совет: не ждите пока вас сомнут. Не берите Rolex, возьмите Телеграф. Или расходитесь по домам. Барыги вы или революционеры?
Кстати о барыгах: они пошли навстречу народу и сократили количество рекламы, хи-хи-хи. Интересно, как все это переклеили за ночь? Откуда ресурсы? Не исключено, что некоторые ваши коллеги подрабатывают штрейкбрехерами. Вы начинаете проигрывать поле, чуваки. Подумайте об этом. Встретимся через час. Ауфидерзейн, милашки!»
Собравшиеся какое-то время погудели и стали разбредаться по своим делам. Ларьки вокруг метро не работали, зато и у «Краснопресненской» и у «Баррикадной» выстроились бабушки, продававшие, как в славные девяностые, водку, пиво и сигареты. Купив пачку «Парламента» и бутылку минералки, я неспешно пошел к зданию офиса.
Ведущий «Гутен Таг» оказался прав: улицы было не узнать. Наружная реклама практически исчезла. Ее переклеили за одну ночь. Брандмауэры, перетяжки, лайт-боксы и щиты, находящиеся в самых удачных местах и зазывающие либо на просмотр очередного блокбастера, либо выгодно купить автомобиль, теперь оскалились обращениями входивших в картель корпораций:

МЫ НЕ ПРОВОДИМ ПЕРЕГОВОРЫ С БЕЗДЕЛЬНИКАМИ!
НЕ ХОЧЕШЬ РАБОТАТЬ – ИДИ НА УЛИЦУ!
ВИНОВНИКИ КРИЗИСА ЗАСОРЯЮТ ВАШИ УЛИЦЫ!

И все в таком духе. На обращениях стоял огромный логотип картеля, а ниже – логотипы его участников. Лозунги были явно сляпаны впопыхах, креативщики особенно себя не утруждали и пошли по пути коммунистической простоты и топорности, которая в сочетании с повсеместностью действовала на обывателя безотказно.
После обеда такие же агитки начали крутить по ТВ. Объем бюджета этой акции был колоссальным. Они потратили на свой пиар больше, чем могли бы отдать бастующим сотрудникам. Но их интересовал только собственный имидж в глазах потребителя. Очевидно стало и то, что договариваться с нами они не собирались.
Официальные СМИ иначе, как «бездельниками», нас не называли. Репортажи с улиц теперь делались только постановочные, с использованием актеров пролетарского вида, которые сокрушались по поводу происходящего. Обычно это была домохозяйка сорока пяти – пятидесяти лет, со среднем достатком, имеющая одного и более ребенка, любительница сериалов и цветных изданий типа «Семь дней». Этакая собирательная «Надежда Ивановна», целевая аудитория для запуска новой краски для волос, «пользуясь которой вы поразитесь количеству комплиментов». Журналист в позе приготовившегося к схватке борца, с хитрым прищуром спрашивал ее, что она думает по поводу «всего этого» и показывал на толпу перед офисным центром. «Надежда Ивановна» говорила, что это форменное безобразие и она не понимает, почему власти и компании не предпринимают никаких шагов. Потом журналист спрашивал, известно ли ей, сколько получает среднестатистический бездельник из офиса? Она отрицательно качала головой. В среднем – СЕМЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ! (Пауза) В МЕСЯЦ! – верещал журналист. Пауза. Лицо «Надежды Ивановны» крупным планом, демонстрирующее несказанное удивление, растерянность, потом гнев. «Да их всех надо в тюрьму посадить!» – изрекала наконец она, злобно потрясая кулаком.
Вторым героем был «врач “скорой помощи” Владимир», молодой парень с тщательно выбритым в фотошопе лицом, который скорбно говорил, что «из-за этих бездельников наши кареты не могут вовремя добираться до больных и рожениц». «Вы знаете, сколько новых, улучшенных карет “скорой помощи” можно было купить на совокупную месячную зарплату этих бездельников?» – вопрошал его журналист. Володя отрицательно качал головой. Следовала ошеломляющая цифра.
Третьим был «представитель крупной корпорации», разводивший руками: «Эти люди были самыми высокооплачиваемыми в нашем обществе, не понимаю, зачем они все это делают? Неужели хотят зарабатывать еще больше? Вынужден констатировать: забастовка усугубила кризис, который мы с вами почти победили». Темный костюм, белая рубашка, галстук в тон. Лицо в стиле «любая бы замуж пошла».
Все интервью заканчивались одинаковым вопросом журналиста: «Может, следует наконец перестать играть в демократию и решить вопрос с помощью милиции?» – «Да! Да!!», – отвечали «рабочий и колхозница». «Видимо, ничего иного не остается», – с прискорбием выдавливал из себя «представитель картеля»…
Предъявляли телезрителям и высокооплачиваемых «бездельников». Обычно это был молодой актер с опухшим лицом, в мятом костюме и несвежей рубашке, который держал в руках бутылку со спиртным и выкрикивал непристойности. Или разбитного вида девица в мини-юбке, красившая губы в недешевом авто и показывавшая в камеру «фак»…
В народе тщательно пестовали ненависть к нам. Проще говоря, его на нас натравливали. Иного не показывали в новостях, не писали в газетах, не обсуждали по радио. Правда о нас мгновенно замусолилась. Вся эта «большая МЕДИА» принадлежала корпорациям, а поскольку мир, созданный ими, был по большому счету виртуальным, ничего не стоило просто вырезать нас из него. Как аппендицит. Быстро и эффективно. Признаться, я был удивлен, почему нас просто не замочили в первый же день с помощью войск, тут же убрав наши трупы с мостовых и упоминания о нас из СМИ. Будто бы ничего не происходило. Будто нас никогда не существовало. Видимо, этот простой прием не был использован только потому, что армия и милиция пока не принадлежали картелю.
Появились «гражданские сообщества» противников забастовки. «Автолюбители против менеджеров», «Домохозяйки против менеджеров», «Студенты против менеджеров». Всему этому жлобью оперативно напечатали стикеры на стекла, дали эфирное время и даже место на Манежной площади для митинга, который, впрочем, был малочисленным и попросту утонул в массе прибывших туда поглазеть забастовщиков. Картель действовал в лучших традициях геббельсовской пропаганды. Загорецкий прислал мне эсэмэс: «С нетерпением жду, когда кто-нибудь из картельных козлов скажет: “Все это время мы были с народом, работали во имя народа и говорили голосом народа. Мы и есть его часть. Й. Геббельс”». Эта цитата совсем не показалась мне архаичной…
Сайт Фронта все утро подвергался непрерывным DOS-атакам. К полудню его перетащили на какой-то зарубежный сервер, и появилась новая статистика забастовки:
• Москва 189 432 человек на улицах;
• Питер – 232 101;
• Екатеринбург – 56 879;
и так далее по всем городам.
Блогосфера запестрела фотографиями забастовки, сделанными в разных городах, и рассказами очевидцев с мест событий. Многие особенно активные блоги начали исчезать, но на смену им появлялись сотни новых. По крайней мере в интернете мы уже победили.
А люди в костюмах все стояли или сидели на асфальте у своих офисов. Они ничего не требовали, никому не мешали. Они просто вышли на улицы. С каждым часом нас прибывало. Мне снова трижды звонила жена. Первый раз с просьбой, чтобы я оттуда валил. Домой или в офис. «Лучше в офис», поправилась она. Второй раз с мольбами. Третий с проклятиями. Больше я не отвечал.
Мы пребывали в бездействии. Новостей о переговорах с картелем не было, и это действовало на всех удручающе. Тем временем пропагандистская машина корпораций увеличивала давление. Просочились слухи о том, что участников забастовки банки потребуют немедленно вернуть ипотеки, потребительские кредиты и прочие займы. Но зная неповоротливость наших информационных систем, мы понимали, что оперативно вычислить забастовщиков невозможно. Тем более что многие операторы и банковские клерки тоже были здесь.
Еще говорили, что картель вот-вот пролоббирует в Думе закон, по которому забастовщиков можно будет призвать к уголовной ответственности, а саму забастовку приравнять к уличным беспорядкам.
Естественно, появились и «очевидцы», которые рассказывали леденящие кровь истории о том, как семью соседа, принявшего участие в забастовке, женщину с двумя малышами банк вышвырнул на улицу. Рассказы про «чуваков из одной компании», которых «менты закрыли», подбросив наркотики, циркулировали с угрожающей настойчивостью.
Были и «чудесные истории» о том, что «в одном банке» вернувшимся с улицы забастовщикам подняли зарплату. Доходило до абсурда. Девушка из отдела планирования сообщила мне, что парень ее подруги, помощник депутата Госдумы, располагает информацией, будто из-за забастовки доллар скоро будет стоить восемьдесят рублей: «надо быстро покупать, пока не вырос», и потом, последствия «повесят на нас, тех, кто на улице». Впрочем, каким образом на нас будут это «вешать», не уточнялось.
«Девушка Маша, бывший страховой агент, воспользовалась всеобщей неразберихой на Тверской улице и изнасиловала в подворотне ОМОНовца. Адвокаты бойца готовят судебное разбирательство. Еще из новостей: главы трех крупнейших медицинских корпораций предложили „антикризисный пакет“ для потерявших работу. Безработным предлагается стать тестирующими новые виды лекарств. “Гринпис” активно поддержал эту инициативу, Госдума взяла проект на проверку “ввиду социальной неоднозначности предложения”, – вещало из машины „Гутен Таг“. – Вернемся к хронике событий. По городу гуляют слухи о том, что у участников забастовки банки отберут ранее выданные кредиты. Это провокация: пока будут выяснять, кто бастует, а кто нет, кредиты окончательно обесценятся. Не верьте никому – кидайте банки, это так упоительно!
Возвращаясь к рекламным щитам – лихо они это обтяпали, да? Истерика в СМИ будет нарастать. Город наводнен провокаторами. Чем ответит Фронт? И будет ли он отвечать? Покажите им , из чего вы на самом деле сделаны!
В пять вечера, перед выступлением ваших лидеров, пройдет новое цирковое шоу. По слухам, картель “зарядил” обратиться к “герилье” одного старца, назначенного по случаю “мессией”. Интересно, чем они шырнут старика, чтобы он зажег? “Гутен Таг” пристально следит за ходом событий. Пять минут назад очевидцы из Подмосковья сообщили, что на город движутся колонны грузовиков с солдатами. Теперь или никогда, ребята! Решайтесь. Встретимся через час».
В три часа прошла информация о том, что на Чистых прудах забастовщики поймали провокатора, который распространял слух о том, что верхушка Фронта пытается выторговать для себя места топ-менеджеров в картеле, а всех нас потом сдаст, отдав в руки службам безопасности или милиции. Провокатора чуть не линчевали там же, у памятника Грибоедову. Сайт Фронта призывал не поддаваться на провокации, не участвовать в криминале и сообщал о том, что «переговоры идут напряженно». Уверенности это никому не прибавляло. Незаметно подкралось уныние, потом страх. Мы не знали, что делать. События никак не развивались. Лидеры групп пытались подбадривать народ, но получалось это несколько театрально. Пока успокаивало то, что нас было очень много . Мы занимали тротуары, проезжую часть, газоны. Пока еще улицы были нашими.
В том, что нас было много, заключалась и проблема. К любому массовому выступлению рано или поздно примыкают маргиналы, которым все равно, против чего бастовать, какие лозунги выкрикивать и против кого выступать. Они там, где много людей, слабая организация и сводящий с ума дух свободы. Среди нас стали появляться участники левых партий, радикальных интернет-форумов, футбольные фанаты и прочие жаждущие побоищ ублюдки.
В пять толпа разгромила бутик элитных вин на Кутузовском. Почти в то же время начали бить витрины на Тверской и Новом Арбате, грабя продуктовые и ювелирные магазины. В первых брали водку, во вторых – наличные. Начались массовые стычки с милицией. По слухам, подъезды к Рублевке оцепили усиленными нарядами милиции и солдатами: желающих идти туда «жечь» было более чем достаточно. Между крышами домов повисла паника…
Информация поступала все более скудная. Люди перестали понимать, что происходит и чем это закончится. Доступ в интернет стал редким везением. Почти всем, у кого были корпоративные мобильные, отключили связь, а купить новые телефоны было делом малореальным: продавцы сотовых салонов были с нами на улицах. Если кому-то требовалось связаться с домом, приходилось одалживаться у случайных прохожих. После пятичасовых новостей делать это стало сложнее.
После очередной телепромывки мозгов прохожие озлобленно зыркали в нашу сторону, поливая нас матом. Время от времени подваливали группы безумных старух, визжавших: «Бездельники!» и кидавшихся в нас гнилыми овощами или яйцами. Всеобщий отток по домам не происходил только потому, что мы хотели собственными глазами увидеть лидеров Фронта и услышать, чем закончились переговоры. А главное, понять, что нам с этим делать.

В половине седьмого к месту сбора участников забастовки подъехала кавалькада из трех лимузинов и пяти милицейских джипов. Из первого лимузина вылез представитель картеля по связям с общественностью.
Из нашей толпы навстречу ему вышли Том и Загорецкий. Оказалось, что к нам хочет обратиться «совесть русского народа» известный писатель и философ Панкратий Куницын, а представители картеля и милиция приехали «удостовериться в его безопасности».
Минут через двадцать писателя, а по совместительству мессию, охрана под руки вывела из джипа и, окружив кольцом, повела к тому месту, откуда выступали перед нами лидеры Фронта. Вокруг охраны мельтешили журналисты. Зажегся свет ручных камер. Старцу предложили мегафон, но он помотал головой, расправил бороду, и принялся дребезжащим голосом вещать, тряся подагрическим руками и обстоятельно крестясь. Он говорил что-то о «лихой године», «общем пути», вспоминал Минина и Пожарского, которые победили кризис в семнадцатом веке, потому что русский народ не раскололся на части, а объединился. Он говорил о терпении, всепрощении и мировом договоре. О том, что нам, русскому народу, негоже уподобляться «шпане вроде антиглобалистов» и что только своим трудом мы можем преодолеть все напасти. Еще он брякнул что-то типа: «Не алкайте золота», но эта последняя фраза утонула во всеобщем свисте, скандировании «Вон по-шел!», и вопросах, какая у него теперь в картеле должность: «мессия-менеджер», «менеджер по общему пути» или «по лихой године»?
Я стоял достаточно близко от него и думал, что во времена Минина не было фондового рынка и никто не спекулировал акциями, хотя жулики были, конечно, и тогда. Еще я думал, почему теперь даже литераторы-мессии, которым бы бить челом в каменный пол своей кельи отшельника, предпочитают слепящей боли за судьбу Отчизны слепящий свет софитов и мягкие сиденья джипов. Отягощена ли данная ситуация мировой практикой или у нее чисто русские корни?
Трудно себе представить, чтобы Берроуз ездил на «спецномерах», Дилан Томас имел ксиву помощника члена палаты Общин, а Сэлинджер вел собственное телешоу, посвященное проблемам молодежи…
Ровно в семь вечера, в канун общего сбора, на Садовом кольце появилась первая колонна грузовиков с солдатами. Видимо, они прибыли решать проблемы молодежи в формате реалити-шоу…

…Том говорил глухим голосом, с ничего не выражающим лицом. Говорил долго и не по существу, ныряя в детали переговоров, рассуждая про политику СМИ, заверяя нас в том, что «государство никогда не пойдет на силовое решение вопроса с таким количеством народа на улицах». Ясно было одно: переговоры зашли в тупик. Картель готов на мелкие уступки – «но мы же здесь не для того, чтобы к нашей зарплате прибавили по сто долларов!» Видимо, и сто долларов были утопическими. Фронт выдвинул картелю ультиматум до двенадцати часов следующего дня. Фронт послал обращение в Госдуму. Забастовка освещается всеми международными СМИ. Не поддавайтесь на провокации! Не участвуйте в беспорядках! Нас более миллиона во всех городах России!. Аплодисменты, восторженные крики, свист, скандирование. Толпа снова завелась.
В его речи было слишком много патетики и слишком мало ответов. Что за ультиматум? И если картель его не примет, что делать дальше? Крушить офисы? Бутики? Весь город? Нас более миллиона… в этом и проблема. Миллион людей на улицах, не знающих что делать. Идти пить пиво?
Выступавшие сменяли друг друга, говоря все более зажигательно. Играла музыка. Лился алкоголь. Все опять были безумно радостны. В нашем положении ничего другого не оставалось. Грузовики все подъезжали и подъезжали.
Кто-то дернул меня за рукав. Обернувшись, я увидел Загорецкого, который манил меня пальцем в сторону памятника героям революции 1905 года.
– Где тебя носило, черт? – злобно спросил я, когда мы зашли за памятник.
– В переговорах участвовал! – Синяки под глазами Загорецкого достигли угрожающих размеров. – Думаешь, ты лучше выглядишь? – бросил он, заметив, как внимательно я разглядываю его изможденное лицо, покрытое трехдневной щетиной.
– Что происходит?
– Все решится завтра. У тебя сигареты есть?
– Что решится? – Я протянул ему пачку.
– Пошли прогуляемся. – Он оглянулся по сторонам и зашагал в сторону моста.
– Есть хочется, – констатировал я.
– Сейчас поедем в одно место, поедим.
– Может, расскажешь? – не успокаивался я.
– Руководство Фронта разделилось. Ясно, что корпорации после окончания срока действия ультиматума не сделают ни одной уступки. Видел, что по «ящику» передают? Менеджеры теперь главные враги народа.
Понятно, что эту тему будут прокачивать и дальше. В общем, мы сегодня вообще не продвинулись. Они теперь даже покупать нас не пытаются.
– То есть завтра в двенадцать все кончится?
– Том и его близкий круг настаивают на забастовке до победного конца.
– Он уже близко, – хмыкнул я, – люди начинают расходиться.
– Другая часть руководителей призывает к вооруженному сопротивлению.
– С ума, что ли, брякнулись? – Я забежал вперед и посмотрел ему в лицо. – Баррикады будем строить? Булыжниками в солдат кидать?
– Представляешь, что может начаться? Неоновые вывески погаснут, город в дыму, снайперы на крышах. Как в 1993-м, представляешь?
– Танки на мосту, горящий Белый дом, кучи трупов. Представляю.
– А что тебе терять?! – запальчиво крикнул он. – Или ты собираешься вернуться в офис? Покаяться? Или дворником работать? Нас миллион на улицах! Если заварится каша, будет еще больше. Это же революция!
– Послушай, ты курил, что ли? Или пил? – Я смотрел на мерцающие по берегам Москвы-реки огни и думал о том, что во всех этих домах живут люди, далекие от нашей забастовки. Люди, которые если и примкнут к какой революции, то только к «революции падения цен» в гипермаркете. Нас никто не поддержит. Мы никому не интересны. Мы проиграли…
– Я не пил, не курил и даже не ел. Революция. Мы можем сделать революцию. Мы должны. Ты не представляешь, с каким наслаждением я бы расстрелял всех этих лоснящихся миллионеров, весь этот кружок промышленников и предпринимателей! И никаких кризисов. Никаких кризисов! – Мне показалось, что Загорецкий говорит сам с собой. – Деньги соберем, оружия в городе навалом. Герилья. Армия в нас стрелять не станет. Все эти жирные сотрудники корпоративных служб безопасности сразу сдадутся. А главное, власть нам еще спасибо скажет за то, что смели всю эту шваль.
– Пятнадцать лет, – тихо проговорил я, – это в лучшем случае. В худшем – пожизненное.
– А ты что, разве не отбываешь пожизненное?! – вскричал он. – Тебе первый раз в жизни дали право решать за себя! Тебе и всем там, на площади! Город ваш, делайте с ним что хотите. Вас выпустили из тюрьмы! Решайте свою судьбу, бараны! Или ты опять хочешь «уволиться»? Игры закончились, неужели ты не понимаешь?! У революции нет отдела кадров, никто не подпишет «по собственному».
– Ты Ленин?! – заорал я в ответ. – Или Троцкий?! Посмотри на все эти дома! Там живут люди, которым твоя герилья на хер не нужна! – Я тряс его за плечи, развернув в сторону домов. – Когда ты будешь факелом гореть в машине, в бензобак которой попал снайпер, от тебя в лучшем случае прикурят, понимаешь? Никто не поддержит людей, у которых «средняя зарплата семьдесят тысяч рублей», а в руках автоматы. Ты им враг, Загорецкий! Не корпорации, не государство, а ты! Это ты виноват в кризисе, в том, что теперь подорожают хлеб, молоко и потребительские кредиты! Они сами вырвут у солдат оружие, чтобы завалить тебя, зажравшегося козла. Им это уже по телевизору объяснили.
– Откуда ты знаешь? – Загорецкий двумя руками оттолкнул меня так, что я приложился спиной о парапет. – Ты пробовал с ними говорить? Пробовал объяснять? Почему ты считаешь себя слабее телевизора, Саша? Они пойдут за нами, не все, но пойдут, стоит только попробовать зажечь их. Вспомни, как начиналась забастовка!
– Помню, очень хорошо помню. Сигареты верни, – я выхватил у него пачку, – главные уроды это вы. У Фронта не было четкого плана, не было идей! Вы не ожидали, что вас поддержит такая масса народа. Вы сами не знали, чем это закончится. Вы подставили миллион живых людей, понимаешь? Ты, Загорецкий, и вся твоя тусовка! Завтра ты раздашь им оружие, многие опять тебе поверят, и все закончится мясорубкой. Вы проиграете. Вы уже проиграли. Мы проиграли! Всех этих, которые сейчас поют на площади, завтра уволят, или сдадут ментам, или… У них теперь нет будущего!
– А оно у них было? – Загорецкий перегнулся через парапет и плюнул. – У тебя было будущее? Разве эти три дня не были лучшими в твоей жизни? Или ежедневно сидеть в пластиковом стакане и бороться за то, что тебя оставят после слияния на позиции младшего подавальщика бумаги для ксерокса было лучше? С понижением зарплаты, сверхурочными и угрозой увольнения в любой момент? Без прав и надежды. Это было лучше?
– Нет. Это было существованием яйца в холодильнике. Я почему-то думал, что они испугаются. Что мы сможем решать сами. Это были хорошие дни.
– Наш день придет, как говорят в Северной Ирландии. – Загорецкий взял меня за плечо. – Стоит только попробовать. Все получится. В любом случае это лучше, чем умереть от инфаркта в офисной столовой.
В этот момент я ощутил, что все действительно закончилось. Это угар. Конвульсии. Даже если они достанут оружие, это будут дробины слону. Мы не смогли сломать их Систему. Она была слишком большой. Она была всюду. В рекламных щитах, в огнях фонарей, в мерцающих московских окнах, в стоячей воде реки, в плывущем позади нас потоке машин, в пачке сигарет, которую я сжимал в кулаке. Она была в нас. Мы были ее перегревшимися от напряжения схемами. Схемы заменят. Система останется. Она переживет кризисы и революции. Она переживет саму себя.
Я чувствовал подступавшие слезы. Я должен был провести эти два дня с ней. Хотя бы сегодняшнюю ночь. Она была единственным, что продлевало мое существование. Это было выше всех систем, забастовок и революций. Я смог сделать шаг на улицу, но не смог сделать шага навстречу Ане. Это и было моим главным проигрышем.
– У тебя телефон работает? – спросил я Загорецкого.
– Да. Домой хочешь позвонить?
– Нет, Ане.
– Здорово. Возьми ее с собой.
– Куда? На баррикады?
– Нет. Я предлагаю пойти в клуб, где собралась отколовшаяся часть Фронта.
– Я не потащу ее туда.
– Тебе проще будет объяснить ей, почему мы это делаем.
– Я и сам не понимаю, почему. – Я растерянно смотрел на телефон.
– Because we must… Where’s our boy? We’ve lost our boy. But they should know, where you’ve gone, because again and again, you’ve explained, – тихо напевал он слова незнакомой песни. – You’re going to… National… to the national… There’s a country, you don’t live there, but one day you would like to, and if you show them what you’re made of…
– Мы сошли с ума. Окончательно сошли. Впрочем, теперь уже все равно, – сказал я и начал набирать ее номер.
Мне действительно было уже все равно. Я хотел увидеть только одно: глаза цвета Балтийского моря. Но я видел лишь большие группы сидевших по обеим сторонам набережной людей. Я видел зажженные ими костры. Отсюда лица были неразличимы, но я слышал голоса. Еще я слышал милицейские сирены, и свист, и скандирование толпы где-то вдалеке. На Савинской набережной, у клуба «Сохо румз», вспыхнули первые машины. Зазвучали рожки. Но санитарных машин пока не было.

Аня приехала в клуб около трех утра, когда уже отгремели зажигательные речи лидеров радикалов про раздачу оружия и возведение баррикад в самых оживленных местах столицы. Когда толпа, набившаяся в клуб, как сельди в бочку, перестала скандировать «Fuck Картель!» и готова была в качестве репетиции перед разгромом корпораций для начала разгромить барные стойки.
Я встретил ее у входа и повел извилистыми коридорами в закрытую зону клуба. Туда, где в нескольких маленьких комнатах кучковались лидеры движения. И хотя я был весьма нетрезв, тем не менее не мог не заметить, насколько Аня напряжена.
Мы проходим в дальнюю комнату, минуя большой холл с плазменными панелями по стенам. На панелях без звука транслируется порно, а парочки молодых революционеров и революционерш тискаются по углам. В помещении висит сладковатый запах анаши, смешанный с запахом алкоголя, а из колонок гремит «Ramstein», и все здесь пропитано настроением «последних дней Помпеи». Все невероятно пьяны и безрассудно счастливы, а я чувствую, что в кармане джинсов без остановки вибрирует мобильный. Я ищу глазами Загорецкого, но не нахожу, а в тот момент, когда мы наконец забиваемся в угол у барной стойки, Аня говорит мне:
– Пойдем отсюда!
– Почему? – не понимаю я. – Я хотел тебе все показать. Я хотел объяснить, ради чего все это. Как оно будет… завтра.
– Давай уедем отсюда, и завтра ты проснешься у меня, и все будет совсем по-другому!
– Послушай, завтра с утра мы должны стоять перед офисами. Мы собираемся взять оружие, мы…
– Что ты несешь, Саша?! – говорит она срывающимся голосом. – Какое оружие? Кому все это нужно? Прошу тебя, поедем! Завтра эти уроды бросят вас там одних. Исчезнут, испарятся!
– Как ты можешь?! – Я стараюсь перекричать музыку. – Ты рассуждаешь, как секретарша с ресепшн!
И в этот момент бармен вдруг приглушает музыку и ставит на стол ноутбук, из которого звучит голос ведущего «Радио Гутен Таг»:
«Я поставлю вам песенку “Дилайла” Тома Джонса образца 1968 года. Это был потрясающий год. Джейн Фонда в том году сыграла в фильме “Барбарелла”, а в Париже выросли баррикады. Случилось то, до чего вы так и не дошли. Всем, кто собрался вернуться домой, посвящается….»
– Ты понимаешь? – указывает она на ноутбук, но кто-то вдруг скидывает его со стойки и орет: «Провокатор!» – а зал поддерживает его свистом и улюлюканьем.
– Не понимаю! – кричу я, потому что музыка опять становится невыносимо громкой. – Это революция!
– Саша! – Она придвигается ближе. – Нет никакой революции! Есть ты и я. Нас двое, понимаешь? Мы уйдем отсюда, мы можем уехать из города, мы можем…
– Составить хорошую семью, найти новую работу! – Ору я в пьяном запале. – Ты пойдешь работать продавцом в супермаркет, а я – заместителем начальника склада. Так?
– Я скорее повешусь, чем пойду работать продавцом в супермаркет, – тихо говорит она, качая головой.
– Взять тебе выпить?
– Не надо.
В этот момент телефон снова начинает отчаянно вибрировать, и я шепчу Ане на ухо:
– В туалет! – и отваливаю.
Все кабинки заняты, стоя спиной к залу, я вжимаюсь в стенку холла и отвечаю на звонок.
– Где ты? – кричит Света.
– В клубе.
– Где?
– Какая разница? Мы обсуждаем планы на завтра.
– Когда приедешь? Я очень волнуюсь.
– Я… я не знаю. Через час… или два. Я постараюсь побыстрее.
– Я… я люблю тебя, – внезапно говорит Света, и я замираю. – Ты слышишь?
– Слышу, – говорю я так, чтобы она услышала.
– Я боюсь за тебя! – Я чувствую ее отчаяние и напряженное ожидание. Это моя жена, и она в панике.
– Я люблю тебя! – повторяет она.
– Я тоже. Я тоже люблю тебя! – кричу я как можно увереннее.
– Приезжай скорее!
– Я постараюсь.
Она отключается, я засовываю телефон в карман и краем глаза замечаю какое-то движение, словно метнувшуюся тень. У меня холодеют руки. Я возвращаюсь, обогнув барную стойку с другой стороны, по пути ухватив стакан виски. Аня сидит на месте и смотрит в стену. Опрокинув в себя виски, я вдруг понимаю: она все слышала. Наш со Светкой разговор. Не факт, что с начала, но абсолютно точно – до конца.
– Какой же ты трус! – одеревеневшими губами говорит Аня.
– Я? Я не трус! О чем ты говоришь?! – Я делаю вид, что не понимаю, о чем. – Десять минут назад ты спорила со мной по поводу нашего завтрашнего выступления, а теперь называешь трусом! Ты просто маскируешь свое неприятие перемен. Не можешь понять, для чего мы здесь! Для чего завтра будем там! Мы идем на улицы…
– Вы – это кто? – Она обвела рукой зал. – Куча этих пьяных ублюдков? Это они, что ли, будут сражаться завтра с картелем? У них нет никаких идей. Для всего здешнего сброда это всего лишь еще одна драка после футбольного матча, понимаешь?
– Это ты ни черта не понимаешь, я иду…
– Ты идешь на улицы не для того, чтобы делать революцию, Саша. Ты бежишь от проблем. От себя. Ты боишься сделать неправильный шаг. И чтобы не вспоминать об этом, идешь туда, с ними. Это не геройство, дорогой мой! Это побег…
– Аня, я очень люблю тебя, ты знаешь! – Я беру длинную паузу, борясь со злостью, со страхом неизбежной потери, с чувством пойманного на воровстве. – Но… все-таки мы из разных социальных лагерей. У нас разные интересы. И сейчас, называя всех тех, кто не побоялся выйти на улицы, ублюдками, ты делаешь… знаешь, ты пугаешь меня. Я много рассказывал тебе о том, что творится у меня дома. – Я сжимаю и разжимаю пальцы, подбирая мерзкие, ничего не значащие, пустые слова. Слова подлеца. – …О моей жене, и знаешь… когда ты так говоришь, мне начинает казаться, что со временем ты станешь такой же, как она… И что мы не сможем быть вместе…
Она не слушала. Она уже поняла, что я хочу сказать. Разыгранная мною дешевая сцена утонула в глубине ее глаз. Весь этот революционный фарс и мой неподдельный гнев, якобы вызванный ее неприятием забастовки. Величайшим достижением двадцать первого века стали малодушие, лицемерие и страх перед общественным мнением. Вот и сейчас, когда я сижу напротив той, с которой, кажется, мог бы счастливо прожить жизнь, единственное, что срывается с моих уст, – вранье. Вместо того чтобы сказать: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ РОДИЛА МНЕ ДЕТЕЙ, Я ГОТОВ БРОСИТЬ ВСЕ РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ БЫТЬ С ТОБОЙ, – я говорю: «мы из разных социальных лагерей», «у нас разные интересы», «ты потрясающая девушка, но мы не сможем быть вместе в силу разных обстоятельств». А она грустно улыбается, скидывает с плеч мой свитер, протягивает его и говорит что-то вроде: «Он пропахнет моими духами». Мне бы схватить ее за руку и бежать с ней прочь, все равно куда, а я лишь принимаю свитер и глупо улыбаюсь. Она резко вскидывает на меня свои серо-зеленые (или зелено-серые, чего больше на этот раз?) глаза. Слез нет – только едва уловимый лихорадочный блеск. То есть я их не вижу, так как в следующее мгновение легким движением кисти она смахивает их, почему-то оглядываясь по сторонам. Даже в своем отчаянии она делает все, чтобы никто не подумал ничего такого, что могло бы скомпрометировать меня. 
Она встает, посылает мне одну из тех улыбок, которые я вспоминаю беспонтовыми семейными вечерами, и уходит. А я смотрю ей вслед, понимая, что это все. Конец, финал, кода. Мне бы умереть в тот момент, но куда там! Даже подумать об этом у меня не хватает сил. Ведь трусы не умирают. Они отсиживаются за спинами идущих в атаку, забывают вылезти из окопа или просто сдаются в плен. Поэтому трусы выживают всегда – именно им мы обязаны своим генофондом.
Я не делаю попытки догнать ее. Я сам поверил в то, что оскоблен в своих лучших, свободолюбивых чувствах. Пьяный угар накрывает меня. Да пошло оно все к черту! Я хватаю ближайший стакан со спиртным, опрокидываю его, пытаюсь забраться на стойку, но тут вижу Загорецкого, который смотрит на меня из дальнего угла. Мне бы подойти к нему, тряхнуть за плечи и заорать:
– ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМОГ МНЕ?! ПОЧЕМУ БРОСИЛ МЕНЯ?! ПОЧЕМУ НЕ СКАЗАЛ, ЧТО Я СОВЕРШАЮ УЖАСНУЮ ОШИБКУ?!
В его глазах я вижу сочувствие. Он все понял. Он знает, почему это происходит со мной. С нами. Ведь у нас есть перспективы, устойчивый рост, крепкие семьи, стабильный доход и карты привилегированных клиентов в фитнес-центрах. У нас есть все, хотя на самом деле нет ничего. Мы усредненные, стандартизированные и использованные Системой люди. Люди, определившие будущее не только свое, но даже внуков и правнуков. Армия бездарностей, обреченная на стабильность . Наша посредственность даровала нам это право. Сотни тысяч человеческих особей, обменявших свободу на потребительский кредит. Наше ничего  и есть все.
Единственно верное решение для всех нас – это лечь завтра под колеса грузовиков. Этим мы разом облегчим существование других людей, которые через месяц даже не вспомнят о нашем существовании, потому что мы были слишком невзрачны .
«No one can hold a candle to you, – ревет из колонок. – When it comes down to virtue and truth. No one can hold a candle to you. And I dim next to you».

06 марта

– Вот они! Посмотрите! Герои, бля! – Самого оратора, окруженного толпой, видно не было. Мы слышали только до боли знакомый голос. – Сейчас они вам расскажут сказку про переговоры. А переговоров-то и нет. Нет никаких переговоров, с отребьем никто не разговаривает! – В голосе выступавшего послышались истеричные нотки. – Они всех подставили! И тебя, и тебя, и тебя, девушка, тоже. Так же, как меня пару месяцев назад. Это крысы!
Люди начали оглядываться на нас. Судя по напряженным лицам, выступление продолжалось довольно долго. Не говоря ни слова, мы ввинчивались в толпу, расталкивали людей руками, чтобы посмотреть на провокатора, который все верещал и верещал:
– Возвращайтесь в офис, не верьте им! Все, что они обещают, вранье! Руководство корпорации уполномочило меня как начальника департамента продаж сообщить, что к вернувшимся на рабочие места никаких санкций применяться не будет!
– Нестеров! – почти одновременно вырвалось у нас.
– Знаешь, у меня была стопроцентная уверенность, что без него не обойдется! – хмыкнул Загорецкий. – Стопроцентная!
Он подобрался вплотную к Нестерову, рванул его за лацканы пиджака и толкнул в толпу.
– Он обкуренный! Посмотрите, он же обкуренный! – верещал Нестеров.
– Этот человек провокатор, – спокойно сказал Загорецкий. – Один из тех, кого нанимает картель за пятнадцать тысяч рублей в сутки. Столько тебе платят?
– Это ты у картеля на окладе! Ты и твой Фронт! А я простой менеджер, как и все! Меня приняли на работу, чтобы очистить компанию от таких, как ты, бездельников! Вы все и есть провокаторы. – Нестеров попытался шагнуть навстречу, но его схватили под руки и удержали. – Руки уберите! Уберите руки, я сказал!
– Через час истекает ультиматум. В половине первого начнут действовать боевые отряды Фронта. Начнется стрельба. – Загорецкий повернулся в сторону офиса. – Город полон солдат и омоновцев. Те, кто боится баррикад, могут идти домой. Особенно это касается женщин. Забастовка закончилась. И отпустите, наконец, этого придурка. Спасибо, что все эти дни вы поддерживали Фронт. Без вас мы бы никогда их не победили.
Повисла тишина. Люди не могли поверить, что все так обернулось. Молодой парень, кажется, из складских служб, отвернув лицо от Загорецкого, утирал со лба пот. На его лице ясно читалось: «И это все?» Девушка рядом со мной закусила губу и плотнее закуталась в наброшенный на плечи платок, хоть было не так уж и холодно. Я поднял голову в небо и стал смотреть на самолет, набиравший высоту и оставлявший за собой хвост белых хлопьев. Мне не хотелось на баррикады, но и уходить не хотелось. Я испытывал странное, абсурдное желание досмотреть, чем все это кончится. И в то же время я отдавал себе отчет в том, что это не кино. Все происходило именно с нами, здесь и сейчас.
Через полчаса нас осталось человек семьдесят, в основном крепких ребят из хозяйственно-логистических служб. Непонятным образом затесалась даже пара девчонок. Чьи-то подруги?
Скоро должны были привезти оружие и укрепить нас десятком бойцов. Так утверждал Загорецкий. Он сидел на парапете, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Его лицо ровным счетом ничего не выражало. Рядом с ним стояло радио, транслировавшее последний, как оказалось, эфир «Гутен Таг». Ведущий, чей голос теперь был серьезным, чеканил свой текст:
«На город движутся армейские грузовики. Вы проиграли, ребята. Не подставляйте ваших людей. Оружие нужно было брать в руки с первого дня. Или вообще не выходить на улицы. Система не ведет переговоров».
Загорецкий выключил радио и включил компакт-диск со вчерашней песней:

David, the wind blows
Take all of my dreams away
But they’re still says:
There’s our boy? We’ve lost our boy…

– Что думаешь? – спросил я его, не особенно надеясь на ответ.
– Может, уедешь, пока не началось? – бросил он, не поворачивая головы.
Ответить я не успел. Где-то вдали раздались звуки выстрелов. Сначала одиночные, потом очереди. Выстрелы из автомата не были похожи на те, что мы обычно слышим в кино. Они напоминали треск сломанной ветки. Хрр… хррр. Потом все стихло. Потом опять одиночные. А со стороны зоопарка послышалась мерная, нарастающая дробь. Мы встали на парапет, чтобы рассмотреть, что происходит. У высотки на «Баррикадной» копошилась какая-то бурая масса. Она приближалась метр за метром.
Солдаты шли, прикрываясь огромными пластиковыми щитами. Солнце отражалось в их черных шлемах. Отпрыгивало «зайчиками» от пластиковых забрал. Они впечатывали в мостовую подошвы высоких ботинок и с каждым шагом ударяли в щиты резиновыми дубинками. От них отступала группа людей, чьи лица были прикрыты шарфами. Солдаты не наращивали темпа. Они методично выдавливали толпу с улицы, загоняя ее на ступеньки лестницы нашего офиса. Движение по Новому Арбату прекратилось. Милицейские машины и грузовики перегородили проезжую часть. Отступать было некуда.
Солдаты уже заполонили весь пандус перед входом в офис. Их шеренги все прибывали и прибывали, заставляя нас отступать и прижиматься к входным дверям. Фотоэлементы были отключены. Мы были похожи на бабочек, припечатанных к стеклу энтомолога. Мы испуганно смотрели друг на друга, ожидая, КОГДА ЭТО НАЧНЕТСЯ. Но солдаты ничего не предпринимали. Они даже прекратили выбивать дробь. Их целью было что-то другое.

To the national, to the national,
Front Disco. There’s a country, you don’t live there, but
one day you would like to, and if you show them what you’re made of…
And you want the day to come sooner,
You want the day to come sooner —

продолжал играть поставленный на реверс трек.

You want the day to come sooner!

И тут двери офиса распахнулись, застав врасплох прислонившихся к ним. Кто-то потерял равновесие и упал. Из дверей начали выскакивать люди, одетые в синюю форму без опознавательных знаков. Мы никогда прежде не видели таких в нашем офисе. Их лица скрывали вязаные шапки с прорезями для глаз, а в руках у них тоже были дубинки. Прозвучала команда, и солдатские шеренги сделали еще два шага навстречу, в то время как люди в синем принялись охаживать забастовщиков дубинками и затаскивать их в офис. Завязалась потасовка. Двое парней завалили «синеформенного», вырвали у него дубинку и принялись яростно отбиваться. Солдаты взирали на происходившее безмолвно. Люди, подчиняясь инстинктивному порыву, рванули на первый этаж. Краем глаза я заметил в толпе Загорецкого. Охранников было на самом деле не так много, как показалось сначала. В холле началась настоящая драка с применением урн, стульев и подручных предметов.
Воспользовавшись тем, что охрана с моей стороны бросилась на помощь своим коллегам, которых молотили стульями наши бойцы, я быстро побежал к лифтам. Передо мной стоял довольно плотный парень с дубинкой наизготовку. Я посмотрел в прорезь его шапки, туда, где капельки пота выступили вокруг его карих глаз, и сделал резкое движение вправо. Потом влево, по-футбольному, не переставая смотреть ему в глаза и не прекращая бежать навстречу. В последний момент я снова дернулся вправо и вперед, обрушив свой вес на его плечо. Охранник отпрянул, я пробежал мимо, услышав за спиной звук падающего тела и возглас:
– На лестницу! Валим на лестницу!
Не знаю, как быстро мы бежали с Загорецким и откуда в нас взялось столько сил. Только на семнадцатом мы перевели дыхание.
– Куда теперь? – выдохнул я.
– На двадцать седьмой, в бухгалтерию. – Загорецкий сел на корточки. – У меня карточка от входа.
– А там?
– А там посмотрим. Хуже не будет.
Снизу слышался топот преследователей. Будет хуже, в этом я уже не сомневался.
На двадцать седьмом Загорецкий вставил магнитную карточку в сканер, и замок пискнул, открывая дверь. В коридорах было пусто, в прозрачных пеналах людей тоже не наблюдалось.
– Эвакуировали? – предположил я. – В связи с революцией…
– У них сейчас обед, революция тут ни при чем. Хотя, может, и эвакуировали.
– Интересно, как быстро они поймут, где мы?
– По камерам, если сообразят! – С этими словами он схватил за ножку легкий секретарский стул и снес первую встретившуюся на нашем пути камеру.
Мы завернули в пенал, где обычно сидели те, кто обрабатывает счета-фактуры. Сразу было видно, что здесь работают женщины. И женщины хозяйственные. На подоконниках ровными рядами, в строгом соответствии с цветами радуги, стояли папки с документами. И, конечно, цветы в горшках. У каждого монитора стоял небольшой кактус или еще какое-нибудь растение. Здесь продолжали истово верить, что это спасает от компьютерной радиации. А вообще-то в пенале было весьма уютно.
Загорецкий двинулся по рабочим местам, уничтожив по пути еще одну камеру. Он искал невыключенный или незапароленный компьютер. Таких в нашем сдвинутом на информационной безопасности офисе оказалось целых два.
Основной новостью этого часа в интернете было официальное сообщение Фронта о том, что забастовка закончена. «Ввиду опасности дальнейшего ухудшения экономической ситуации в стране, – гласило заявление, – мы не оставляем своих намерений…» И ни слова о зачистках на улицах. Блогосфера также была скудна. Видимо, информация еще не успела распространиться. Мы были первыми жертвами зачисток.
– Суки… – выдохнул Загорецкий, – сдали всех… Лицемеры! Они «не оставят своих намерений». Лучше бы они людей на улицах не оставляли. Надо было изначально убирать Тома и всю его свору… Их всех тупо купили, понимаешь?!
– Всё… – выдохнул я.
– У нас были шансы! У нас же были шансы! – В голосе Загорецкого зазвучали истеричные нотки. Он выдернул провод, соединявший монитор с розеткой, поднял его над головой и швырнул в стеллаж с документами. – Сдохните! Я хочу, чтобы вы все сдохли!
Второй монитор разнес оконное стекло и вылетел на улицу, разметав аккуратные радужные папки и сложенные на подоконнике документы и разбив горшок с геранью.
Я схватил ближайший стул и обрушил его на стеклянную дверцу канцелярского шкафа. Звук разлетающегося вдребезги стекла рождал во мне еще более деструктивные волны. Агрессия, клокотавшая в нас все эти дни, вырвалась наружу. Нас больше ничто не сдерживало. Точнее, сдерживаться было уже поздно. Это ощущение было схоже с тем, какое испытываешь после удачного удара по мячу, когда тот удобно ложится на ногу. Удовлетворение мышц. Особенно остро это чувствуешь, если до этого пару раз промахнулся.
Мы молотили клавиатурой о стены, переворачивали ударами ног тумбочки с оргтехникой, метали в стекла горшки с кактусами. В воздух взлетали вороха бумаг, клавиши от разбитых клавиатур, кусочки глиняных горшков…
Мы громили офис с тем безысходным отчаянием, какое встречается у злых детей, топчущих чужие песочные замки. В нем было все: зависть, ненависть, желание отомстить. Проблема состояла в том, что завтра замки опять построят, и ты снова будешь смотреть на них с неудовлетворенным чувством справедливости. Как те злобные детки. Ты мог бы просто пройти мимо, отвести взгляд, отвернуться. Но однажды ты принял решение разрушить все к чертовой матери. Это был твой выбор.
– Что вы делаете? – раздался неуверенный, сдавленный голос. На пороге стоял молодой парень в мятом сером костюме и белой рубашке, воротник которой был явно на размер больше. Не знаю почему, но я очень хорошо запомнил его. Будто сфотографировал. Перекрученный галстук с расслабленным узлом, помятое лицо с глубоко посаженными испуганными глазами. Очень светлые волосы и такие же брови. Лет двадцать пять? Чуть больше? Вероятно, он не пошел на обед или не эвакуировался, решив поспать прямо за столом, в соседнем пенале. Всю ночь работал над отчетом? Висел в интернете? Пил? Просто устал? В любом случае – звуки погрома не лучший будильник. – Кто вы? Вы…
Ответа не потребовалось. Он все понял. Его лицо перекосилось от ужаса. Нет, он боялся не нас, он испугался, что его примут за одного из нас. 
– Зачем?!! Зачем?!! – визжал он, мечась по комнате. – Они вас посадят! Они нас всех посадят!!! Господи, я-то здесь при чем?
Он подбежал к болтавшейся вниз головой камере наблюдения, попытался вернуть ее в нормальное положение, несколько секунд вертел в руках, потом подлез под нее и закричал в ослепший объектив:
– Я не с ними! Я не могу вызвать охрану! Они удерживают меня!
Мы почти не отвлекались на него, торопясь сломать все, что ломалось.
– Может, подожжем для верности? – спросил Загорецкий.
– Думаешь? – пожав плечами, я протянул ему зажигалку.
– Ребят, можно я пойду? – Парень в истерике подбежал к нам вплотную. – Отпустите меня, а? Ну что я вам сделал? Ребят!
Лоб парня был покрыт крупными каплями пота. Его колотило от страха.
– Отпустите меня! – дернул он за рукав Загорецкого.
– Да кто тебя держит, черт чудной? – Загорецкий вырвал рукав из его потного кулака. – Иди на все четыре стороны!
– Куда, а? – Кажется, чувак терял рассудок. – Туда? Я пойду туда, ладно? Вниз. На первый этаж, да? Я ничего не скажу охране, обещаю.
Честно говоря, мне было все равно, куда он пойдет и кому расскажет. Я был увлечен построением на столе кострового колодца из скомканных авансовых отчетов.
– Да хоть на минус первый! – хмыкнул я и чиркнул зажигалкой. Пламя начало пожирать первый этаж «колодца».
– Я ничего не скажу охране! – Он продолжал пятиться к выходу. – Ничего не скажу!
Можно было не говорить. Парни в вязаных шапках были уже здесь. Я получил хлесткий удар дубинкой по шее и рухнул на пол. Второй удар достался Загорецкому, третий – парню. Посыпались удары ногами в голову и живот. Я пытался закрываться и уворачиваться, катаясь по полу, но ног было слишком много.
– Этот парень не с нами, он случайно здесь оказался! – Это были последние слова, которые я услышал: один из охранников попал мне тяжелым ботинком в голову, и свет померк…
– Кто и когда должен был снабдить вас оружием?
– У нас не было никакого оружия!
– Каковы были ваши дальнейшие планы? Куда должны были направиться вооруженные группы? Кто проводил инструктаж?
– Не было никаких планов. О вооруженных группах ничего не знаю. И об инструкторах тоже.
– Каким образом осуществлялась связь между отдельными группами боевиков?
– Я не знаю. Мы просто вышли на улицу и стояли там, вечерами возвращаясь на место общего сбора.
– Кто объявлял место сбора? Лидер группы?
– Я не помню. Кажется, это было написано в интернете. На сайте Фронта.
– Установлено, что лидером вашей группы был Загорецкий, входивший в руководство боевиков. Как давно вы начали готовиться к беспорядкам и каковы были ваши функции в группе?
– У меня не было никаких функций, просто в назначенный на сайте день мы вышли на улицу, вот и все.
– Прекратите врать, Исаев! Нам отлично известно, что вы были помощником Загорецкого.
– Я просто вышел на улицу.
– Вас задержали на месте преступления вместе с Загорецким! При попытке поджога офиса корпорации!
– Солдаты оттеснили нас ко входу в офис. Оттуда выскочили охранники и принялись нас избивать. Мы побежали на лестницу, а оттуда на двадцать седьмой этаж. Мы разгромили офис бухгалтерии, находясь в состоянии аффекта.
– Исаев, вы понимаете, что, уклоняясь от дачи показаний, усугубляете свою вину? Мы готовим документы по обвинению вас в терроризме, для передачи сотрудникам спецслужб! Вам дадут пожизненное!
– Мы не занимались терроризмом… мы бастовали, защищая свои права… мы не хотели увольнений и снижения зарплаты…
– Кто и когда должен был снабдить вас оружием?
Это продолжается пятые сутки. Или шестые? Квадратная комната со стенами, выкрашенными белой краской. Яркие лампы дневного света. В глазах постоянная резь и туман. То ли от ламп, то ли от недосыпа. То ли от всего вместе. Ты сидишь на стуле с заведенными за спинку руками. Наручники снимают только у входа в камеру.
Перед тобой стол, на котором нет ничего, кроме компьютера. За компьютером молодой парень в сером костюме ведет запись допроса. Следователь Объединенной службы безопасности картеля стоит в углу и задает вопросы. Иногда он перемещается, встает у тебя за спиной или берет еще один стул и садится прямо напротив. Глаза в глаза.
– Сколько участников было в вашей группе? Назовите имена тех, с кем вы общались лично.
Вопросы постоянно повторяются. Кажется, ты уже сам не понимаешь, что говоришь. Слава богу, тебе нечего сказать. Очень хочется спать. Иногда на столе перед тобой раскладывают пачку фотографий для опознания. Среди всех этих людей ты знаешь только Загорецкого. Пить дают раз в час, теплую воду с привкусом графита.
Через два дня ОСБ передаст тебя в милицию. Или в ФСБ. Ты не знаешь, кто будет вами заниматься.
– Кто и когда должен был снабдить вас оружием?
Помещения не вентилируются. Хочется свежего воздуха, но прогулки запрещены. Тебя никто не избивает. Вчера во время допроса ты потерял сознание от внезапного приступа удушья. Тогда открыли форточку, а стенографист сунул тебе под нос флакон с нашатырным спиртом. У него были запонки с головой бульдога. Постоянно болит голова. Кажется, тебя обвиняют в терроризме.
– На выход!
Вооруженный охранник ведет тебя по белому коридору. От двери, где допрашивают, до двери на лестницу восемь потолочных ламп с грушевидными колпаками. Каждый раз, когда ведут в камеру, ты их пересчитываешь.
Потом ступеньки вниз. При встрече с другим конвоем тебя отворачивают лицом к стене. Бетон приятно холодит лоб.
Потом еще один коридор, там четыре лампы. Наконец охранник снимает наручники и открывает дверь камеры. Его страхует помощник, вооруженный электрошоком. Дверь захлопывают и запирают.
Кроме тебя, в камере еще двое. Мужчина лет пятидесяти, с волевым, но очень утомленным лицом и пустыми серыми глазами. Его зовут Владимир, кажется, он работал в охране трубопроводов нефтяной корпорации. Через неделю он расскажет, что был одним из тех, кто отказался стрелять пластиковыми пулями в людей, принимавших участие в забастовке на нефтеперегонном заводе во Владимирской области. Его почти не вызывают на допросы.
Второй сокамерник – «безумный бухгалтер», как ты его окрестил. Ему двадцать семь. Зовут Пашей. Его водят на допросы так же часто, как и тебя. В те моменты, когда вы пересекаетесь в камере, он почти всегда сидит на шконке, обхватив голову руками и раскачиваясь взад-вперед. Он все время всхлипывает:
– Леночка, девочка моя! Она моя дочка, понимаете? Она же моя дочка. Ей всего пять лет.
Володя на это никак не реагирует, а тебе становится так тошно, что лучше бы снова вызвали на допрос. Ты не можешь слушать это бесконечно. Даже подушка, которой закрываешь уши, не помогает. Леночка все время с тобой.
Бухгалтер развелся с женой, оставив ей квартиру, за которую продолжал выплачивать ипотеку. Или жена сама ушла? К ипотеке это не имеет никакого отношения. Он снял себе маленькую комнату в районе Печатников. «Маленькую-маленькую. В нее даже не помещались Леночкины игрушки». Район ужасный, ты и сам это знаешь. Тем более комната в коммуналке. Фиговые условия для встреч с пятилетним ребенком. Так же думала и жена бухгалтера. Единственное, о чем они смогли договориться, – раз в неделю он забирал ребенка в офис. Проводил с ней час в обед или два часа после работы. После этого дочку забирала жена. Потом она стала приезжать вместе со своим новым молодым человеком. «Успешный парень» или вроде того, ты не особенно вслушиваешься в эпитеты. Встречи сократились с двух часов до часа, потом до сорока минут. «Нет, Галочка не виновата, это он на нее давил. Тот парень». Откуда тихий бухгалтер нашел в себе силы взять в руки нож для разрезания конвертов и «понатыкать дырищ» в том парне, ты не понимаешь. Так же, как и то, каким образом это бытовое убийство могло оказаться в поле расследования ОСБ.
Через некоторое время ты привыкнешь закрывать глаза и проваливаться в сон, в котором бухгалтер продолжит свой плач.
– Я же всего только хотел поиграть со своей дочкой. Я ее почти не видел. Ей нравилось раскрашивать, и баловаться со степлером, и поливать цветы на подоконнике, и делать вид, что мы говорим по телефону, сидя друг напротив друга. Я же никому не хотел зла. Я хотел поиграть с ней подольше, а он постоянно мешал.
Потом ты узнаешь от Володи, что ОСБ, как и картелю, уже больше трех лет, и сложилась эта система задолго до кризиса. Он расскажет тебе про грядущую нехватку энергоресурсов, и про посевы сои, из которой собираются производить альтернативное топливо. Ты узнаешь, что соевые поля, которыми мультинациональные корпорации покрывают планету, называются «стратегическими посадками», а земля под них выкупается у разоряющихся агропромышленных предприятий и бывших колхозов, или как там они называются.
Через две недели ты узнаешь, что вооруженная служба безопасности, полагавшаяся раньше только нефтяным корпорациям, есть теперь у всех членов картеля, а тюрьма, где тебя держат, называется «Блок-фильтром». Такие учреждения были созданы около года назад по предложению картеля, чтобы разгрузить государственные тюрьмы и переложить их содержание на плечи корпораций. Сколько «Блок-фильтров» в стране, Володя не знал, но точно более пятидесяти, по числу корпораций, входящих в картель.
Самое позднее через месяц тебя передадут в руки государственных органов безопасности, и дело примет официальный ход. Это в лучшем случае. Если же следователи ОСБ решат, что ты представляешь «прямую и явную угрозу» деятельности картеля, ты отправишься на исправительные работы. Шить одежду, строить трубопроводы, производить мелкие автодетали или устанавливать вышки на Крайнем Севере. Лет на восемь, пока о тебе не забудут. Это называется «тренингом». Расходы по содержанию «участников тренинга» также берут на себя корпорации. Чтобы разгрузить госбюджет.
Судя по тому, что тебе дают в камере свободно общаться, никто не боится твоей информированности. Скорее всего, тебя отправят на «тренинг».
Кормят перловкой или жидким супом цвета карамели. Оба блюда практически не имеют вкуса, но после них клонит в сон. Впрочем, спать практически не дают, постоянно поднимая на допросы.
– Как давно вы начали готовиться к беспорядкам и каковы были ваши функции в группе?
– Кто и когда должен был снабдить вас оружием?
Ты что-то отвечаешь, тебя уводят. Тебя нет. Тебе уже все равно. Самое страшное – это проверка на «полиграфе». Ты боишься, что каким-то образом они узнают про Аню и привезут ее сюда. Тебя сломают, и ты скажешь все, что знаешь. А то, что не знаешь – придумаешь. Но они не отпустят ее и после этого.
Через пару недель, в один из вечеров, Володя вспомнит, как работал в голландском нефтяном концерне.
Они готовили место для нефтеперерабатывающего завода в Карелии, а из заброшенной деревни не хотели уходить восемь чудом не умерших стариков. Деревни уже не было на карте, и земля принадлежала концерну с витой ракушкой на эмблеме. Из-за «плохих природных условий» обустраивать эту территорию было дороже, чем отдать ее в аренду. Так писали местные газеты. Но в ту деревню газет давно не доставляли, и старики ничего не знали про «природные условия».
– Ты когда-нибудь слышал об инструкции для служб безопасности нефтяных корпораций на случай столкновения с «лицами или группами лиц, наносящих преднамеренный вред имуществу корпорации или создающих угрозу для жизни сотрудников»? – спросит тебя Володя.
Ты ничего об этом не слышал. Ты и о вооруженных СБ узнал неделю назад. Ты отрицательно качаешь головой, а он говорит, что такая инструкция в отношении местных боевиков была и у американцев в Ираке, где нефтяные объекты являются стратегическими. Ты что-то слышал про Ирак, но не уверен. Ты редко смотрел телевизор, а в интернете тебя интересовало совсем другое.
– Тогда объект объявляется «зоной ноль» и подвергается «профилактике» с применением оружия. Стратегический объект нужно охранять любой ценой, – тихо говорит Володя. – Но те люди не были террористами… Знаешь, как пахнут горящие деревянные дома?..
Но узнать, как они пахнут, ты не успеваешь. Охранник вызывает его с вещами, и Володя скатывает матрас, одеяло и подушку. Берет этот рулон подмышку и одними губами говорит тебе: «Будь здоров». Ты киваешь, дверь хлопает, а Паша принимается бубнить:
– Иногда мы заказывали в офис пиццу, Леночка ее любила, только если без грибов. И мы играли, что заказываем пиццу по телефону. Я был оператором, а она клиентом. Так смешно водила пальцем по меню! Я никому не хотел зла. Я хотел побыть со своей дочкой, а он постоянно мешал, постоянно мешал…
Где-то неподалеку начинает завывать автомобильная сигнализация. С перерывами она воет час или два, и ты понимаешь, что «Блок-фильтр» расположен близко к жилым кварталам. Ты проваливаешься в короткий сон, а потом тебя снова вызывают.
Все это время краем оловянной миски, в которой приносят еду, ты делаешь маленькие черточки на стене камеры. Ты считаешь дни. Сначала их было семь, потом четырнадцать, потом двадцать один, потом тридцать четыре. На тридцать пятый день охранник замечает твою «робинзонаду», и ты получаешь сутки карцера. Бетонный мешок, в котором нельзя ни лежать, ни даже сидеть на полу. Можно лишь стоять, прислонившись к стене. На допрос тебя из карцера не вызывают, видимо, чтобы не дать тебе времени для отдыха на жестком стуле в кабинете следователя. А спустя сутки возвращают в камеру. Твой календарь стерт, но в карцере ты изобрел новый способ вести счет времени. Пять раз в сутки ты называешь порядковый номер дня, чтобы не сбиться. Тридцать семь дней несвободы, тридцать семь дней надежды, тридцать семь дней отчаяния, тридцать семь дней без нее….
В камере появляются еще двое. То ли таджики, то ли туркмены. Они не говорят по-русски. Они даже между собой стараются не переговариваться. Только молятся. Постоянно молятся.
Тридцать девять, тридцать девять, тридцать девять. Ты говоришь себе, что дойдешь до ста и бросишь эти глупые подсчеты. Или тебя переведут в государственную тюрьму, или отправят на «тренинг». В любом случае, ты уже не видишь смысла считать дни. Ты больше никогда не увидишь ее.
Тебя все реже вызывают на допросы. На одном из них ты спрашиваешь следователя, когда тебя наконец отправят на тренинг. Следователь и стенографист дружно смеются. Кажется, ты стал хуже видеть, или это просто лампы дневного света. Прогулок вам не дают.
Однажды ночью ты вдруг вспоминаешь о жене. Знает ли она, где ты, и есть ли ей до этого дело? Пришла бы она к тебе на свидание, если бы знала, куда идти? Разрешили бы его? А если бы разрешили, что бы ты ей сказал? Обрадовался бы встрече? В ту ночь Паша вдруг сообщает, что парень, которому он «понатыкал дырищ», был заместителем гендиректора его корпорации. Вторым человеком в офисе, где Паша встречался со своей дочкой. Ведь они никого не прощают, думаешь ты. Даже наличие детей не может являться смягчающим обстоятельством. Можно не сомневаться, что Пашу тоже обвинят в терроризме.
Ты все чаще вспоминаешь об Ане, нюхаешь кончики своих пальцев и ладони, но они давно уже пахнут казенным бельем.
Наконец допросы прекращаются. Третий день тебе не лезет в глотку тюремная еда, но охранник предупреждает, что за несанкционированную голодовку тебе грозит двое суток карцера. А тебе просто не хочется есть. Единственное, что ты можешь делать, – лежать на спине, глядя в потолок. На длинные колбы ламп дневного света. Одна из них уже который день мигает. Тебе кажется, ты начинаешь сходить с ума. И лишь иногда удается заснуть.

Тебя выпускают на сорок пятый день. В тесной комнатенке охранник в черной униформе протягивает тебе документ, гласящий, что ты «отбыл сорок пять суток общественно-полезных работ за хулиганство и порчу имущества Корпорации». Твой автомобиль и еще какая-то бытовая техника, по решению суда, будут реализованы. Средства, вырученные от реализации, поступят на счета корпорации в качестве компенсации ущерба. К документу прилагается справка от мирового судьи, в которой значится, что твой брак расторгнут «по обоюдному согласию сторон без имущественных претензий».
– Куда теперь? – спрашиваешь ты.
– На улицу, – отвечает человек в черном.
– Как?
– Молча. Личные вещи забери и распишись в получении.
Охранник возвращает тебе одежду, документы, ремень и шнурки.
– Лучше бы тебе остаться здесь, парень, – говорит он на прощанье. – Все равно через месяц-два снова увидимся.
Ты отвечаешь что-то невнятное, киваешь и двигаешься вперед. Скрипучая дверь выпускает тебя на улицу. Ты на мгновение слепнешь от непривычного света. Ты дышишь воздухом. Ты все еще не веришь в реальность происходящего. Ты делаешь несколько неуверенных шагов прочь от входа, оглядываешься, замечаешь табличку «Б-блок», и вдруг пускаешься бежать. Без оглядки.
Пробежав квартал, ты понимаешь, что за тобой никто не гонится, и переходишь на шаг. У случайного прохожего стреляешь сигарету. Дым кружит голову, и ты прислоняешься спиной к автобусной остановке, а потом сползаешь и садишься на корточки.
Ты ощупываешь свое лицо, не понимая, что в нем изменилось. Всего-навсего выросла небольшая борода. Ты куришь, думая о том, что Загорецкий, похоже, не обмолвился о тебе ни единым словом, иначе ты бы уехал на «тренинг». Безвозвратно.
Еще ты смотришь вперед, туда, где сизые облака переходят в сумерки, и на небе появляются первые звезды. Ты думаешь, что где-то там, далеко, возможно, начнется другая жизнь. Если тебе повезет, ты найдешь Аню, и вы будете вместе. Сигарета догорает, обжигая пальцы, и тебе не хочется вставать, но ты делаешь над собой усилие, ведь нужно двигаться дальше. Куда? Ты и сам не знаешь…

Москва 2.0. Город без горизонта

This seaside town
That they forgot to close down
Armageddon,
Come Armageddon, come Armageddon, come
Morrissey. Every day like Sunday

22

Поезд привез меня в Москву в начале одиннадцатого. Было пасмурно и сыро. Несмотря на конец апреля, солнце так и не согрело город. Продвигаясь по перрону, я уворачивался от таксистов с цепкими глазами, горланивших: «Такси!», «Поедем в центр – недорого!» и «Москву покажу!». Неужели за эти полтора месяца я так изменился, что стал выглядеть как настоящий провинциал? Москву они мне покажут!..
В здании вокзала было светло. Я щурился, как выползший на поверхность крот, и пытался обнаружить палатку с сигаретами, полагаясь скорее на инстинкт, нежели на зрение. Во внутреннем кармане моей куртки лежали пятьсот рублей, непонятно каким образом не экспроприированных в качестве вещественного доказательства моей причастности к беспорядкам.
Сигареты несказанно удивили своей стоимостью. Перед «приемом» пачка «Парламента» стоила пятьдесят пять рублей. Теперь ее можно было купить за девяносто. Решив проверить привокзальную торговлю на предмет монопольно высоких цен, я вышел на улицу, побродил между палаток и убедился в том, что если и есть какая-то монополия, то находится она на несколько уровней выше, чем Киевский вокзал. В итоге я довольствовался пачкой «Явы».
Вернувшись к крыльцу вокзала, я закурил, оглядывая окрестности. Несмотря на повышение цен, скудость ассортимента и прочих деталях, свидетельствующих об упадке, рекламы на улицах прибавилось. Она стала ярче и сочнее. Отовсюду мигали неоновые брандмауэры картеля с меняющимися логотипами его членов. Теперь картель предлагал горожанам «победить кризис вместе». Судя по тому, насколько увеличились в размерах брандмауэры, «совместная победа над кризисом» стоила населению еще более массовых увольнений, еще больших сокращений зарплат и задержек с выплатами. Зато сбылась мечта московских властей – реклама стала единообразной, органично вписывающейся в архитектуру столицы.  Пестроты логотипов и разнообразия слоганов больше не наблюдалось. Судя по всему, в стране осталось два банка, одна авиакомпания, две строительных корпорации, парочка страховщиков и три ритейлера. Кризис позволил картелю наконец-то консолидировать экономику (чтобы стать сильнее, надо полагать).
Преимущества «консолидированной экономики» можно было почувствовать тут же, на месте. Огромный щит на крыше торгового центра рекламировал получение потребительского кредита немедленно всего под тридцать два и восемь процентов годовых, а лайтбоксы, висевшие на фонарных столбах вдоль Дорогомиловской улицы, рассказывали о «московской квартире – островке благополучия в океане кризиса», которую можно было приобрести по ипотечному договору под тридцать пять процентов. Сколько теперь у них стоил метр «островка» не хотелось даже гадать. В общем, как гласил лозунг одной нефтяной компании, мы все-таки «шагнули в будущее вместе». Точнее, нас туда затащили силком…
Но главным потрясением были люди на улицах. Все замедлилось, напоминая рутинный рынок в уездном городе. Никто никуда не спешил, как это обычно бывает в Москве. Меня не обтекали толпы с тюками наперевес, даже парковка перед вокзалом, набитая обычно под завязку, заметно опустела. Люди шли медленно, с пресными, отсутствующими лицами. Некоторые улыбались или бормотали что-то себе под нос. Они казались невероятно поникшими, согнутыми в одночасье, придавленными к земле. Выражение ожесточенности и неприятия, свойственное лицам жителей больших городов, сменились непониманием и растерянностью. Город не мог понять, как вышло, что торопиться больше некуда и бежать больше незачем.
Распахнутые двери вокзала выплюнули очередную порцию приезжих, через некоторое время еще одну, потом еще. Люди звонили по мобильным, сообщая о своем прибытии в город. Они обменивались впечатлениями о дороге, справлялись о здоровье, узнавали новости, а я все стоял на месте. Я подслушивал их разговоры, подглядывал за чужой жизнью. Люди возвращались домой, в город, опустошенный кризисом, но все-таки родной. Мне некому было звонить, у меня и дома-то теперь не было…
Над крышами окрестных домов взметнулась стая птиц. Они закружились в воздухе, выписывая странные траектории, будто их кто-то гонял, не давая опуститься. Я зашел в ближайшую палатку с канцелярией, купил телефонную карточку, ручку и блокнот. С ближайшей рекламной доски я переписал несколько телефонов агентств по трудоустройству и адрес Биржи труда. Из телефонной будки рядом со входом в метро я позвонил на два номера – Ани и Загорецкого. Оба абонента оказались временно заблокированными.
Перед входом в метро я прикинул приблизительный маршрут сегодняшнего передвижения. Получилось четыре адреса – это если вместе с биржей. Я в последний раз огляделся по сторонам, зажмурился от всепроникающего неонового света рекламных щитов, мазанул взглядом по пасмурному апрельскому небу, по матовым крышам домов и торговых центров, и нырнул в подземку. Птицы так и не сели…

Первое агентство называлось «Гермес». В его холле располагалась невероятно длинная стойка, за которой сидели семь девушек и два охранника. Судя по изобилию дипломов на стенах, вычурных стальных светильников на потолке, и массивной черной гранитной плитке на полу, это было довольно старое и крупное агентство. Я поздоровался с одной из девушек, и она молча, не поинтересовавшись целью моего визита, указала пальцем влево. Там вдоль стены стоял ряд стульев, на которых ожидали своей очереди к рекрутеру с десяток таких же, как я, соискателей. Пахло больницей.
Не найдя свободного стула, я взял со стойки журнал «Вакансии» и, прислонившись спиной к стене, принялся изучать адреса близлежащих агентств, до которых можно было дойти пешком, сэкономив поездку на метро. Ужасно хотелось кофе, но, судя по реакции девушки, ожидать подобного радушия здесь не приходилось. Через полчаса за мной выстроился хвост еще из семи человек. Освободился один стул. Казалось, время залипло.
Наконец наступила моя очередь. Охранник проводил меня до стеклянных дверей и коснулся карточкой магнитного замка, процедив сквозь зубы – «четыставоснацатый кабинет». На двери «четыставоснацатого» скотчем была приклеена бумажка: «Св. Петр», словно это была дверь рая. Впрочем, в кабинете все объяснилось. За столом сидела птицеподобная женщина лет сорока, чье тщательно загримированное лицо было будто стянуто на затылок и закреплено там аккуратным хвостиком русых волос. На столе перед ней стояла табличка «Корш Светлана Петровна, рекрутер». Вот какие святые Петры сторожили теперь ворота корпоративного рая!
– Здравствуйте, – хищно ощерилась Корш, – вам нужна работа? Следовательно – вы здесь!
– Исаев Александр, – попытался представиться я, но, видимо, в их рабочих тренингах не было графы «знакомство с соискателем/ничтожеством».
– Поиск работы начинается с правильного составления резюме. – Она пригладила свои и без того зализанные волосы. – Мы поможем вам сделать этот важнейший шаг! Составление резюме – платная услуга нашего агентства. Ее стоимость тысяча двести рублей.
– У меня нет таких денег, – тихо сказал я, но Корш даже не удостоила меня взглядом.
– Кроме того, наше агентство, – она откашлялась и сделала глоток из маленькой пластиковой бутылки, стоявшей рядом, – обладает самой большой базой работодателей.
– Но…
– За свою карьеру в «Гермесе» я нашла работу для тысяч соискателей. – Она подняла палец вверх. – Вдумайтесь! За пять лет через мой кабинет прошли те, кто потом стали топ-менеджерами…
«А теперь снова грузчиками…»
– …и генеральными директорами ведущих российских предприятий. Тысячи людей! – Она наконец задержала на мне свой взгляд. Ее глаза были столь пустыми и одновременно усталыми, словно все эти тысячи соискателей только что вышли из ее кабинета. – Тысячи разных профессий. А все начиналось с резюме!
– У меня нет тысячи двухсот рублей, – напомнил я.
– Это не проблема. Они будут удержаны из первой зарплаты, полученной на новом месте. Даже во время кризиса мы идем навстречу нашим клиентам. Оплата составления резюме с отсрочкой незначительно увеличит его стоимость – всего на двадцать процентов. Итак, каковы ваши профессиональные навыки? Ваше последнее место работы?
– Я продавец. Продавец, – я наморщил лоб, пытаясь отогнать воспоминания, – игрушек. Я работал в «Республике Детства», позже объединившейся с «Крахт Тойс». Руководитель отдела.
– О! Отличная корпорация! Отличная специальность! – Она впервые улыбнулась. – Причина вашего ухода? Сокращение?
– Сокращение? – Я почесал левый висок. – Да, пожалуй… сокращение штатов…
– Назовите ваш ИНН, – еще шире улыбнулась она.
– 1234567432, – прикрыв глаза, наизусть выдал я.
Она бодро застучала по клавиатуре, загружая социальную базу данных, потом мило посмотрела на меня и пожала плечами, будто извиняясь за долгую паузу. Наконец база загрузилась. Корш несколько секунд пристально смотрела в монитор, согнув шею, потом отпрянула, будто ее щелкнули по носу, и развернулась ко мне с непроницаемым лицом:
– Компания «Гермес» не оказывает услуг по трудоустройству участникам мартовских беспорядков. На основании трехстороннего договора между картелем, новыми профсоюзами и Государственной Думой.
– Новые профсоюзы? – рассмеялся я. – А что, теперь есть и такие?
– Прошу вас покинуть мой кабинет, иначе я вызову охранника, – прошипела Корш.
– Ну, хоть сэкономил, – сказал я себе под нос и вышел прочь.
Во втором агентстве история повторилась с точностью до наличия птицеподобной дамы (только у этой собранные в хвост волосы были рыжими). В третьем, у метро «Маяковская», носившем название «Редут», мое время решили сэкономить. Еще на ресепшн девушка пощекотала ноготками клавиатуру, изящно ввела мой ИНН и, не убирая милой улыбки, вызвала охранника, который объяснил мне существующий порядок вещей. Уже на улице.
Было около четырех часов дня, когда я вспомнил, что неплохо было бы перекусить. В маленьком продуктовом магазинчике на Бронной я купил батон белого хлеба и бутылку негазированной воды. Дойдя до Патриарших, я примостился на пустой лавочке и начал свою нехитрую трапезу. Есть, впрочем, не хотелось. Полбатона я скормил бродячей собаке каштанового цвета с рыжими подпалинами, имевшей вид еще более жалкий, чем у меня. Еще четверть – паре тощих лебедей с невероятно длинными шеями. Лебеди ели деликатно, описывая полукруги прежде чем ухватить очередной кусок. Не дожидаясь, пока хлеб у меня закончится, они так же тихо уплыли на середину пруда. Аристократичные птицы остаются таковыми даже в кризис.
Солнце перестало играть по поверхности пруда. Лавочки постепенно заполнялись подвыпившими субъектами и разномастной молодежью. Остаток хлеба я съел сам, запивая водой и глядя на деревья. На тополях набухли почки, а на газонах прорезалась трава неестественно изумрудного цвета. По усыпанным мелкими камнями дорожкам неспешно бродили влюбленные.
Я вглядывался в лица девушек – ее среди них не было. Мне нужно было двигаться дальше.

Рекрутером четвертого агентства был парень лет двадцати шести, одетый в мятый серый костюм, желтую рубашку и зеленый галстук. Его намазанные гелем волосы торчали в разные стороны, как иглы у дикобраза. Странно, как это его здесь держали. Чей-нибудь родственник? Впрочем, и агентство было самым маленьким из тех, что я посетил. Оно находилось на первом этаже покосившегося трехэтажного здания, в глубине арбатских переулков. Может быть, здесь так ничтожно платили, что сотрудникам дозволялось выглядеть как попало? Неплохая работа.
Чтобы не отнимать у парня время на преамбулу, я с ходу назвал ИНН. Парень улыбнулся:
– Нет, чувак, без вариантов…
– Что так?
– Мы не трудоустраиваем участников весенних… событий, – грустно сказал он.
– И вы тоже, – пожал плечами я.
– Все. Абсолютно все агентства, чувак.
– По договору с этими… новыми профсоюзами? – рассмеялся я.
– И с ними тоже. Ты не найдешь себе работу в городе через агентства. Ни одна корпорация не возьмет на работу участника Фронта. Закуришь?
– А тебя не уволят? – Я недоверчиво обернулся на дверь.
– Это агентство моего отца. Последний год работаем, наверное. – Парень щелчком выбил из пачки две сигареты и одну протянул мне. – Потом сам буду работу искать. – Он развел руками. – Такие дела, чувак. Они  сожрут нас всех. Рекрутинг пока неинтересен картелю, слишком мелкие обороты, слишком много геморроя. Но потом сожрут, обязательно сожрут.
Я кивнул и выпустил струю дыма.
– Арсений, – протянул руку парень. – Ты где стоял?
– На Арбате. Корпорация «Республика Детства».
– С Нестором. Знаю. А мы на Манежной. Там, где все сотовые операторы стояли.
– Знаешь Нестора? – оживился я, услышав сетевой ник-нейм Загорецкого.
– Виделись.
– Где он?
– Понятия не имею! – Арсений глубоко затянулся. – Скорее всего, два года исправительных работ. Или больше. С верхушкой Фронта особо не церемонились, сам понимаешь. А тебя просто уволили?
– Четыре недели в «фильтре». Хулиганство. – Я улыбнулся. – Первый день в городе.
– Хочешь чего-нибудь выпить?
– Кофе.
– У меня аппарат сломался, давай лучше коньяка.
– Слушай, а что с остальными? С теми сотнями тысяч? Их что, всех уволили? – поинтересовался я, пока Арсений разливал коньяк. – И где они теперь?
– Кто где. В «фильтрах», на исправработах, просто на улице. Кого-то не поймали… – Мы чокнулись. – Они очень испугались, понимаешь? Службы безопасности зачищали на улицах пачками. Людей увольняют до сих пор. По информации стукачей, по ложным доносам, по фото с уличных камер.
– И что теперь? – Я подержал коньяк во рту, не торопясь отправлять его в отвыкший желудок. – Если все эти люди на улице, кто вместо них работает? Должен же разразиться жуткий кадровый кризис!
– Ты не поверишь, – засмеялся он, – ничего не произошло! Много рабочих мест сократили, на прочие набрали уроженцев Нечерноземья. И платить стали меньше. Знаешь, сколько сейчас получает… кем ты там был?
– Руководителем отдела продаж.
– Ага. Пятьдесят пять тысяч рублей. Если повезет. А житель Волгограда поедет сюда и на сорок…
– Так он же ничего делать не умеет! – изумился я.
– А вы что, много чего делали, чувак?
– Вообще-то не очень, – согласился я.
– Вот про это я тебе и говорю. А твои вчерашние коллеги теперь грузчиками работают. Если повезет. Никому из участников забастовки не дают социализироваться в прежнем кругу. Ты просто не представляешь, что происходит. Невыплаченные кредиты никто же не отменял. А с зарплатой грузчика платить за взятую полгода назад «Тойоту» не получается. Люди квартиры продают. Самоубийства даже в новостях уже не показывают. Слишком много стало. За что мы боролись, непонятно…
– За себя, Сеня. Нам просто чуть-чуть не хватило! – Я залпом допил содержимое стакана.
– Оружия нам не хватило, – зло ответил он.
– Это правда. – Я поставил стакан на стол и поднялся. – Спасибо за угощение, пойду я.
– И куда ты пойдешь? – спросил он, прищурившись.
– Кофе где-нибудь выпью, – честно ответил я. – А потом – не знаю.
– Жить-то тебе есть где?
Я помотал головой. Арсений вытащил из ящика стола тысячерублевую купюру и протянул мне:
– Вот. Извини, больше не могу!
– Спасибо, не надо! – Я улыбнулся и пошел к двери.
– Погоди, Сань, – Арсений тоже встал. – Погоди пять минут, я сейчас.
Он вышел из кабинета, но очень скоро вернулся, держа в руках свою визитную карточку.
– На обратной стороне телефон моего знакомого. Он работает на Бирже труда. Завтра позвони ему и приезжай. Он поможет. Устроит в какую-нибудь государственную или полугосударственную контору. Можно сделать так, что твой ИНН прокатит незамеченным. Можно попробовать, во всяком случае.
– Спасибо, тебе, чувак! – Я спрятал визитку в карман джинсов. – Ты меня очень выручил.
– Не за что. Если не получится, звони. Я еще подумаю, куда можно сунуться.

Из автомата у метро «Парк культуры» я позвонил парню с биржи. Его звали Миша, и он пообещал что-то придумать, если я заеду к нему на следующий день в десять утра. Ободренный разговором я зашел в грузинский ресторан на корабле, пришвартованном к Фрунзенской набережной, и выпил чашку кофе за сто двадцать рублей. Кажется, началось обратное движение.
Точка падения была пройдена. Я оказался без дома, без работы, без денег, без перспектив. Но все это меня не пугало. Я испытывал индифферентный интерес, глядя на происходящее словно со стороны. Хуже уже быть не могло. Могло быть только лучше.
После кофе я еще пару часов бродил по набережной, подолгу замирая у парапета и глядя на воду. Потом пошел дождь, и я укрылся на пешеходном мосту, откуда смотрел на воду, мокрый асфальт и отражавшиеся в нем огни светофоров и фонарей. Я вспоминал день, когда мы всей толпой шли по набережной по направлению к Садовому кольцу. Мы заняли тогда всю проезжую часть, и машины сиротливо жались у обочины, пропуская толпу. Это было около двух месяцев назад. Нам чуть-чуть не хватило для победы. Целой жизни.
Ветер прибивал к стенам набережной кучи мусора, состоявшие из окурков, пластиковых бутылок и серой грязи, похожей на накипь в мясном бульоне. Холодало. Я спустился с моста, и побрел обратно к метро.
У автобусной остановки на меня с рыком бросилось чудовище. Ни с того ни с сего одна из пластиковых стенок ожила, и зеленый дракон, с улыбкой, больше напоминающей оскал, предложил мне пиво «Балтика». Я никогда прежде не видел оживающих рекламных щитов. Я остановился, зашел за остановку. Стенка потемнела. Как только я вышел из-за нее, чудище немедленно зарычало: «Пифкааа?». Что-то неуловимо изменилось в городе. Видимо, технологии делали его агрессивней.
Пока я дошел до метро мне успели предложить пива еще три диковинных зверя: лев, одетый в гимнастический костюм, русалка, похожая на Жанну Фриске, и хомяк, жонглирующий бочками. Мне отчего-то подумалось, что подобная реклама может до смерти испугать ребенка, но, похоже, теперь это никого не волновало. Следующие остановки я старательно обходил.
Ту ночь я провел на скамейке в зале ожидания Киевского вокзала. Там пахло потом и гнилью. Людей было очень много, причем, в большинстве своем они не были похожи на бомжей. Некоторые были с детьми. Может быть, это были опоздавшие на поезд, а может, те, о ком рассказывал Арсений: лишившиеся работы и продавшие банкам квартиры. На вокзале было значительно теплее, чем на улице, и милиция нас не беспокоила. Я выкурил две сигареты и заснул. Мне ничего не снилось. Даже Аня.

23

Миша здорово помог, устроив меня работать под чужим ИНН в компанию, которая занималась сортировкой посылок для «Почты России». Он же позвонил парню, который прописал меня за семь тысяч в месяц в квартирку в общежитии в районе метро «Водный стадион». Это был трехэтажный дом желтого цвета, с облупившейся по углам краской и ночным магазином с торца. Окна дома были вечно запотевшими от постоянно сохнувшего белья. Дом назывался женским общежитием имени Петра Алексеева, сокращенно ЖОПА.
Моя нынешняя квартира была очень маленькой. Иногда мне казалось, будто я сплю в платяном шкафу, упираясь ногами в дверь туалета. В самом деле, она была даже меньше номера в средней руки гостинице.
Я почти не убирался, и очень быстро все покрылось пылью, несмотря на то, что вещей практически не было, а сам я приходил только ночевать и иногда провести время в выходные. Каждое утро мне приходилось протирать тряпкой угол кухонного стола, чтобы позавтракать. За этим углом я пил растворимый кофе, ел йогурт или бутерброд. Это было единственное чистое место в квартире. И все-таки я успел к ней привыкнуть. Я казался себе таким же, как эта квартира: я тоже весь покрылся коростой, защищающей меня от внешнего мира. Чистым оставалось лишь то место в душе, где хранились воспоминания. Почти как угол кухонного стола.
На работу я ездил через всю Москву до метро «Домодедовская». Это было ужасное место. Вокруг стояли одинаковые серые девятиэтажки. И хотя район был зеленым, своим существованием они убивали окружающее пространство. Людей на улицах было мало, здесь в основном ночевали, не работали. Утром, когда я приезжал в сортировочную, они успевали отвалить в офисы, а вечером, когда я уходил, уже сидели перед телевизором. Поздним вечером, когда я шел от работы к метро, в девятиэтажках зажигались окна. Если очень постараться, можно было бы сложить из них слово «депрессия».
Моя работа состояла в том, чтобы сортировать коробки с посылками. Каждые десять минут лента транспортера привозила пятнадцать коробок, которые я осматривал на предмет внешних дефектов и раскладывал по клеткам, соответствующим улицам нашего района. Иногда коробок было меньше, иногда больше. Мой рекорд был 830 коробок за смену. Сначала было тяжело, но потом я привык. Коробки были легкие. Быстро раскладывать их по клеткам я научился механически, все-таки высшее образование и десять лет офисной карьеры. Работа сортировщика была гораздо тяжелее физически и несравнимо легче морально. Здесь все было честно: коробки складывали минуты в часы, а часы в дни. Здесь не нужно было писать отчеты и ходить на совещания. В общем, тут было совсем не плохо. Мне выдали купоны в столовую. По средам там давали бефстроганов, а по четвергам котлеты из судака. За купоны с меня вычитали восемьсот рублей в месяц. Котлеты были довольно вкусные.
Через две недели я знал индексы районов Москвы наизусть и научился перебрасывать коробки в клетки в два раза быстрее. Это было нетрудно. В коротких перерывах между порциями коробок я читал газеты или книги. Вначале вечерами у меня болела спина, потом я перестал замечать и это. Мой рабочий день продолжался десять часов, и зарабатывал я пятнадцать тысяч рублей. Неплохо на сегодняшний день.
Кроме меня в смене работало еще четверо, мужики за сорок. Все они были ветеранами почтовой службы. Со мной они почти не общались. Вся наша коммуникация сводилась к утреннему приветствию и вечернему прощанию. На большее коллег не хватало. Даже в столовой я сидел один.
Их систему воровства и имитации исполнения обязанностей я просчитал недели за две. Она была проста, как и все гениальное. Главным в ней был контроль над упаковкой поврежденных посылок. На этом месте работали поочередно, один день в неделю. Дело было даже не в том, что эта работа легче и тебе не нужно целую смену перетаскивать коробки, а в том, что во время «упаковки поврежденных посылок» их содержимое можно было как-то менять. В этом и был «центр прибыли» моей бригады. Неудивительно, что за три первых недели я, по решению бригадира, провел на месте упаковщика всего два дня.
Второй опорной точкой были клиентские запросы. Несколько раз в неделю к нам обращались страждущие граждане в поисках пропавших посылок. Каждую пятницу происходила одна и та же процедура: граждане приходили к бригадиру со служебными записками, подписанными начальником отделения, из коих следовало, что бригадир обязан оказать им немедленную помощь в розыске пропавших вещей. Как правило, бригадир разводил руками, ссылаясь на загруженность, нехватку рабочих рук и тотальное разгильдяйство почтовой службы. Затем следовала его коронная фраза: «А вы/вам посылку-то вааще отправляли, нах?». Реакцией отправителя/получателя всегда было негодование, после чего ему снова рассказывалась история про нехватку рабочих рук: «завалы почтовые разбирать, нах», «кого же я, нах, в пятницу заставлю, нах, вашу пропажу искать, нам за это не доплачивают». Нах…
Учитывая, что встречи с клиентами происходили всегда за тридцать минут до окончания рабочего дня, аргументы бригадира действовали безотказно. Граждане скрашивали его тоскливое одиночество парой-тройкой купюр и приходили за пропажей в понедельник. Стоит ли говорить, что «пропажи», некоторое время назад уложенные заботливыми руками сортировщиков под лентой конвейера в ровные ряды, терпеливо ожидали своих владельцев, не успевших сообразить, как работает отечественная система «lost&amp;found, нах».
Нашего бригадира звали Анатолий Иванович Бульба. Ему было пятьдесят семь. На его лице с плебейскими чертами сияли не по возрасту живые и любознательные глаза цвета разбавленного чая. Подписав мое заявление о приеме на работу, он поднял лист бумаги, посмотрел через него на свет, пожевал губами и сказал что-то вроде: «А работа у нас нормальная. Нормальная у нас тут работа. Не хуже, чем везде».
Он ходил на эту нормальную работу в белых кроссовках, черных джинсах и вылинявшем зеленом пиджаке, на лацкане которого блестел значок «Ветеран почтовой службы России». Под пиджак он обычно надевал водолазку цвета мокрого асфальта. Его любимыми присказками были: «убиться веником» и «устали кони, как весь пиздец». В остальном он говорил на нормальном русском языке, используя «нах» в качестве связующего междометия.
Другие члены бригады были похожи на него как внебрачные сыновья и старались держаться, одеваться и изъясняться, копируя манеру начальника. Это был очень дружный коллектив, почти такой же дружный, как и тот, в котором я проработал два года.
Довольно скоро коллеги начали пристально присматриваться ко мне, а в курилке пытались заводить неспешные разговоры, выясняя мое прошлое и настоящее. Похоже, что мое будущее у них вопросов не вызывало. Мне устроили пару проверок при упаковке поврежденных посылок, несколько раз у меня мифическим образом пропадали из корзин самые крупные почтовые отправления. Иногда заклинивала лента транспортера. Я очень хорошо знал, чем все это закончится. Иного сценария в трудовом коллективе быть не может. А еще раз проходить через процедуру «освоения на новом рабочем месте» не хотелось. Это было утомительно и неинтересно.
На первой же пьянке, на которую они меня позвали, я не стал дожидаться, пока Иваныч откашляется, высморкается и многозначительно станет держать речь «за коллектив». С ходу взяв инициативу в свои руки, я сообщил, что на почту направлен работать временно своим отцом, начальником налоговой инспекции, в качестве наказания за участие в мартовских беспорядках, пьянство и беспорядочные половые связи. Поскольку проверить сей факт возможным не представлялось, мужики переглянулись и уважительно со мной чокнулись.
На следующей неделе я снова оказался на месте упаковщика. Чтобы не выпадать из коллектива, я украл из четырех посылок вязаные шерстяные носки, электронный будильник, брелок в виде Эйфелевой башни и четыре упаковки презервативов. Брелок я выкинул в помойку на проходной, презервативы и будильник подарил Иванычу, а шерстяные носки оставил себе. Топили в общежитии нерегулярно.
Еще через два дня я сорок минут заменял в беседах с клиентами вызванного «на ковер» бригадира. Я поднял ставки взяток за розыск посылок более чем в два раза. Вернувшийся от начальства Иваныч наградил меня пятьюстами рублями и увесистой фразой: «Складно пиздишь». Больше в круговой поруке я не участвовал.
В конце месяца мне выдали «премию», которую я истратил на покупку пиджака, выловленного в корзине стокового гипермаркета, китайского CD-проигрывателя с треснутым дисплеем, и поцарапанного диска «Greatest Hits» неизвестного мне английского или американского певца. Пиджак был пошит из твида и имел окрас как у каурой лошади. Но главным его достоинством были костяные пуговицы. Я так и не смог понять, почему его уценили, такой он был красивый. Я радовался этой покупке ровно пятьдесят одну минуту – время переезда от станции метро «Домодедовская» до станции «Водный стадион». Проигрыватель работал безотказно, даже позволял себе изредка мигать дисплеем по утрам. Самое большое удовольствие я получил от прослушивания диска «Greatest Hits». Особенно я полюбил песню «Every day is like Sunday», которая, судя по вкладке с текстом, была написана специально для меня. Маленький человек в маленьком городе, проводящий свои унылые деньки в одиночестве. Там были очень точные строки:

In the seaside town
…that they forgot to bomb
Come, come, come – nuclear bomb.
Every day is like Sunday,
Every day is silent and grey.

Это вызывало во мне стойкие ассоциации с обезличенными рядами серых коробок у метро «Домодедовская». Райончик был так же отвратителен, как тот seaside town из песни, forgot to bomb. Вот только моря не было. Лишь уродливые, подернутые грязевой ряской лужи на мостовой…
У меня было очень мало вещей. Две форменных спецовки, пиджак, спортивный костюм, пара джинсов, зимняя куртка и костюм, родом из прежней жизни. В выходные я надевал пиджак с джинсами и черной футболкой, если ходил в кино. В остальное же время щеголял в украденной из посылки белой футболке с надписью «Korloff Racing Team». Что такое «Korloff» я не знал. Судя по слову «рейсинг», должно быть, марка спортивной машины.
Я ненавидел свою квартиру, мне постоянно хотелось из нее уйти. Время с десяти вечера до полуночи было самым тяжелым. Ты абсолютно один. Тебя не приглашают в гости, а тебе самому пригласить некого. Твой мобильный телефон, прежде неугомонный, молчит сутками. Я был бы рад висеть ночами в интернете или смотреть все телепрограммы подряд, но у меня не было ни компьютера, ни телевизора. Иногда за окнами слышался шум машин, но в квартире была тишина, будто ватой все обернули. Единственный предмет, издававший здесь звуки, – это закипающий чайник. Видимо поэтому я стал пить так много чая. Самое страшное в том, что ты знаешь: нет ни одного близкого человека, который думает о тебе в эту минуту. Ни одного близкого человека.
Я стал прислушиваться к стенам или смотреть в окно, стремясь уловить звуки чужой жизни. Понять, что в темноте меня окружает другое жилье, другие люди. Одиночество заставляет вжиматься в кровать, зарываться в подушки, укрываться с головой одеялом, потому что дальше будет только хуже. Все чаще я думал о том, что жить мне, в общем-то, незачем.
Все свободное время я проводил в поисках Ани. Дверь ее прежней квартиры мне открыл какой-то взлохмаченный клерк, подозрительно глядевший на меня сверху вниз. Прежде чем из глубины коридора донесся требовательный женский голос, клерк успел сообщить, что «никакой Ани тут нет», и они с женой проживают здесь уже лет сто, «примерно с марта».
Я шатался по скверам, в которых мы гуляли, сидел часами в наших любимых кафе, проводил ночи в клубах, где прежде тусовались ее знакомые, подолгу висел в интернете, прочесывая блоги, форумы, гостевые книги и поисковые системы. В ответ на введенные имя и фамилию мне сообщалось, что «по моему запросу ничего не найдено».
Но я не отчаивался. У меня даже появился ритуал. Каждое воскресенье, с восьми до половины десятого вечера я бродил по нашему любимому музыкальному магазину. Я ничего не покупал, но каждый раз ко мне подходили продавцы, предлагая свою помощь. Они стали узнавать меня в лицо. Мы здоровались как старые приятели, но я все равно ничего не покупал. Через некоторое время приветливость на их лицах сменилась подозрительностью. Но я не обращал на это никакого внимания. Я продолжал ходить сюда каждое воскресенье, но она так ни разу и не появилась.

Every day is like Sunday,
Every day is silent and grey.

Еще я пытался найти своих бывших коллег по работе или соратников по форуму Фронта. Телефоны не отвечали, а интернет-страницы, на которых содержались их ники, оказались удаленными. За месяц я исходил почти весь город. Я прошел пешком, вероятно, больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Возвращение домой каждый раз давалось мне все труднее. Одиночество пустых стен постепенно убивало меня. Я приходил далеко за полночь, валился спать, иногда не раздеваясь, чтобы ранним утром как можно скорее покинуть эту лишенную признаков жизни, пропитанную холодным табачным дымом квартиру. Несмотря на то что все общественные места были для меня теперь абсолютно чужими, там все-таки были люди. И там было гораздо теплее, чем в моей каморке.
Парки, улицы, переулки, супермаркеты, магазины одежды, аптеки, кинотеатры, интернет-кафе, вестибюли больших офисов, клубы, рестораны – сотни тысяч людей. Странно, но ни в одном из этих мест я не встретил никого из своей прежней жизни. Согласно теории вероятности, я мог бы повстречаться хотя бы с водителем из прежнего офиса или с соседом по подъезду. Никого. Ни одного человека.
Я не узнавал Москвы. Словно город подвергли тщательной антивирусной проверке, а потом перезагрузили. Я сам себе казался поисковым роботом, круглосуточно серфящим по сети. То ли робот был какой-то бестолковый, то ли запрос сформулирован неверно. У меня все время выходило одно и то же:

404 Page Not Found
404 People Not Found
404 City Not Found

Однажды я приехал к своему бывшему дому. Было около одиннадцати часов субботнего вечера. Я побродил вокруг, посмотрел на окна своей бывшей квартиры, в которых горел свет. «Интересно, – подумалось мне тогда, – висит ли еще на кухне тот постер из ”ИКЕА”? С парусником. Или она его выбросила?
Постояв еще немного, дожидаясь, не мелькнет ли Светкин силуэт на фоне горящего окна, я прошел через парк, вышел на набережную и по давней привычке посидел у реки. В душе у меня ничего не шелохнулось. Ничего такого, что можно было бы назвать тоской по дому, из которого меня вышвырнули и который никогда и не был моим.
Москва-река была все такой же неподвижной. Тут как раз ничего не изменилось. Я вспомнил, сколько ночей здесь провел, борясь с бессонницей и тревожными мыслями о будущем. Все оказалось гораздо проще. Я пытался оживить воспоминания, но у меня ничего не получалось. Той жизни больше не было. Она закончилась, и теперь, отсюда, мне казалось, что ее и не существовало…

24

С Нотовым я познакомился, когда у меня сломался мой китайский чайник. Хоть и был он хреновый, он играл в моем жилище роль единственного одушевленного существа. Почему ушлые ребята из «Эль Парадиз», торговавшие коряво собранной в Китае бытовой техникой, выбрали для своей сети испанское название? Неужели для того чтобы заманивать падких на иностранные словечки лоховатых любителей «низких цен», которым потом вдвойне приходится переплачивать? В общем, чайник сломался через две недели, а гарантийный талон я не нашел и даже не смог вспомнить, выдали ли мне его при покупке. Пораскинув мозгами, я решил пойти в соседние гаражи, чтобы в тамошней мастерской, занимающейся мелким ремонтом, попробовать его починить.
У Нотова были собранные сзади в пучок волосы, седая борода и пронзительные, мудрые, как у совы, глаза. Такими бывают в кино морские пираты. Возможно, такие же они и в жизни, но я ни одного не встречал. Пираты, которые мне попадались, специализировались на авторских правах в интернете. Нотов не был моряком, он был владельцем автомастерской и жил тут же, в многокомнатной пристройке, заваленной книгами, картинами, автомобильными деталями и компьютерами. Вместе с ним жил ротвейлер Бутч, обычно спавший в резиновой ванне. Рядом с ванной валялась военная каска, вроде тех, что носили немцы во время войны. Иногда Нотов надевал на ротвейлера каску и фотографировал его, развлекая друзей. Ротвейлеру было все равно. Друзья радовались.
С чайником Нотов меня, конечно же, послал, что не помешало нам впоследствии подружиться. Странно, но никаких точек соприкосновения у нас не было. Никаких общих интересов. Он был старше лет на пятнадцать, из тех, чей жизненный опыт позволяет с одинаковым успехом проводить переговоры с налоговыми инспекторами, не ошибаясь в терминах, и разрешать споры с местными полукриминальными личностями, не путаясь в понятиях. Я не читал и пяти процентов книг, что лежали у него на полках, не разбирался в музыке, которая непрерывно звучала из колонок его магнитолы, и ровным счетом ничего не понимал в автомобилях. Скорее всего, нас свело одиночество. Желание выговориться. Вывернуть душу наизнанку, как это бывает в купе поезда, за выпивкой со случайным попутчиком.
Сначала я просто раз в неделю приходил на чай, потом стал забегать в выходные, посмотреть, как он ковыряется с чьим-то автомобилем или красит детали, разложенные на длинной деревянной лавке. Потом мы начали вместе выпивать, ночи напролет ведя долгие беседы. Говорил в основном Нотов. Он рассказывал о временах, когда жил в Питере и занимался живописью, о том, как начал заниматься мелким бизнесом, потом бизнесом чуть крупнее, а потом и вовсе перебрался в Москву, выстроил автосалон по продажам автомобилей, погоревший в кризисе 1998 года, выстроил еще один, сожранный официальным дистрибутором «Форда» года через три. Переход из художников в бизнесмены был мне непонятен, но, судя по его здоровенным кулакам со сбитыми костяшками, этот период его жизни представлялся слушателю неинтересным.
Он объездил всю Европу, Америку и Китай. Он говорил о странах, которых я никогда не видел, и о жизни, которой я никогда не узнаю, а я валялся на кушетке, внимая его неторопливым рассказам.
Изредка я вещал о своем офисном прошлом, интригах, борьбе за выдуманный нами социальный статус, о попытке семейной жизни, о мелких любовных интрижках. В ответ на каждую такую новеллу Нотов немедленно извлекал из сундука своей памяти аналогичную историю. Каждый раз оказывалось, что мир ничуть не изменился. Люди копошились и расталкивали друг друга локтями, взбираясь на утопическую гору состоятельности десять, двадцать и тридцать лет назад. Менялась лишь внешняя атрибутика состоятельности, люди оставались прежними. Мелкими подлецами, расчетливыми ублюдками, циничными тварями и бюргерской массой.
– Это Система, старик, – каждый раз завершал свой рассказ Нотов. – Она меняет название, но не меняет сути. Люди стадные животные. Они не могут позволить себе остаться неорганизованными. Их стойла опустеют, а в корытах заплесневеет еда.
Нотов был тем, кого называют мудрецами. Возможно, это пришло к нему с возрастом, возможно, в силу давней привычки непрерывно курить траву. Кто знает? Правда, мне казалось, что трава уже давно не производит на его организм никакого эффекта.
Иногда в выходные мы покупали мясо и делали шашлык, запивали его дешевым красным вином, а потом курили и вновь ныряли в разговоры. Впервые за все эти годы я почувствовал себя дома. После ежедневных поисков Ани я все чаще возвращался сюда, пока наконец не перебрался насовсем. Нотов выделил мне дальнюю комнату, на полу которой лежал высокий матрас, а в потолке было прорезано окно вроде тех, что делают в крышах загородных домов. По утрам, прежде чем встать с постели, я подолгу глядел в окно на небо. Иногда на него садилась какая-нибудь птица и начинала по-хозяйски расхаживать, оставляя на стекле следы своих мокрых красных лап. Я кидался в нее скомканными бумажками, но как правило птица никак не реагировала на эту мнимую опасность.
Свою квартиру я пересдал изящной тридцатилетней девушке с огромными синими глазами. У нее была добрая улыбка и изможденное лицо. Ее муж работал в ремонтной бригаде на железнодорожном вокзале. Работа ответственная, говорила она про мужа, что не мешало ему пить, как свинье. У них был шестилетний кареглазый мальчик. Как они жили втроем в моем «домике Тыквы», ума не приложу. Иногда она угощала меня котлетами, которые готовила сама. Она всегда была очень опрятная и какая-то свежая. Каждое утро мы встречались по дороге к метро. Она работала на «Савеловской», медсестрой в больнице. Зарплата так себе, не разгуляешься. Я сдавал ей квартиру за те же семь тысяч рублей. Девушку звали Оксана. Она была классическая русская домохозяйка, ничем не примечательная. Позднее она рассказала мне, что по выходным снимается в порнофильмах. Ребенок часто болел, ей нечем было платить за врачей и лекарства.
Я купил себе белый плед, связанный крупными косами, подобно тому, как вяжут свитера, и каждый вечер кутался в него, слушая Нотовские байки. Я так сжился с этим пледом, что готов был ходить в нем на работу. Не считая носков, он был единственной по-настоящему теплой вещью в моем гардеробе…

Как-то я взял отгул. Не потому, что мне что-то было нужно, а потому, что неотгуленные дни у нас не оплачивались. Кажется, это была среда. Полдня я бесцельно шатался по городу, а к вечеру приехал в гараж. Нотов копошился во дворе с очередной тачкой, а я завалился на продавленный диван, откупорил бутылку дешевого виски и стал слушать Нотовскую музыку, к которой прикипел душой за последнее время. Джими Хендрикс, Боб Марли, «Doors». Не знаю, как долго это продолжалось. Телевизор работал с выключенным звуком, транслируя какие-то сюрреалистические мультфильмы. Я думал о том, что все эти музыканты стали моими героями. Я полюбил эту музыку, будто сам жил в то время. Темнело. В полуоткрытую дверь заползла промозглая ночная весна. Я поставил диск «Nirvana» – «Unplugged», вернулся на диван и стал думать о том, что все мои герои мертвы, но я не нахожу в этом ничего странного. В этот момент с улицы вернулся Нотов. Запер дверь, снял промасленную куртку цвета хаки и, улыбнувшись, спросил:
– Ну, ты наливаешь или как?
Мы крепко выпили в тот вечер, и я рассказал ему про бунт. Я говорил долго, глядя прямо перед собой. Оказалось, что мне даже не нужна аудитория. Просто говорить, впервые рассказать то, что видел собственными глазами, то, что почти вытравил у себя из памяти, пряча от следователей ОСБ, и коллег почтарей, и случайных прохожих. Я рассказывал про общий сбор, и про танцующие толпы на улицах, про чертов раскол и последнюю ночь в том борделе. Про Загорецкого и революцию. Про оружие, которое так и не появилось, про солдат, для устрашения бьющих дубинками в щиты. Про охранников в масках и разгромленный офис. А еще про тюрьму, про слепящий свет и всхлипывающего бухгалтера. Про глаза Володи и смех следователей. Нотов за все это время не проронил ни слова. Он сидел за столом и вертел в узловатых пальцах свернутый из папиросной бумаги косяк, постукивая им о столешницу или поправляя края.
– Знаешь, как пахнут горящие деревянные дома? – зачем-то спросил я Нотова.
– Они пахнут гарью. А еще смолой. И чужим страхом, – кивнул он. – Это запах паники. Вставай.
Мы вышли на улицу и прошли в один из трех Нотовских гаражей, где стояла зачехленная машина. Это был старый советский автомобиль. «Семерка», вроде тех, на которых «бомбят». Нотов открыл багажник, и я увидел железный ящик с какими-то индикаторами и проводами.
– Это что? – непонимающе уставился я. Нотов залез в салон и включил магнитолу:
– «Мы свое призванье не забудем», – зазвучали из колонок знакомые позывные. Нотов достал из бардачка маленький черный микрофон на гибком проводе, поднес его к губам и тихо сказал: – Добрый вечер, страна. В эфире «Радио Гутен Таг». Не всегда хорошие новости.
– Это ты?! – Я сел на пол, и в голове закружились воспоминания тех дней. Последний эфир «Гутен Таг» в ту ночь в клубе. – «На город движутся армейские грузовики. Вы проиграли, ребята! Не подставляйте ваших людей. Оружие нужно было брать в руки с первого дня. Или вообще не выходить на улицы. Система не ведет переговоров». Так, кажется, ты сказал?
Мы вернулись в комнату. Я лег на диван и запрокинул голову, выпуская под потолок струи серовато-зеленого дыма:
– Нотов, скажи, у нас были шансы?
– Шансы? – Он на секунду задумался. – Не больше, чем у улитки в десяти метрах от катка. Одна надежда, что каток ржавый, советский, и не доедет до улитки. Но картель не каток. Он доехал. Он не мог не доехать.
– Но нас же было много, Нотов! Очень много. Больше миллиона в крупных городах, понимаешь? – Я глубоко затянулся и начал рыскать глазами по столу в поисках воды.
– Проблема не в количестве, старик, а в качестве! – Нотов хитро прищурился. – У вас не было идеи.
– Ты как Загорецкий. – Я сделал пару глотков из пластиковой бутылки. – Он, кстати, тоже курил.
– Молодец! – рассмеялся Нотов.
– Загорецкий говорил о лидерах, об оружии и революции.
– Лидеры тут ни при чем. Даже если бы ваш главный, как его?..
– Том.
– …Если бы Том раздал вам оружие, вы бы все равно проиграли. Вас бы разорвали там же, на улицах. – Нотов двумя короткими затяжками добил косяк и ввинтил его в пепельницу. – Вы же не всерьез это делали. Вы думали, что это игра. Вы сами себя победили. Картель – это вы.
– Меня забирает, что ли? – Я потер переносицу. – Странно ты говоришь. Никто не играл.
– Ничего странного. Помнишь, я говорил про Систему? – Он свинтил пробку с новой бутылки. – Она в нас с самого рождения. Мы знаем, что все устройство логично, а следовательно, справедливо. В школе есть преподаватели и директор, в институте декан, на работе начальник и генеральный директор.
– Тоже мне, новости! – Я усмехнулся. – Так устроено любое государство.
– Какими бы козлами ни были все эти люди, они важные узлы Системы. И даже зная, что они козлы, мы считаем, что Система, в общем, правильная, просто отдельные люди в ней уроды.
Бутч хрипло зарычал, как бы акцентируя внимание на этих словах хозяина.
– Кошка, наверное, – бросил Нотов.
– Логично, – я протянул свой стакан, который немедленно наполнился.
– А признавая правильность общественного устройства, ты признаешь также, что являешься винтиком. Сам не сознавая этого подписываешь пожизненный контракт. – Нотов залпом опрокинул стакан и вытер губы тыльной стороной ладони. – А у винтика какие мысли?
– Никаких, – тупо мотнул головой я.
– Ну что ты! Винтик тоже существо думающее. Если его смазали, он думает, что все хорошо. Если сильно или криво закрутили, начинает сопротивляться. А если еще и смазать при этом забыли, – протестует. А еще у винтика есть соседи. Болтики, скобы и прочие шурупы, которые его со всех сторон давят. – Собака снова зарычала. – Бутч! Прекрати! Так вот… есть винтики, которым хочется, чтобы их просто смазали, есть те, кто хочет стать болтиком или даже скобой. Перепрыгнуть на другой уровень конструкции или сменить соседей по дыркам.
– Есть и такие. – У меня перед глазами почему-то нарисовался Нестеров.
– Но ни один болтик не собирается выпрыгнуть из гнезда. Сорваться с резьбы и выскочить. Он даже не представляет себе, что есть еще что-то, кроме конструкции, в которую ввинчен. Конструкция хорошая, просто его неправильно завинтили. А если сменить дырку, все и наладится. Этажом выше и масла больше, и отвертка не такая тугая.
– А без винтиков никак нельзя объяснить?
– Легко! – Нотов засмеялся. – Девяносто процентов людей пишут заявление об уходе не потому, что на самом деле хотят уйти, а в надежде, что им тут же зарплату прибавят. Статистика. Так же и вы вышли на улицу в надежде, что вам тут прибавят, там не сократят, а рабочее время уменьшат. То есть вы, по сути, соглашались с тем, что корпорации – нормальное явление. И их правила – нормальные правила. Просто можно было бы им правила немного смягчить.
– Так оно и было, – кивнул я.
– Вы вышли торговаться с Системой, играя в революцию. А с врагом не торгуются, его ненавидят и убивают. Но картель вам не враг – он ваш работодатель. Вы признаете его своей  Системой.
– Погоди, Нотов, но это же правильно! Картель ведь не захватчик, – я налил себе еще, – не напавшее на нас государство. Это обычные корпорации, только и всего.
– Они уже давно не обычные, – Нотов встал и открыл окно, – они уже давно не обычные. Банальный пример – доходы пятерки самых больших корпораций больше бюджета Африки. В Африке сколько государств?
– Не знаю.
– Много, Саша, много. Когда ты разговариваешь наравне с государством, ты можешь диктовать условия. Когда ты больше, чем оно, тебе остается только самому стать государством.
– Но мы не граждане корпораций, – неуверенно сказал я.
– Вот именно. Государство обязуется вас защищать по конституции. А корпорации обязуются только платить зарплату.
– Ты хочешь сказать, что…
– Я хочу сказать, что все это произошло с нашего согласия. Когда в мире в первую очередь важна надпись на твоей визитке, это значит, что паспорта больше не играют роли. Только вспомогательное средство контроля. Как кредитка. Вы граждане корпораций, ты уж извини. Винтики. И Система знает, что вы ощущаете себя винтиками. И бьет вас молотками, чтобы глубже входили. Масло тратить – дорого. Можно еще на уровень выше ввинтить, но опять же молотком добить, для верности.
– Мы же пытались вывинтиться, – проговорил я скорее для самого себя.
– Нет, дорогой мой! Вы пытались покомфортнее ввинтиться. «Миллионы на улицах». Миллионы погнутых винтиков. Вас просто взяли и выбросили, заменив другими.
– Работниками из Нечерноземья, – вспомнил я слова рекрутера. – Нотов, мне страшно…
– Перекурил, что ли? – озабоченно спросил он.
– Я был одним из них. Я думал, что это нормально.  Это жизнь так устроена. В ней нужно делать карьеру, стремиться стать «нормальным человеком». Ты представляешь, что будет, если объяснить это каждому балбесу? – Я потянулся за сигаретой, достал ее из пачки и замер. – Они умрут, если узнают, что верхний этаж здания, на который они стремятся забраться, является всего-навсего нижним ярусом другого здания. А все сооружение – огромная куча навоза, отличающаяся степенью проникновения в нее свежего воздуха. Света не видит никто.
На экране телевизора тем временем показывали видео, в котором люди сидели за большим офисным столом и обсуждали план разделки свиных туш. Графики, числа, диаграммы, туши, туши, туши…
– Это человеческая природа. Люди не родились менеджерами компаний, они сами придумали эту Систему. В ней теперь можно существовать только тремя способами. – Нотов говорил ледяным тоном, словно обращаясь не ко мне: – Возглавить ее, стать ее частью, либо просто сбежать.
В телевизоре началась настоящая содомия. Свиньи, одетые в офисные костюмы, сношались меж собой, резали друг друга на ломти и падали на конвейер, который превращался в презентацию, транслирующуюся на экране другой переговорной. Там тоже был стол, за которым сидели люди. Эти пока не превратились в свиней.
– Куда, Нотов?! – вскрикнул я, вскакивая с дивана чтобы выключить телевизор.
– А чего ты орешь-то? – удивленно посмотрел он на меня. – Ты уже не в ней. Тебя выбросили. Главное теперь не найти себе новую стенку, в которую можно ввинтиться.
– А куда бежать?
– Смешно, но места есть! Ты, кстати, знаешь, что настоящая делюга разворачивается не здесь? То, что вы делали на улицах, просто дискотека. В Казани идет война, слышал об этом?
– Нет. – У меня похолодели пальцы. Наверное, я действительно переусердствовал.
– Об этом нигде не говорят, но после того как во время вашего бунта картель решил накручивать против менеджеров народ, в некоторых регионах СМИ переусердствовали. «Дубина народной войны». Учил в школе? – Нотов начал сворачивать очередной косяк. – Это не посиделки клерков на улицах. У народа все просто. Говорите, менеджеры виноваты в кризисе? А где эти менеджеры работают? В офисах, суки, сидят? А что же эти офисы позволили им такие бабки получать, да еще и кризис делать, а? Ну, тут кто-то вовремя подсуетился с оружием, и понеслось.
– Революция? – тихо спросил я.
– Пока нет, но близко. Они же к государству претензий не имеют. Только «к офисам и менеджерам». Я бы сам туда поехал, да паранойя не дает. Везде подставу чувствую.
– А может, не подстава? – Я зевнул. Меня немного знобило от разговора и клонило в сон от выпитого.
– В любом случае там интересно. Говорят, уже комиссариаты образовывают. Милиция и находившиеся в регионе войска перешли на сторону повстанцев. Регион пока только оцепили, отрезав от внешнего мира.
– Вот бы рвануть туда! – Я закрыл глаза.
– Рвани, – услышал я откуда-то издалека. – Компания нужна? Повоевать хочешь? Вомбат, батяня. Батяня, вомбат…
– …Слушай, Нотов, – говорю я после долгого раздумья. – А ты можешь человека в Москве найти?
– Много денег должен? – отвечает он, выдержав еще более долгую паузу.
– Вообще не должен… я… я девушку потерял.
Молчание. Наконец он говорит совершенно заспанным голосом:
– Завтра найдем… то есть поговорим.
Мне послышалось, или он действительно сказал «найдем»?

25

Несколько дней спустя я, как обычно, тупо носил коробки, забирая их с ленты транспортера и раскладывая по клеткам. В цехе царила тишина – мои коллеги страдали не то похмельем, не то весенним авитаминозом. Поначалу я не обратил никакого внимания на ту посылку. Яркий логотип продуктовой компании, фирменные цвета. Стандартная коробка, в каких обычно приходят рекламные буклеты, стикеры и прочая шняга, используемая для привлечения внимания покупателей. Минут через двадцать на ленту плюхнулась еще одна, такая же. Я посмотрел на адрес и почему-то никак не мог сообразить, в какую клетку ее класть. Еще раз посмотрел надпись – и тут меня будто хлестнуло по глазам. В графе «отправитель» значилось: «Сеть супермаркетов “Молл 3000”». Адрес. И ниже, черным маркером, неряшливым почерком приписка – «ответственное лицо отправителя»: Свиридова Анна, контактный телефон…
…Я в беспамятстве добежал до метро, скатился по эскалатору, чуть не сбив кого-то с ног, ворвался в вагон, раздвинув двери локтями, будто этот поезд был последним. Мне нужно было доехать до «Молодежной» – одна пересадка, чуть меньше часа. За всю дорогу я так и не присел. Стоял перед дверьми с полустертой надписью «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ» и смотрел в темноту туннеля. Как в детстве – тогда мне казалось, так быстрее доедешь. На «Театральной» пулей пронесся по переходу на станцию «Площадь Революции», там опять поезд, предпоследний вагон. Я стоял и считал остановки: «Курская», «Арбатская», «Смоленская», «Киевская», «Парк Победы» …«Молодежная». Теперь быстро по лестнице наверх. С непривычки заболели ноги. Я взмок с головы до пят, то ли от усталости, то ли от нервов. Последняя ступенька, турникет, стеклянные двери, улица. «От метро до “Мола” – остановок семь на “маршрутке”, – подсказывает мне бабушка на остановке. – Минут двадцать». Ловлю потрепанную «Дэу», за рулем мужик предпенсионного возраста с настороженными глазами. Объявляет прайс – я не торгуюсь. Едем. Попадаем в небольшое затруднение при выезде на основную улицу, объезжаем раскорячившийся автобус, делаем поворот на светофоре, снова пробка. «Я очень тороплюсь!» Петляем какими-то помойками, проезжими дворами, мужик матерится, лавируя между припаркованными кое-как машинами. У меня начинает стучать в висках. Наконец снова выезжаем на магистраль. На горизонте появляется большая белая «коробка». «Молл»? Мужик кивает. Метров за восемьсот снова встаем. Я начинаю ерзать по сиденью. «Да не волнуйся ты так! – бросает водила. – Минуть через десять приедем». И, открыв окно, закуривает. В его распоряжении все время этой жизни. У меня больше ни минуты. Бросаю деньги на «торпеду» и выскакиваю на улицу. Бегу по тротуару, то и дело вскидывая глаза на «коробку». Между мной и коробкой метров триста, полоса препятствий, поросшая чахлыми кустами и редкими деревьями. Некое подобие сквера. Я пробегаю по скверу, как бегут все опаздывающие на свидание. Хотя как можно опоздать туда, где тебя не ждут? Ускоряюсь…

– Вы по какому вопросу? – насторожился администратор торгового зала, мужчина лет сорока пяти, похожий на состоятельного крота из мультфильма «Дюймовочка». Тот же принюхивающийся нос, бочкообразное тело, очки в тонкой, почти незаметной оправе.
– Я с почты. По посылке вашей есть вопросы, – глядя мимо, объяснил я цель своего визита. – Свиридова указана как контактное лицо.
Администратор кивнул и сообщил, что Анну Свиридову можно найти в отделе информации для покупателей, за стойкой «Новые продукты». В дальнем левом углу гипермаркета.
И я пошел мимо нескончаемых полок с макаронами, соками, баранками в прозрачных полиэтиленовых пакетах, мимо баррикад из баллонов с водой, батарей бутылок. Вынырнув где-то на уровне «Мясных деликатесов», я понял, что иду не туда. В висках стучит все сильнее. Поворот налево: шампуни и средства для волос, потом направо: бытовая химия. И вокруг – рекламные стойки с огромными слоганами, кричащие яркими красками картонные фигуры, жидкокристаллические экраны со сменяющими друг друга видеороликами, на которых ослепительные улыбки, кислотно-щелочной баланс, никогда не писающиеся дети, гигантские батоны сервелата. На каждом перекрестке, образованном стеллажами, – девочки в фирменных платьях, визгливо сообщающие: «Сегодня у нас дегустация!» И мне становится плохо. Мне кажется, все это специально подстроено для того, чтобы я не дошел до гребаной стойки «Новые продукты». Меня сбивают с пути, уводят лабиринтами полок, нарочно запутывают. И каждые пять секунд раздается оглушающий ритм и бравурный голос сообщает, что акция «Удар по ценам» уже началась…
Я продираюсь через весь этот потребительский ад и метрах в десяти вижу прозрачную стойку, за которой сидят три девушки. Замедляю шаг. Всматриваюсь. Не могу поверить, слишком похожа. Подхожу ближе. Я чувствую, как внутри все замирает и поджимается к точке солнечного сплетения. Я прикрываю на секунду глаза, чтобы взять себя в руки, и делаю шаг.
– Я тебя нашел, – говорю я одними губами.
Аня вскидывает на меня глаза, ее зрачки моментально сужаются, руки начинают механически передвигать по столу бумаги, карандаши, комкать желтые листочки Post-it, наконец она отвечает, так же тихо, но уже опустив голову:
– Зачем?
– Потому что я люблю тебя. – Мой голос дрожит, ладони потеют, и отчаянно хочется опереться о стойку.
– Я не могу. – Аня смотрит по сторонам, на своих коллег, увлеченных беседой. – Я не могу… у нас не получится сейчас поговорить.
– Давай уйдем отсюда! – Я тянусь к ней, но она отдергивает руку. – Выйдем на улицу, в кафе, в парк, куда угодно.
– Через сорок минут у меня технический перерыв. – Она смотрит на меня в упор. – На втором этаже в кафе. У меня будет полчаса.
– В… кафе? – Мне становится плохо. Я еле удерживаю себя от того, чтобы взять ее за руку, вытащить из-за стойки и увести. – Сорок минут?!
Она молча кивает.
Я смотрю на нее в надежде, что она говорит всю эту ерунду для отвода глаз, чтобы не слышали коллеги и прочее, но вдруг начинаю что-то понимать. Мне остается только развернуться и на ватных ногах поплестись прочь, к выходу, чтобы провести следующие сорок минут на лавочке в парке, прикуривая одну от другой и пытаясь прогнать назойливую мысль о том, что она не придет. Не придет. Убежит с работы, может, уже убежала. Она не хочет меня видеть.
Но чудо происходит. Ровно через сорок минут она подходит к столику, за который я переместился с лавочки. Отказывается от кофе, ограничившись водой, которую пьет маленькими глотками, внимательно изучая меня. И мне неловко от этого взгляда, я пытаюсь понять, что во мне так изменилось или что так изменилось в ней. Я не понимаю, с чего начать, я все уже сказал там, внизу. По-моему этого достаточно, но, видимо, не для нее и не на этот раз. У меня пересохло во рту, но я все же нахожу в себе силы разлепить губы и сказать:
– Что-то не так?
– Зачем ты пришел?
– А здесь можно курить? – не нахожу я более глупого вопроса.
– Можно, – ответила она, отвернувшись. – Тебе идет борода.
– Это еще с «Фильтра».
– Откуда? – Аня непонимающе прищурилась.
– «Блок-фильтр», что-то среднее между КПЗ и корпоративной тюрьмой. Туда сажали всех участников забастовки.
– Ты долго там был?
– Сорок пять дней. Сорок пять дней без тебя.
– А твой друг?
– Загорецкий? Не знаю. Какое это имеет значение?
– Как ты? Вас же, я слышала, никуда не принимают?
– На почте работаю. Что-то среднее между грузчиком и упаковщиком. Я сегодня утром увидел коробку с твоим адресом, представляешь? Совершенно случайно… после всех этих месяцев… Я пришел за тобой, Аня! – Я потянулся через стол и взял ее за руку, в этот раз она не вырывалась. – Я искал тебя все это время. Я ходил по улицам, бывал в наших любимых местах, в твоей старой квартире. Тебя нигде не было… нигде не было…
– Зачем, Саша? Зачем, зачем это все… теперь? – тихо проговорила она. – В ту ночь меня не надо было искать, ты помнишь?
Я кивнул.
– Я хотела увести тебя оттуда. Я говорила тебе, что все это никому не нужно, вы никому ничего не докажете. Я хотела быть с тобой, но ты… ты наговорил мне такого… Я…
– Я не мог иначе, – выдохнул я, чувствуя, как по щеке катятся слезы. – Я не мог их предать, пойми!
– А меня? – Она вырвала руку. – Меня мог?
– Я не предавал тебя…
– Я все слышала, случайно… Я поняла, что ты ничего для себя не решил, что мне нечего ждать… Но когда вас разогнали… Я все-таки искала тебя… в больницах, отделениях милиции…
– Информацию о тех, кто сидит в «Фильтрах», закрывают. Ни встреч с родными, ни посылок. Только допросы. Несколько раз в день. Нужно отвечать на одни и те же тупые, убийственные вопросы.
– Я пробовала найти твоих друзей, узнать что-то, но тебя будто стерли. Вас всех стерли. – Она подняла на меня блестевшие от слез глаза. Казалось, мы не слышали друг друга. Каждому хотелось говорить лишь о собственной боли. – Я думала, тебя убили. Подсела на транквилизаторы. Но ничего не помогало… ничего… А потом постаралась забыть. – Аня закрыла лицо руками. Молчание продолжалось невероятно долго. Потом она взяла салфетку, промокнула глаза и продолжила, стараясь говорить как можно более спокойно. – Забыть тебя. Пруды, и птиц, и ночную Москву… У меня плохо получалось, но я старалась. Я почти забыла…
– Девочка моя, – я снова взял ее за руку, – этого больше нет. Все закончилось. Понимаешь?
– Понимаю, – она быстро закивала, – понимаю, Саша. Все действительно закончилось. Нас, вчерашних, больше нет. Все изменилось. И я не хочу обратно.
– У тебя кто-то есть? – Она неопределенно пожала плечами. – Я не могу без тебя, понимаешь? Я с ума схожу… думаю о тебе круглыми сутками. У меня ничего нет, кроме тебя. Ни в прошлом, ни в будущем. Давай попробуем! Прямо сейчас. У меня есть отвратительная квартирка в общежитии, но ведь это неважно, правда? Только ты и я, девочка моя. Мы справимся, все будет так, как мы мечтали. Мы родим ребенка. Мы будем жить, чтобы…
– Я не верю. Я уже ни во что не верю, прости. Я знаю только, что однажды утром ты уйдешь, неважно куда: снова выйдешь на улицу или вернешься к жене…
– Зачем ты это говоришь?! – Я в отчаянии всплеснул руками. – Все закончилось. Жены больше нет. Нет никаких революций. Наверное, это было ошибкой, но зачем сейчас все это обсуждать? Помнишь, когда-то ты говорила, что скорее повесишься, чем будешь работать продавщицей в супермаркете? Но теперь ты здесь. И я здесь. Все меняется, понимаешь? Не так, как нам бы хотелось. Но мы можем попробовать…
– Ты уже один раз попробовал, там, на улице…
– Но ведь мы тогда это делали не только ради себя, но и ради тех, кто потом занял наши места, превратившись в бесправных скотов. Мы и правда верили, что может быть лучше…
– Лучше кому, Саша? Тебе? Мне? – Она уже не плакала. Ее тон стал жестким, голос звенел. – Те, кого ты называешь скотом, на самом деле обыкновенные люди. Менее активные, менее умные, и они живут обычной жизнью, ходят на работу, женятся, рожают детей…
– Для чего?! Для чего они все это делают?! Для того чтобы родить и воспитать еще более покорное поколение? Я верю, что можно жить иначе, не участвовать во всем этом, выйти из Системы!
– Иначе… работать на почте, ночами сидеть в интернете, следить за новыми корпоративными законами, возненавидеть всех, чтобы однажды снова выйти на улицу и попытаться отомстить. – Она говорила, словно не обращаясь ко мне, а размышляя вслух. – Нет, я не хочу это слышать! Я устала, Саша. Я больше не хочу.
– Я просто хочу быть с тобой. – Моя рука, державшая сигарету, начала дрожать. Пепел падал на брюки, но я даже не пытался его стряхнуть. Я чувствовал, как у меня начинает кружиться голова. – С тобой. В нашем собственном мире, где нет никаких корпораций и революций, нет чужих правил. Существовать параллельно с ними, не соприкасаясь.
– Но так не бывает. Мир один. И не нужно усложнять. Есть общество, в котором необходимо социализироваться. Уживаться с другими. Это несложно. – Она осеклась, потом медленно встала и взяла со стола зажигалку и сигареты. – Так живут миллионы. Прости, у меня перерыв заканчивается…
– Я… я, может, не так выразился, – я хотел привести ей пример Нотова, но мысли поплыли у меня в голове, все смешалось, и меня хватило лишь на то, чтобы сказать: – я люблю тебя, Аня. Мне ничего не нужно. Никого, кроме тебя. Поедем ко мне? Сейчас. После работы. Сегодня вечером. Завтра утром. Просто поедем.
– Я не поеду. Ты никогда не расстанешься со своими фантазиями. Я не хочу в них жить. Потом снова останется только боль. И страх. Все, Саша, я пошла.
Она развернулась и медленно двинулась в сторону лестницы. Несколько секунд я сидел в оцепенении, потом вскочил, догнал ее, забежал вперед:
– Давай попробуем, Анечка! Я прошу тебя!
– Не сегодня, – она отрицательно покачала головой, – не завтра. Наверное, никогда.
Мой мир рухнул, рассыпался на мелкие осколки, и я не мог их собрать. Не хотел. Не было сил.
– Знаешь, – наконец выдавил я из себя, – у меня в жизни осталась только ты.
Но она не ответила. Она даже не взглянула на меня.
– Мужчина, в этой зоне уже нельзя курить! – задыхаясь от бега, прокашлял возникший ниоткуда тучный охранник. – За эту зону штраф!
– Да пошел ты! В этой зоне уже нельзя жить! – Я бросил сигарету на пол, затушил ногой и побежал вниз по лестнице, на ходу крикнув: – Прощай!
Мне вдогонку неслись сиплые крики охранника. Я спустился на первый этаж и пошел к выходу. В этот момент в огромные окна супермаркета ударило солнце. Но окружающий мир остался пустым и блеклым. Словно этот рекламный ролик доснимали уже на черно-белую пленку…

26

Я взял три дня отгулов, сидел в гаражах, слушал музыку и безостановочно пил. У Иваныча я отпросился, сославшись на то, что отец (начальник налоговой инспекции) приказал ехать на дачу, помочь с мелким ремонтом и все прочее. Иваныч понимающе кивнул, брякнул что-то вроде «я своего балбеса никак не заставлю» и просил выйти день в день. Нотову же я сказал, что на почте сменился начальник, и мне лучше отсидеться дома. Нотов пожал плечами, врубаясь, что я вру, но с расспросами не приставал.

Every day is like Sunday,
Every day is silent and grey.

Кажется, эта песня играла раз сто за эти дни. А я все лежал на диване и прокручивал в голове разговор с Аней. Какие бы аргументы против ее слов я ни подбирал, каждый раз выходило то же самое. Нужно все изменить. Я не могу потерять ее. Я должен ее уговорить. Квартиру верну через пару недель. Потом все как-нибудь устроится, – настраивал я себя на оптимистический лад. Шумиха последних месяцев уляжется, кризис закончится, все забудут о бунте, и рекрутинговые компании снова начнут трудоустраивать людей, вроде меня, на нормальную работу. Конечно, это произойдет не завтра, не через месяц, возможно даже не через год. Но обязательно произойдет. А пока нужно собраться и перетерпеть. Вдвоем пройти через все гораздо проще.
Она сказала, что однажды я снова выйду на улицу. Нет. Все осталось в прошлом. Мои вчерашние товарищи сидят в «фильтрах» или мыкаются дворниками, или просто исчезли. Никого из них я так и не встретил. «Неужели ты собираешься и дальше продолжать идти по этой дороге?!» – спорил я сам с собой.
«А неужели, – говорил Исаев1.0, – ты собираешься влиться в стройные ряды тех, кого все последнее время презирал? Тех, на чьих плечах стоят корпорации со своими брендами, рекламными щитами, планами продаж, кредитами, охранными отрядами, службами безопасности и восьмилетними “тренингами”. Ты собираешься вместе с ними не обращать внимания на “силовые зачистки”, “временно удлиненные рабочие дни”, создание новых профсоюзов? Ты станешь одним из посторонних? Ты не будешь слушать истории в курилках про построение рабовладельческого общества в отдельно взятой компании? Ты перестанешь посещать кричащие о несправедливости сайты, блоги и форумы? Ты заведешь себе новых знакомых, которые будут обсуждать преимущества новой версии “глаза”, 3Д, концерты группы “Кино”, и у кого в компании вкуснее бизнес-ланчи? Ты закроешь глаза и обменяешь себя вчерашнего на новый пластиковый пропуск, блестящую кредитку, дисконтные карты сетевых супермаркетов и членство в фитнес-клубе?»
«Да, – отвечал Исаев2.0, – собираюсь. Я устал от фронды. Мне хочется спокойной жизни с некоторой долей уверенности в завтрашнем дне. У меня была приличная работа, неплохая зарплата, отдаленные перспективы улучшить свое положение, а я все перечеркнул одним щелчком мышки, когда зашел на сайт Фронта. Миллионы людей не находят для себя ничего предосудительного в такой жизни, чем же я хуже? Или я лучше? А если оно и так, отчего я последний месяц приходил в пустую, холодную, затхлую квартиру? Валялся по чужим матрасам, наматывал километры по городу, вглядываясь безумным взором в каждую проходящую мимо девушку, сколь-нибудь похожую на нее. Это удел лучших? Ты предлагаешь закрыть глаза, на нормальную жизнь и довольствоваться кислым утверждением “зато ты не предал себя”? До конца своих нищих, серых и убогих дней продолжать играть в борьбу с Системой? Нет уж, хватит!»
Аня права, мысли о бунте и революции были ребячеством. Мы играли в «крутых», не думая о последствиях. Мы сами усложнили ситуацию, довели ее до точки кипения. Прав был и Нотов, который говорил мне о Системе. Таков порядок вещей, существующий столетиями, не мы его придумали. Нужно заново социализироваться. Нужно заново учиться принимать порядок вещей. Отбросить все прежние заморочки и стать наконец нормальным человеком, как бы смешно это ни звучало. Конечно, поделись я сейчас этими мыслями с Нотовым, он нашел бы мою позицию мещанской, или просто пожал бы плечами, или… но все эти идеологические диспуты уже не имели для меня никакого значения. Я действительно стоял на пороге новой жизни. Мне нужна семья, мне нужны дети, мне нужна хорошая работа, которая позволит их обеспечить. А главное, мне нужна Она, и по сравнению с этим все остальное меркло, терялось и исчезало. Потому что не имело ничего общего с жизнью. Той, которую я собирался построить для нас.

На четвертый день, опухший от возлияний и постоянной борьбы с самим собой, я вышел на работу. Я перекладывал коробки как плохо смазанный механизм. Совершенно бездумно. Дошло до того, что я просто кидал их в клетки, не особенно обращая внимание на соответствие адресов. Я обдумывал предстоящий диалог с Аней. Я искал слова, пытался найти доводы, которые смогут ее убедить. Окружающее было в каком-то тумане. Так прошла среда, потом четверг, наступила пятница. Я больше не мог конструировать в голове нашу предстоящую встречу. По пути на работу, на «Театральной» я вышел из вагона, сделал пересадку и поехал в «Молл».
На этот раз я добрался до стойки, за которой работала Аня, вдвое быстрее. Там скучали две тетки, из тех, что обычно рекламируют по телевизору стиральные порошки, средства для мытья посуды и прочую сыпучую помощь домохозяйкам. Видимо, их и подбирали исходя из этого типажа, чтобы легче было выходить на живую человеческую связь с покупателями.
– Здрасте, – сказал я самой грудастой, скривив рожу в подхалимской улыбке. – Я бы хотел увидеть Анну Свиридову. Я с почты, по поводу вашей посылки.
– Здрасссте, – ощерилась было тетка, но услышав окончание фразы повернулась к соседке и вопросительно пролепетала: – Свиридову? Ах да… Аню… она…
– Она больше не работает в нашем гипермаркете! – звонко отозвалась соседка, поправляя прическу.
– То есть… то есть как? Она же работала недавно! – опешил я.
– Недавно работала, а теперь не работает, – пожала плечами тетка.
– А… давно она ушла? И куда? – Я настолько растерялся, что забыл, с кем имею дело.
– А мы тут не отдел кадров! Так что там по поводу посылки? – Грудастая облокотилась на стойку так, что на ее выдающиеся достоинства можно было бы поставить двухлитровую бутылку газировки, без риска уронить. – Посылками администратор торгового зала занимается.
– Администратор… – прошептал я и попятился.
Разговор с администратором не дал никаких результатов. Сначала он по привычке послал меня к стойке «Новые продукты», потом, в ответ на мою просьбу пропустить меня в отдел кадров, просто послал. Предварительно поинтересовавшись, чего это я тут разнюхиваю и не проводить ли меня вон с охраной.
Около часа я бесцельно шатался среди полок. Я не знал, где ее искать. Хуже того, я понимал, что она не хочет, чтобы я ее нашел. Все кончено. End of story. Over.
Когда я проходил через турникет выхода без покупок, меня окликнули. Повернувшись, я увидел женщину лет сорока, одетую в форму «Мола», со шваброй в руке:
– Вы меня? – переспросил я.
– Это вы Аню искали? Там, у стойки? – тихо спросила она, подойдя ближе. – У вас ведь к ней что-то личное, да?
– Она моя одноклассница, – зачем-то соврал я. – Вы не знаете случайно ее домашнего адреса или телефона? Она ведь уволилась…
– Нет, не уволилась, – женщина покачала головой. – Аня покончила с собой…
– ЧТО?!
– Она… она повесилась… пять дней назад. – Женщина положила руку мне на плечо. – Вы только успокойтесь.
– Нет… нет, постойте!.. – Показалось, будто мне выстрелили в затылок.
– Я дам вам адрес, узнаете, где ее похоронили… Скажете вашим общим друзьям. Аня была очень хорошая. Мы с ней часто разговаривали. Знаете, как теперь принято? С уборщицами никто особо не общается. Второй сорт. А ведь…
Но я уже ничего не слышал. Метнулся на улицу и побежал, не разбирая дороги, пока не оказался в самом конце парка. Там остановился. На негнущихся ногах подошел к ближайшей скамейке и рухнул на нее.
Я не чувствовал своего дыхания. Во рту пересохло, сердце бешено колотилось. Меня будто сожгли изнутри… Ее больше нет…
Она умерла. Я никогда ее не увижу. Никогда. НИКОГДА! Мне хотелось завыть, но сил уже не осталось. Ее не вернуть. Ничего не вернуть. Не отмотать назад. Никогда…
Ты больше не возьмешь ее за руку, не ощутишь тепло ее губ, ее запах. Не услышишь дыхание у твоего уха. Ее глаза больше не блестят. Они закрыты. Ты так и не увидел их в последний раз. Глаза цвета Балтийского моря.
Я уткнул лицо в ладони и беззвучно зарыдал. У меня не тряслись плечи, как это обычно бывает у плачущих навзрыд. Я не издавал стонов и не хотел в щепки разнести окружающий мир, на это просто не было сил. Я перестал чувствовать свои ладони. Воздух больше не имел запаха. Казалось, я и сам умираю. Все закончилось. Over.
Мне стало бы гораздо легче, если бы на город сегодня вечером упала атомная бомба. Чтобы в одну секунду просто выключили свет и стерли всех нас с лица земли. Все шестнадцать гребаных миллионов живущих здесь и безразличных ко всему людей. Шестнадцать миллионов за одну ЕЕ жизнь.
Но этот город никто не станет бомбить. Не потому, что вокруг Москвы отличная система ПВО, или нет таких бомб, которые могут уничтожить город. Просто никому это не нужно, даже теоретически. У нас нет врагов, нам никто не объявит войну – никто не хочет рисковать падением продаж и здоровьем шестнадцати миллионов потребителей, особенно во время мирового кризиса.
Ничего никогда не изменится. Я буду бессмысленно проживать каждый новый день своей никчемной жизни, приближаясь к своему концу. Я знаю, какими будут эти дни. Я вижу их мертвое небо, их блеклую листву или серый снег. Вижу темные лужи на широких улицах. Я ощущаю их безотрадность каждой порой своего тела.

Every day is like Sunday,
Every day is silent and grey.

Взятие Казани

Раболепная посредственность – вот кто всегда и всего добивается.
Бомарше

Дрожащая всем своим рахитичным телом старая Нотовская «семерка» тем не менее сделала милость и разогналась до девяноста километров в час. Видимо, чувствовала, что этот побег из города – ее лебединая песня, как, впрочем, и моя. Разогнавшись, она проехала еще тридцать километров и окончательно заглохла. Я вышел из машины и сел на землю, прислонившись к колесу. Сколько было до Казани, я не знал. Судя по карте – километров двести.

Come, front, what you are afraid for —
In the future when all’s well, —

негромко пел из магнитолы Morrissey. Будущее было подсвечено огнями рассыпанных вокруг поля домов. Богом забытый поселок. Свет окон. Лай бездомных собак. Но все же свет.
Дорога от гаража до окрестностей Казани, казалось, была затянута пеленой. Я не видел лиц прохожих и не различал цвета домов и едущих рядом машин. Только смазанные огни светофоров. Единственным ярким пятном был рекламный щит у выезда по Ярославскому шоссе в «замкадье», который я успел детально разглядеть, пока стоял в глухой пробке. Большие красные буквы:

ПОЧАСОВАЯ ОПЛАТА ТРУДА.
РАЦИОНАЛЬНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА БЕЗРАБОТИЦЕ.
КАРТЕЛЬ: ПРЕОДОЛЕЕМ КРИЗИС ВМЕСТЕ.

Там, где раньше стояли толпы гастарбайтеров, теперь толкались бывшие менеджеры по продажам, бухгалтера, сотрудники инвестиционных компаний, рекламных агентств и девелоперских контор. В городе некуда было инвестировать, нечего развивать и некого рекламировать. Созданные на выезде из него «Бюро временного трудоустройства» предлагали работодателям секретарш на три часа, курьеров на неделю и бухгалтеров с повременной оплатой. От желающих не было отбоя. Еще год назад многие из них останавливались здесь, чтобы подхватить по дороге на дачу пару таджиков для починки забора. Теперь приезжают за ними. Не часто, но приезжают. Пристально рассматривая, тщательно осведомляясь о навыках и подолгу торгуясь. Несмотря на официально установленные минимальные расценки, все на них плюют. Работа теперь нужна не «с возможностью карьерного роста», не «с гарантированными бонусами», не «с достойным социальным пакетом», а любая .
Телевизор радостно рапортовал, что программой «рациональной альтернативы безработице» уже воспользовались двести тысяч москвичей. Спасибо картелю, что в эти сложные для всех дни, несмотря на… и так далее. Двести тысяч «воспользовавшихся» или двести тысяч тех, которыми «воспользовались». Впрочем, какая теперь разница? Недавно появившаяся у меня тяга к сложению длинных определений в аббревиатуры выдавливала из новой программы последние капли оптимизма. «Реальная Альтернатива Безработице». Р.А.Б. Сколько, вы говорите? Двести тысяч?
Кто теперь обращает внимания на подобные аббревиатуры? Кому интересны такие унизительные совпадения? Машины, пешеходы, дома с горящими окнами. Миллионы и без того униженных людей. Шестнадцать миллионов ко всему безразличных существ. Шестнадцать миллионов отсутствующих… 
Я бежал от них без колебаний. Решение почти не обдумывал. Меня больше ничто не держало в Москве. Впрочем, уверенности в том, что Нотов неправ и в Казани настоящая революция, не было никакой. Но мне больше не за что было зацепиться. Мне нужен был любой, даже самый фантастический слух о том, что где-то есть люди, у которых получилось . Те, кто не дал себя сломать.
Напоследок я заглянул в салон. Там все еще было тепло. Я вдохнул запах старой, прокуренной обивки, провел рукой по рулю, зачем-то потыкал в кнопки умершей магнитолы, вспомнил Нотовский гараж, ночные разговоры, виски, музыку, стряхнул пепел с «торпеды». Я понял, что теперь точно все. Тот мир кончился. Салон «семерки» оставался последней комнатой старого дома, которую еще не успел разнести в клочья металлический шар, привязанный к стреле желтого крана. Я прикрываю дверь, а шар медленно плывет навстречу кирпичной кладке… щелкает дверной замок, и шар касается стены. Все рассыпается.
Следующую ночь я проведу в сарае для скотины, на окраине села. Я не усну. Я буду глядеть через маленькое окошко на звезды, которые потом сменятся студенистым рассветом. Я буду ждать, когда первые лучи подсветят кромку леса и свалявшиеся комья земли на поле, я выйду из сарая и буду ходить кругами, пока старик, отзывающийся на Витька, не вернется, чтобы забрать все оставшиеся у меня деньги в качестве оплаты за проезд. Нотовскую «семерку» я оставил ему. «Парник устрою», – хитро сощурился он, прикидывая в уме, сколько литров водки сможет получить по бартеру за эти останки.
От него будет пахнуть самогоном, а при взгляде на перекошенную подводу и заплетающуюся в ногах лошадь я вспомню сельские рассказы из школьного учебника. Старик окажется балагуром и всезнайкой. Он будет говорить о «текущем моменте» и спрашивать: «Что у вас в Москве говорят, кризис-то будет?» Он немного запутается на перекрестке и чуть не потеряет дорогу в лесу, но это не помешает ему проехать разбитыми тропами мимо милицейских постов, сказать армейскому наряду, что везет в Казань «внучка к беременной бабе» и высадить меня через день у обочины, сказав на прощанье: «Лошадь – не машина, бензина не жрет».

Разрушенные одноэтажные дома, бывшие когда-то дальней окраиной Казани, теперь превратились в «подступы к городу», кадры из военной хроники. Они выглядели так, будто какой-то гигант, обладатель неровных, но очень острых зубов методично откусывал им крыши. Правда, в некоторых окнах еще сохранились стекла, а кое-где на крышах видны были люди, которые пытались их чем-то залатать. Рядом с одним из домов приткнулся бронетранспортер, или как там его называют? Металлическое чудовище без колес, со следами пламени на буром теле и дыркой с разорванными краями в башне. Должно быть, колеса машины были сняты хозяйственными жителями и теперь служили детской площадкой в одном из окрестных дворов, или резина пошла на костры, или для чего там еще. Не суть. Главное, что даже в этих развалинах было больше жизни, чем в мегаполисе, из которого я так поспешно бежал.
По обочинам дороги стояли обгоревшие остовы легковых машин и какой-то раздолбанной сельскохозяйственной техники. Валялись пробитые металлические бочки с армейской маркировкой, кучи опаленной ветоши, останки конструкций рекламных щитов, поваленные деревья, погнутые балки и перевернутые телефонные будки, из которых, видимо, строили баррикады оборонявшие город. В самой дороге зияли черные дыры от разорвавшихся снарядов, а поля вокруг местами были покрыты какой-то пепельно-серой, похожей на сгоревший мусор шлакообразной массой. Я смотрел по сторонам, представляя, что здесь, вперемежку со всем этим, недавно лежали трупы. Много трупов, которые просто не успевали убирать. Может быть, над трупами даже кружили птицы, совсем по-киношному. Хотя в воздухе не было видно птиц. Ни одной. Судя по всему, здесь шли отнюдь не «столкновения с боевиками». Здесь была настоящая война.
Вскоре я нагнал группу потрепанных людей, тащивших набитые пожитками большие клетчатые сумки, как у «челноков» на вещевых рынках, кативших детские коляски с вещами или толкавших перед собой продуктовые тележки из супермаркетов. Многие были с детьми. Я молча встроился в хвост и двинулся за группой. Наверное, эти люди тоже идут в Казань, и скорее всего, знают дорогу, подумалось мне.
Мы шли вперед, огибая выбоины в асфальте и дорожные завалы. Люди общались между собой вполголоса, и мне удавалось расслышать только отдельные слова вроде «продукты», «мыло», «комитеты», «федералы», «дешевле, чем на рынке», «вода» и «обещали расселить», а потом я перестал прислушиваться. Впрочем, я также никого не интересовал, лишь один раз идущий впереди дед разжился у меня сигаретой.
По дороге нам попался рекламный щит. На белом прямоугольнике красной краской по-русски было выведено: «КАЗАНЬ – НОВАЯ СТОЛИЦА РОССИИ». Под надписью герб: на фоне нефтяной вышки барс, держащий в лапах автомат Калашникова. В нескольких местах щит был прострелен автоматными очередями. Судя по тому, что опоры, на которых он стоял, были укреплены частями разбитых автомобилей, щит уже не раз валили на землю, но потом он снова поднимался. С минуту я постоял перед ним, рассматривая причудливые узоры от пуль, пока не спохватился, что колонна уже далеко ушла вперед. Беженцев щит не интересовал. Мне подумалось, что здесь они,  кажется, наконец проиграли.
Впереди показался железнодорожный мост, вернее то, что от него осталось: одна сторона металлического каркаса, похожая на скелет с погнутыми ребрами, торчащая из воды средняя опора и часть каркаса, валяющаяся на берегу. Мы начали медленно спускаться с обрыва, пока не оказались у некоего подобия понтонной переправы, которую охраняли одетые в камуфляж люди с автоматами и красными повязками на рукавах. У входа на переправу стояла длинная очередь, так как на понтоны запускали небольшими группами. Я подумал о том, что будут проверять документы, дающие право на вход в город. С другой стороны, какие документы могут быть у беженцев? Как обычно при столкновении с проверяющими органами, у меня наметились легкие мурашки в области затылка. Хотя я ничего и не нарушал, от советского чувства страха, внушаемого любыми властями, избавиться мне, видимо, уже не удастся. Некоторых выводили из очереди и обыскивали чуть в стороне, что напоминало кадры из старых фильмов про революцию. В таких фильмах после сцен обыска обычно шли сцены расстрела. Мурашки усиливались.
Наконец очередь дошла до меня. Вход на понтон преграждал здоровенный, пытавшийся казаться бдительным  татарин с автоматом, переброшенным за спину.
– Куда идем? – хрипло поинтересовался он, оглядев меня сверху вниз.
– В Казань.
– Откуда?
– Из Москвы, – честно ответил я.
– Фиить, – присвистнул он. – И зачем?
– Не знаю. Может, у вас тут лучше? – пожал я плечами. – Я просто взял и сбежал.
– Чудной! – рассмеялся татарин, и обратился на родном языке к напарнику, заполнявшему большую канцелярскую тетрадь, сидя на перевернутом металлическом ящике. Напарник поднял на меня глаза, попросил документы, минуты две вертел их, насупив брови, потом изрек:
– Тебе в комитете зарегистрироваться надо, понял? Дойдешь до центральной площади, спросишь комитет. У нас без регистрации нельзя. Никому теперь нельзя.
Человек с тетрадкой подал знак рукой, и татарин с автоматом сделал шаг в сторону. Я ступил на понтонный мост.
Мне предстояло мое собственное взятие Казани. Правда, Казань об этом ничего не знала. Для нее я был всего лишь еще одним «лицом без регистрации»…

На другом берегу дорога была значительно лучше, хотя следы от взрывов попадались и тут. Видимо, федералы сюда так и не переправились. Иногда мимо проносились крашенные в камуфляж «Газели» и УАЗы, еще реже – гражданские автомобили. Дома по обочинам местами также были разрушены, но людей на улицах все равно было больше, чем за рекой. Мы миновали блокпост: затянутое маскировочной сеткой строение, рядом с которым стоял танк, несколько гражданских машин и бэтээр. Чуть дальше располагались два зенитных орудия. Видимо, город все-таки бомбили. На блокпосте у меня еще раз проверили документы и настоятельно порекомендовали как можно скорее зарегистрироваться.
Метров через триста после блокпоста показалась огромная синяя коробка гипермаркета «МЕТРО». Стекла первого этажа отсутствовали, на входе стояли вооруженная охрана и милицейская машина с заклеенными скотчем гербами. Парковка перед гипермаркетом была уставлена пустыми тележками, но сам магазин не работал.
Вдруг послышался грохот разбивающегося стекла. Я обернулся и увидел на асфальте куски желтого пластика. Подняв голову, я заметил на крыше людей, которые возились вокруг больших, местами простреленных желтых неоновых букв. Через минуту еще одна буква полетела вниз, на мостовую. За ней еще и еще. Пока наконец гипермаркет не стал называться «О». Наблюдать дольше не было смысла, тем более что монтажники слишком долго возились с последней буквой. Миновав перекресток с оживленным движением, я услышал, как позади меня снова раздался грохот разлетающегося пластика. Впервые за последние месяцы мое настроение улучшилось. Сердце наполнялось уверенностью.
В РЕКО, «регистрационном комитете», занимавшем здание четырехэтажного торгового центра, я провел часа четыре. Бывшие торговые секции и павильоны стали рабочими местами для девушек, забивавших в компьютеры регистрационные формы. Народу было очень много, и для предотвращения бардака каждую секцию отделили заборчиком, у которого стояла охрана. Вокруг сновали люди в камуфляже; время от времени, в сопровождении вооруженных бойцов, павильоны посещали серьезные мужчины в деловых костюмах, переговаривавшиеся по рациям. Мобильная связь в городе отсутствовала.
Здесь было очень шумно, но это был особый шум. В нем не слышалось напряжения, характерного для стихийного бедствия, или тревоги, или агрессии. Люди были вполне дружелюбны. Они еще были способны улыбаться и даже смеяться. Два раза в час в зал выносили огромные алюминиевые кастрюли с горячим чаем и выкатывали тележки с пластиковыми стаканчиками. Девушки на раздаче призывали экономить стаканы и не создавать толчеи. Но чаепитие и так проходило весьма организованно. Никто не пытался пролезть без очереди или схватить несколько стаканов сразу. Было заметно, что город уже освоил правила военного времени.
За часы, проведенные в РЕКО, я познакомился с несколькими молодыми ребятами, вкратце рассказавшими хронику прошедших событий. Нотов оказался прав: накрученные СМИ жители поверили, что менеджеров, вышедших на улицы, поддерживать не стоит. Но поскольку Казань значительно меньше Москвы, люди здесь поверили и менеджерам, которые были их соседями, детьми или детьми друзей. Информация передавалась от двора к двору, от дома к дому, пока обыватели не укрепились в мысли, что виноваты в кризисе не менеджеры, которые к тому же никогда не зарабатывали тех денег, о которых кричал телевизор. Неделю в городе шло брожение, пока наконец народ не стал выходить на улицы с требованием к федеральным властям разобраться с истинным виновником происходящего дерьма. С картелем. Картель начал было действовать по московской схеме – людей пытались разогнать по домам или офисам, чтобы потом начать разбирательства, чистки и ссылки на «тренинги». В Казань начали перебрасывать усиленные отряды Объединенной службы безопасности. И все вроде шло по плану до того момента, пока местная милиция не отказалась помогать ОСБ. И тогда линия фронта в самом деле прошла через каждый подъезд…
Каким образом руководству картеля удалось договориться с федеральной властью об армейской поддержке, я не понял. Но факт остается фактом – как только в Казань стала подтягиваться техника, в городе началось вооруженное восстание. У руководителей «Ак Барсов», как они себя называли, нашлись и финансы, и деньги, и влияние. А главное, у них обнаружилась воля. Бои под Казанью продолжались больше двух месяцев с переменным успехом, пока солдаты, в основном уроженцы регионов, не стали пачками переходить на сторону повстанцев вместе с техникой. Отбив несколько атак на город, «барсы» перешли в наступление, оказались в численном перевесе и вытеснили за границу республики части ОСБ и приданные им войска. Точнее то, что от них осталось после повального дезертирства. Несколько раз город бомбили, но кто-то «наверху» понял, то применять авиацию против собственных граждан, отстаивая интересы пусть и крупных, но все-таки частных корпораций, не стоит. Бомбардировки прекратились. «Барсы», правда, успели сбить два вертолета, и остов одного из них был выставлен на центральной площади на всеобщее обозрение.
С того момента началось молчаливое противостояние сторон. В СМИ ситуация подавалась в виде обрывочных сведений о «локальной вспышке насилия», «кратковременных беспорядках, подогреваемых бездельниками на фоне кризиса», и прочего в том же духе. Естественно, что правоохранительные органы при этом «полностью контролировали ситуацию». Разрозненные сообщения об истинном ходе дел отчаянно глушились либо представлялись как «дезинформация, имеющая целью дестабилизировать непростую экономическую и политическую ситуацию». На момент моего появления в Казани ситуация выглядела тупиковой. С одной стороны, федералы больше не пытались атаковать республику, но и признать факт свершившегося там переворота не торопились, картель уже слишком сильно ввинтился в государственную систему. С другой – «барсы» ничего не требовали от правительства: ни признания независимости, ни отделения. Требования повстанцев состояли лишь в одном: участники картеля больше никогда не будут заниматься бизнесом на территории Татарстана. Любая корпорация, решив осуществлять деятельность в регионе, обязана была зарегистрировать предприятие, в котором пятьдесят один процент должен был принадлежать республике. По словам парня, чья жена работала во вновь образованном Финансовом комитете, главное было договориться с центром об отчислении налогов. А судя по тому, что неделю назад в Казани снова заработал аэропорт и в город зачастили самолеты с правительственными делегациями, переговоры шли весьма и весьма успешно.
Это не могло не обнадеживать. Теперь мне было понятно – это действительно победа.

Главным словом этих дней стало «восстановление». О нем говорили по местному телевидению, в очередях, барах, открытых теперь допоздна. Это слово означало, что мирная жизнь вернется. И не просто вернется, а непременно станет лучше.
Во вторник вечером комендант общежития передал мне, что согласно распоряжению Комитета по труду, мне предстоит пройти дополнительную регистрацию с заполнением анкеты о прежних местах работы, профессиональных навыках и всем таком, о чем обычно пишут в резюме. Анкету, пахнувшую свежеотпечатанной типографской краской, он вручил мне на месте. Это действительно была стандартная бумага, их тех, что соискатели заполняют в рекрутинговых агентствах, разве что отсутствовала графа «хобби». Видимо, в период «восстановления» у человека не могло быть никаких не связанных с работой увлечений…
На мой вопрос: «Зачем это?» он лишь развел руками, предположив, что будут созданы новые компании, которым необходим квалифицированный персонал. Для того и создается «единая информационная база», как написано в распоряжении.
– Тем более что ты из Москвы, – улыбнулся комендант, – а там такие нужны…
– Ну да, – кивнул я, засовывая анкету во внутренний карман.
Что-то подсказывало мне, что «туда», где «такие нужны», мне попадать не хочется. Настроение стремительно портилось. То ли из-за дождя, то ли оттого, что я слишком хорошо знал, что такое «единая информационная база», то ли из-за внезапно появившегося у меня ощущения, что атмосфера в городе безвозвратно меняется. Становилось душно…
Первыми ласточками грядущих перемен стали «Мерседесы» с мигалками, в одночасье сменившие камуфлированные УАЗы. Сначала их было несколько, и передвигались на них исключительно руководители «барсов». Потом парк спецтранспорта начал быстро расширяться, лобовые стекла машин украсили разноцветные пропуска и талоны, обозначавшие принадлежность к разным комитетам, а вооруженная охрана, гонявшая ранее на «Нивах», пересела в свинообразные джипы. Однажды, проходя мимо Казанского кремля, я заметил, что вся площадь перед зданием администрации заполнена машинами. На их бортах был герб «барсов», и в лапах у зверя вместо автомата появился российский флаг. Нефтяная вышка на заднем фоне пока оставалась.
Потом в городе появилась мобильная связь и строительная техника. Понеслись слухи о том, что «Москва утвердила бюджет на восстановление», вскоре все наладится, и будет много нового жилья, а главное, работы. Но работа теперь будет другой , не такой, как до кризиса. Впрочем, какой именно она будет, не уточнялось.
Дыхание этого нового ветра первыми почувствовали клерки, которые стали собираться группами у бывших офисов. Каждое утро по дороге на работу я видел этих людей, одетых в деловые костюмы. Сначала они стояли с растерянными лицами, не понимая, что того места, куда нельзя опаздывать , больше не было. В их сознании не укладывалось, что двери офисов никто не откроет, их просто некому открыть. Рабочие столы клерков давно покрылись пылью, документооборот умер, начальников больше не было, а корпоративные столовые были завалены грязной посудой. Но клерки продолжали приходить сюда, грустно смотреть на окна своих бывших кабинетов, дергать ручки входных дверей и задавать коллегам один и тот же вопрос: «Когда?». Им больше нечем было заполнить пространство с девяти утра до шести вечера. Некуда себя деть, ведь там, за стеклянными дверьми, была их настоящая жизнь. Жизнь, в которой «весело и вкусно», «креативно и увлекательно», «стабильно и перспективно». Я не мог поверить, что многие из этих людей в феврале стояли на улицах, но так оно и было. И я снова вспомнил Нотова. Похоже, он был прав: они выходили не делать революцию, они выходили торговаться. И между собой вчерашними и собой сегодняшними не видели никаких противоречий. Так же, как и их старшие товарищи, сменившие камуфляж и расшатанные сиденья военных джипов на темно-синие костюмы и мягкие кресла лимузинов.
С каждым новым утром лица клерков менялись. Страх пропадал из бегающих глаз, и лица обретали уверенность. Они чувствовали, что двери скоро откроют, как собаки издали чувствуют возвращение хозяев. Другая  работа скоро появится. Жизнь наладится, и все будет по-прежнему. Не хуже, чем у людей, или как там говорится? Мой напарник по траншее сказал, что, по слухам, через две недели отменят комендантский час, а в магазинах прекратятся перебои с сигаретами…
Через неделю после заполнения анкеты меня неожиданно вызвали к начальнику Комитета по труду, успевшему к тому времени преобразоваться в Региональное агентство по трудоустройству. Офис агентства находился на улице Ленинградской в здании гостиницы «Палас» и занимал весь второй этаж. Секретарша мариновала меня в приемной часа полтора, объясняя это невероятно плотным графиком и «постоянно сдвигающимися совещаниями» Волосова, начальника агентства. Судя по хорошему кофе и пачкам московских глянцевых журналов, которыми была завалена приемная, здесь восстановление  уже началось. И другая  работа тоже появилась.
Я смотрел в окно, наблюдая за тем, как блестит на куполе Кул-Шарифа медленно заходящее солнце, я видел людей, торопящихся в мечеть, я наблюдал за детьми, игравшими на улице в мяч. Потом мой взгляд уперся в Кремль, над которым теперь реяли два флага: «барсовский» и российский, а чуть в стороне от Кремля, на магистрали дорожные рабочие заканчивали устанавливать опоры для рекламного щита. Я уже начал понимать, для чего меня сюда пригласили и о чем пойдет разговор. А в приемной тихо играло радио, и Земфира пела о том, что ей «приснилось небо Лондона, в нем приснился долгий поцелуй», а я думал, что мне уже давно ничего не снится. Ни поцелуи, ни небо, ни ее глаза. Каждую ночь я засыпал, молясь неизвестно кому, чтобы увидеть во сне Аню. Но ничего не происходило. Я не видел снов. Только темные провалы между сумерками сознания и рваными краями неба в моменты пробуждения.
Наконец меня вызвали в кабинет. Секретарша, описав бедром параболу, достойную олимпийской чемпионки по гимнастике, открыла дверь кабинета на себя и жестом пригласила меня войти. Я нехотя поднялся. Навстречу из кабинета выкатились несколько мужчин примерно моего возраста, с папками подмышкой. Каждый из них заискивающе прощался с секретаршей, выбегая из приемной семенящей походкой. Входя я обернулся, будто проверяя, не забыл ли чего, хотя на самом деле мне хотелось еще раз глянуть в окно на заходящее солнце. Но с той точки, где я стоял, его уже не было видно…

– Ты дверь за собой прикрой поплотнее. – Нестеров сидел полуразвалившись в массивном кресле коричневой кожи, видимо, перемещенном сюда из бывшего лобби-бара, и курил сигару. На нем был темно-синий костюм, белая сорочка и темный галстук, повязанный невероятно большим узлом. На столе стояли монитор и бутылка виски. По столу были нарочито разбросаны пухлые картонные папки с регистрационным номером и тисненым «барсовским» гербом, так что сидящий напротив мог прочесть на каждой «Личное дело соискателя». Обстановка была слишком театральной, как это и бывает в провинциальных учреждениях и кабинетах небольших начальников, наделенных ограниченными полномочиями. Тошнотворная «совковая» помпа, призванная поразить воображение просителя. Но меня трудно было чем-либо поразить, тем более что я ни о чем и не просил. Даже то, что в моей жизни снова появился Нестеров, не стало для меня сюрпризом. Пожалуй, я даже недоумевал, как эта встреча не произошла раньше. В кабинете следователя, например. Я пришел к тому, что последние события настолько связаны друг с другом, настолько убийственно логичны, что места для сюрпризов просто не осталось. Уж в чем в чем, а в этом я был уверен теперь на сто процентов.
– Удивлен? – осклабился Нестеров, поднимаясь из кресла.
– Не очень, – выдохнул я.
– Виски будешь?
– Давай. – Я отметил, что Нестеров немного погрузнел. – А ты, значит, теперь Волосов…
– Так и у тебя, Исаев, тоже чужой ИНН, да? Иначе как бы тебя на почту приняли? – Нестеров засмеялся и погрозил. – Я к встрече подготовился.
– А к чему она, наша встреча? – Я сделал глоток. – Нам есть что обсуждать?
– А ты не меняешься, – зло усмехнулся он, – все такой же быковатого вида подросток.
– Ты зато меняешься, как хамелеон! – Я достал сигарету. – Ты у нас теперь кто? Дай-ка угадаю. Повстанец? А что? Менеджером был, начальником стать не удалось, стукачом у картеля поработал, теперь только в революционеры.
– Дурак ты, Исаев… Я тебя позвал поговорить о сотрудничестве, а ты, я вижу, последние мозги в «блоке» оставил.
– А ты вообще допускаешь, что между мной и тобой может быть сотрудничество? – признаться, мне стало даже интересно.
– Я все допускаю. Знаешь, Исаев, я не злюсь на то, что вы с Загорецким меня тогда слили. Я и сам считаю, что все средства хороши.
– Вот тут мы с тобой никогда не договоримся!
– Брось кривиться, Исаев! Чем вы-то лучше меня? Вы абсолютно такие же! Деньги мы вместе пилили, или забыл? Львова все сообща убирали. Меня, опять же… Да и на охоту ты тоже ездил, так что ничто человеческое… – Он как-то отвратительно хмыкнул, выпил и налил еще. – И потом, ты не смотри, что у меня должности мелкие, я выше из принципа не лезу, там слишком серьезно играют, а я собираюсь долго жить.
– Короче, – я залпом допил из своего бокала, – чего ты хочешь? Давай к делу!
– Нет уж, ты меня выслушаешь для начала, я тебе наглядно докажу, что мы с тобой на одно лицо, – он ощерился, – близняшки то есть. Только я постарше и покруче – но ты еще наверстаешь, да, старина? Помнишь того хмыря, что вылетел тебе навстречу из окна, когда ты в корпорацию пришел?.. Не помнишь? Ну Евдокимова-то помнишь, знамо дело…
– Что ты хочешь сказать?! – похолодел я.
– Да ничего… Так, преамбула. Я тебя не для этого вызвал. Война между «барсами» и картелем закончилась. Сегодня-завтра главы повстанцев получат портфели министров нового республиканского правительства, а это значит… – Нестеров встал и начал расхаживать по кабинету. В его движениях обозначилась чиновничья определенность. – Это значит, что картель возвращается. Люди не могут все время играть в революцию. Всем бабки нужны, и «барсам», и людям, и картелю. А центру – налоги. В век глобализации, Исаев, выгоднее договариваться, а не быковать…
– То есть ты здесь представляешь «силы глобализации», – все еще потрясенный его признанием, сказал я.
– Профессионалы всем нужны. Ими не разбрасываются даже во время революций. Вернутся корпорации, вернется рынок труда. Нужно будет искать новые кадры взамен тех, кого перестреляли…
– …Нужно будет эти кадры заносить в базу, отсеивать, контролировать, следить, чтобы они опять на улицу не вышли…
– Во-во, а делаешь вид, что дурак полный! – Нестеров заржал. – Я, Саша, всегда к тебе хорошо относился, кстати. И комбинацию вашу оценил. Даже аплодировал про себя… жалко, сам не успел сыграть на опережение…
– А как это соотносится с тем, что будущие новые министры вчера стреляли в федеральные войска и громили все эти «МЕТRО», «ВР», «Макдональдсы»? Неужели сегодня они готовы создавать информационные базы, чтобы следить за теми, с кем вчера обороняли город? – Все во мне клокотало от ярости и отвращения. – Или этот твой картель решил грамотно всех развести, чтобы под прикрытием Агентства по трудоустройству отныне контролировать население? Чтобы больше никаких «фронтов» и «барсов»?!
– Ты думаешь, все эти «барсы» поменяют теперь свои машины и кабинеты на окопы? Или будут противиться созданию информационных баз и жесткому контролю? Это ты, Исаев, роешь траншеи для коллектора, а у этих все хорошо. Они больше не «повстанцы», и до твоей свободы им дела никакого нет. Более того, теперь ты, а не картель им враг. Ведь такие, как ты, поняв, что их в очередной раз кинули, могут опять начать играть в войнушку. Против всех.
Голос Нестерова звучал издалека, будто за кадром. Я стоял у окна и смотрел, как из ворот Кремля выезжали «барсовские» машины с гербами и представительские тачки без спецсигналов и пропусков, «Мерседесы», «БМВ», «Ауди». Во мне не было никаких чувств. Осталась лишь боль и дикая злоба.
– «Топы» с переговоров поехали, – продолжал гудеть у меня за спиной Нестеров. – Эта тачка «кока-кольщиков», вчера из Москвы прилетели. Вон та «Ауди» – «Райфайзен банка». Понимаешь теперь?
Все было как в старом кино. Медленно, но очень выразительно. Часы показывали пять минут восьмого. Закончился еще один рабочий день.
– Это факт, – кивнул Нестеров, глядя на часы, – ничего не меняется. Начальство как уходило в семь, так и уходит. А мы все сидим и сидим. Хотя я теперь тоже вроде начальство. У меня даже ксива есть! – Довольный, он вытащил из кармана темнокожее удостоверение. – Кстати, когда я тебя в компьютере нашел, мог сразу решить твой вопрос. Но время делает нас терпимей, Исаев.
– Время делает нас толстокожими, – хмыкнул я, подняв глаза к потолку и пытаясь проследить за траекторией полета мухи.
– Ну, типа того, – пожал плечами Нестеров. – Короче, предлагаю тебе стать моим замом. Переедешь из общаги в нормальный дом. Будут бабки, найдешь себе нормальную телку. Все что угодно. В разумных пределах, разумеется. У меня теперь знаешь какие полномочия? Головой поедешь…
На столе Нестерова зазвонил телефон. Он нажал на громкую связь.
– Скажите, я могу уйти? Я вам не нужна? – вкрадчиво осведомилась секретарша.
– Пожалуй нет. Я гостя сам провожу. Завтра вы мне понадобитесь без десяти девять! – голосом без интонаций ответил Нестеров и отключил связь. Он очень нравился себе в этот момент. – Вот такие дела, я тебе скажу…
– Скажи лучше, как скоро человек становится ублюдком? Какой суммой это измеряется? Какой должностью? – стараясь казаться спокойным, спросил я.
– А это от человека зависит, – сухо ответил Нестеров. – Кому и сто долларов деньги.
– А тебе что для этого понадобилось? – Я подошел к столу, взял бутылку «Dewars» и отхлебнул прямо из горла. – Или ты таким родился?
– Я думал, у тебя еще что-то в башке осталось, – разочарованно произнес Нестеров. – Видно, ошибся.
– Я никогда не буду с тобой в одной команде, – процедил я. – Лучше всю жизнь траншеи копать или посылки перебирать, чем в твоем гестапо работать…
– Ну и мудак ты, Исаев! – Нестеров забарабанил пальцами по столу. – Таких, как ты, нужно просто мочить. Как Евдокимова. Тоже правдоискатель херов. Я тебя, Исаев, просто уничтожу. Я тебе устрою такой пиздец, что «Блок-фильтр» покажется санаторием, понял? – Нестеров заговорил свистящим шепотом. – Ты, сука, на коленях приползешь, но будет поздно! Ладно, разговор закончен. Вали!
– Понимаешь, Нестеров, есть такая херовина в человеке, – сказал я, поднимаясь со стула, – моральные принципы. Читал, может? Их нельзя пощупать, нельзя увидеть, нельзя взять в кредит и заложить. Они либо есть, либо нет, врубаешься?
– Ага, врубаюсь, – Нестеров нагнулся под стол и сплюнул в урну. – Говорят, твоя телка из-за этого повесилась. Из-за твоих или ее принципов, я не уточнял. Жалко, кстати. Симпатичная телочка. Правду говорят, что из-за тебя, или вру…
Договорить он не успел. Все произошло как во сне. Будто вовсе не я взял за горлышко бутылку, разбил о подоконник и, перегнувшись через стол, вонзил ее неровные края в шею вынырнувшего из-под стола Нестерова, с левой стороны. Он булькнул и выпучил глаза, глядя на меня в упор. Он не верил, что это конец нашей с ним истории. Его истории. Каких-то несколько секунд назад этот человек считал себя чуть ли не всесильным. А теперь его пальцы разъезжались по столу, должно быть пытаясь нащупать какой-нибудь предмет, которым можно было бы меня ударить. Справа налево. Наотмашь.
Я резко выдернул «розу», фонтан крови ударил мне в лицо. Я успел подумать о том, какими безвольными стали его пальцы, которые еще несколько минут назад энергично сжимали стакан. Я снова его ударил. Потом еще и еще. Нестеров схватился руками за горло, пытаясь защититься, и начал медленно заваливаться на правый бок. А я все бил и бил, я просто не мог остановиться. Перед глазами стоял туман, уши заложило, как при взлете. Я слышал только булькающие хрипы Нестерова и хруст стекла, вонзаемого в плоть. Эта ярость не имела ничего общего с той, которая охватила меня при разгроме офиса. Я делал то, на что раньше у меня не хватило мужества. Я убивал себя.
«Симпатичная была телочка… правду говорят, что из-за тебя?» Удар. Еще удар. Да, Нестеров, правда. Из-за меня, из-за тебя. Из-за Системы, которая вытолкнула нас на улицы. Из-за Системы, которая поделила людей на тех, у кого есть нормальная  работа, и тех, кому отказывают рекрутинговые агентства. Из-за Системы, благодаря которой плодами революции стали лимузины темных цветов.
Ты, в общем, обычный ублюдок, Нестеров. И я не хотел тебя убивать. Я хотел убить себя, но не смог. Я трус, Нестеров, пусть и не плохой человек, но трус. И я хотел бы убить Систему, точнее, себя в Системе. Так уж получилось, Нестеров, что для меня Система – это ты. Еще удар. Еще.
Евдокимова убил не ты. Его убила Система. Ты просто стал ее орудием, да, Нестеров? Интересно, у тебя получилось с одного удара? Наверное да, ты же служил в армии. А у меня не получается. Ты все хрипишь и хрипишь, скотина, хрипишь и хрипишь! Никак не сдохнешь!
Ты прав, Нестеров, я тоже стал бы таким, уж будь уверен. Даже хуже. Не знаю, что мне помешало. Воспитание? Книги? Не знаю. Удар. Еще удар, уже в лежащий на полу труп. Я хотел, чтобы все было не так.
У меня ничего не осталось, кроме Ани. А когда и ее отобрали, я сбежал. Я хотел забиться в угол, залезть под кровать, умереть на неподъемной работе. И я спрятался от вас, пока ты не приехал и не вытащил меня из-под кровати. Зачем тебе это было нужно, а, Нестеров? Потому что ты, сука, и есть Система, которая снова вытолкнула меня на улицу. В криминал. И на этот раз у меня в руках оружие. Как там пелось про понедельники? Просто день такой кислый сегодня, Нестеров. Ты сам виноват.
Я отошел от лежавшего на полу тела, чтобы убедиться, что Нестеров не подает признаков жизни. Потом подошел, присел, повернул его к себе, оглядел раскромсанную шею и грудную клетку, посмотрел в его застывшие глаза и перевернул обратно. Тело стало издавать щелкающие звуки, видимо из-за множества ран и вытекающей крови. Стол, гербовые папки, стаканы, монитор – все вокруг было в крови. Я поднес правую руку к лицу, понюхал: пахло железом. Этот запах был везде. Запах живого железа. Бурого, кирпично-бурого цвета. Правая рука между большим и указательным пальцем была изрезана. Никогда прежде я не дрался битыми бутылками.
Открыв окно, я встал на подоконник, оценил расстояние до земли и прыгнул. Было не очень высоко, чуть выше второго этажа обычного дома. Кажется, я слегка подвернул ногу. Впрочем, это не мешало ходьбе. Я на ходу натянул на себя куртку и поднял воротник. Моросил теплый, по-летнему мягкий дождь. Окончательно стемнело. Через полчаса загудели сирены на блокпостах. Начинался комендантский час…
В общежитие я зашел с черного хода, предварительно раздевшись, будто иду из душа в конце коридора. В своей комнате я переоделся, бросил окровавленную одежду в пакет, чтобы вынести на помойку, в рюкзак положил бутылку водки, две пачки сигарет, документы и деньги. В последний раз оглядевшись, я открыл окно, повернулся, аккуратно перелез через край и, спрыгнув на землю, плотно закрыл раму. Я поймал себя на том, что мне нравится покидать помещения через окно. Было в этом что-то киношное.
Как теперь говорят, «даун-шифтинг». Впрочем, что может быть большим даун-шифтингом для менеджера среднего звена, чем убийство?
Через сорок минут видавший еще советских школьников «ПАЗ» высадил меня за городом, и я двинулся вперед по обочине, на перекрестке свернул направо и ступил на проселочную дорогу, которая, петляя, вывела меня к костерку. У огня грелись трое, и все они резко обернулись, заслышав мои шаги.
– Стой! – окликнул один. Но вместо того чтобы выполнить его команду, я даже не остановился. Мужики вскочили, поправляя автоматы, и принялись наперебой кричать: – Кто такой? Куда идешь? Стоять!
Судя по неслаженности движений, это были новички, косившие под ветеранов: бородатые, в камуфляже с закатанными рукавами. Дальнейшее движение вперед было опасным – профессионалы двумя ударами свалили бы меня с ног, а эти могли просто застрелить с испугу.
– Ребят, я свой, свой! – Это тоже было киношное, из советских фильмов про войну.
– Какой свой?! – шагнул мне на встречу самый рослый. – Документы!
– Александр Исаев, разнорабочий, – протянул я ему паспорт, обернутый справкой о регистрации.
Двое других окружили меня. Я ощутил, как дуло автомата подталкивает меня к костру.
– Исаев, да, – рослый вглядывался в документы, присев на корточки у огня. – И куда ты, Исаев, ломишься?
– Из города. Работу искать, – как можно спокойнее брякнул я, немного склонив голову набок. – Траншеи теперь спецтехника копает. Говорят, в деревне можно подработать. Там, где еще восстановление не началось.
При слове «восстановление» «барсы» переглянулись.
– Из Москвы! – присвистнул рослый. – А чего у нас чалишься, не в столице?
– Там теперь картель, людей в офисы нанимают на два-три часа. Как проституток.
– А чего в рюкзаке? – резко спросил стоящий справа лопоухий парень лет девятнадцати с веснушчатым лицом.
– Водка.
– Водка – это хорошо, – осклабился тип слева, татарин с косым шрамом на левой щеке. – У нас тоже есть.
Рослый поднял на него глаза. Потом перевел взгляд на меня. Лицо его потеплело.
– Ну, садись, Исаев!
– Может, я дальше пойду? – неуверенно предположил я.
– Куда?
– Черт его знает!
– Некуда идти. Щас ночь. И комендантский час. Вот! – Рослый поднял палец вверх. Я стащил с плеч рюкзак, засунул в него руку, извлек бутылку водки и поставил на землю. Троица принялась рассаживаться у огня. Достали стаканы.
– Ну, наливай! – предложил лопоухий. Я не спеша наполнил стаканы.
– Будем! – гаркнул рослый. Все замерли в ожидании того, как я сделаю первый глоток. Я в два приема опорожнил стакан. Вслед за мной выпили и «барсы».
– Теперь за знакомство, – предложил татарин, налив уже самостоятельно. Ребята представились, но я не запоминал имен, полагая, что разговор все равно будет безымянный, на «ты», «земеля» и «брат».
– Ну и как там, в Москве? – спросил рослый, с интересом посмотрев на меня.
– Плохо, – честно ответил я.
Следующие полчаса прошли в разговорах о зажравшейся Москве и москвичах, воспоминаниях о времени «до кризиса», о том, кто кем был «до войны». А ночь была такая тихая, что словосочетание «до войны» заставляло меня каждый раз вздрагивать от непонимания того, в каком времени я нахожусь. Я рассказал им пару офисных историй, все дружно посмеялись, потом разговор перешел на войну. Мою бутылку сменила следующая, достали сигареты, перешли на обсуждение «восстановления» и грядущих перемен, а в небе появилась полная луна, и, глядя на нее, я снова и снова вспоминал убийство Нестерова.
Практически посекундно, как вспоминаешь финал страшного кино.
Послышались шаги, ребята насторожились, вскочили, из-за кустарника показались люди: колонна «барсов». Увидев вооруженных людей, я тоже поднялся. «Барсы» шли мимо, человек пятьдесят в выцветшем камуфляже и стоптанных ботинках. Мои собутыльники стояли пошатываясь и отдавали честь. Подумав, что эта неуклюжая колонна напоминает недобитых орков из фильма «Властелин колец», я последовал их примеру и приложил раскрытую ладонь к виску. Изредка из колонны приветствовали нас веселыми окриками на татарском. Наш татарин отвечал, широко улыбаясь. Наконец колонна скрылась в ночи.
– К пустой не прикладывают, – назидательно сказал татарин.
Я кивнул. Он сделал знак рукой и пошел вперед. Все двинулись за ним. Обогнув кустарник, мы подошли к покосившейся сторожке с разбитыми окнами. В сторожке стоял стол, вокруг – четыре лавки. На столе две бутылки водки, сало и буханка черного хлеба.
Беседа пошла вязкая, ни о чем, я перестал следить за ее ходом, а потом и вовсе выпал. Начало дико ломить шею и виски. Я тер их ладонями, пытаясь восстановить кровообращение, – не помогало. Я тупо уставился в разбитое окно, не в состоянии отделаться от воспоминаний. На периферии сознания вдруг мелькнула мысль, что я его не добил, что Нестеров потерял много крови, но врачи его вытащат, и он примется искать меня. Рыскать по окрестностям Казани, по деревням и селам. Потом из Москвы приедет специальная бригада, и они меня найдут. Вернуться, мелькнуло в голове, вернуться и проверить.
– Сань, ты пить-то будешь? – обратил меня к реальности лопоухий.
Я, не глядя, подставил стакан.
– Келдыришь много, – услышал я.
– Чего?
– С такими руками тебе работу трудно найти, – криво осклабился татарин.
Я опустил глаза и посмотрел на свои пальцы. Они дрожали. Мужики дружно засмеялись и чокнулись. Выпив, я поставил стакан на землю и обхватил себя руками, стремясь унять дрожь. «Барсы» продолжили беседу. Я улавливал лишь отдельные слова: «свобода», «прежние», «перемены», «мигалки» и «вернуться». Меня сильно знобило.
– А не спеши ты нас хоронить, а у нас еще здесь дела! – затянул рослый. – У нас дома детей мал-мала. Да и просто хотелось пожить.
– У нас дома детей мал-мала. Да и просто хотелось пожииииить, – подхватили его товарищи.
– А не спеши ты нас не любить. А не считай победы по дням. Если нам сегодня с тобой не прожить, то кто же завтра полюбит тебя, – разрезали ночь знакомые со студенческих лет слова.
– О чем думаешь? – хлопнул меня по плечу татарин.
– О мертвом человеке, – выдавил я, едва разлепляя губы.
– А чего о мертвом думать? Ему сейчас лучше, чем нам.
– А вдруг он живой?
– Тогда помучается вместе со всеми. Живых нет, брат. Все мы мертвые. – Он взял бутылку и налил себе еще. – Покоя нет.
– А вообще он бывает, покой?
– Говорят, есть места, – татарин мечтательно посмотрел вдаль. – Вась, ты про Урахчи слышал?
– Ну, слышал чего-то, – отозвался рослый, – там, говорят, места какие-то странные. Дурные.
– Сам ты дурной! – татарин сплюнул на землю. – Мне дед рассказывал, там вроде деревня есть. Еще с революции или раньше. В тех местах, в лесу. Говорят, люди там до ста двадцати доживают.
– А что за люди-то? – лопоухий застыл с открытым ртом. Свет болтающейся под потолком лампочки, ложившийся на него, делал его похожим на каменную бабу.
– То ли, по-вашему, староверы, то ли секта какая. – Татарин закурил. – Дед говорил, их и при советской власти не трогали. Секретари райкомов туда лечиться ездили.
– Чего лечить-то? – переспросил я, украдкой глядя на свои руки.
– Болезни всякие. Душу. Потом, уже в наше время, «новые русские» туда на вертолетах летали. Говорят, большие бабки отдавали, чтобы туда попасть. Даже остались некоторые, насовсем.
– Кто?
– Кому больше идти некуда. Кто потерялся. До сих пор там живут. Всех принимают.
– А разве душу можно вылечить? – спросил лопоухий.
– А у тебя болит? – заржал Вася.
– А фиг ее знает, – пожал плечами лопоухий, – может и болит.
Кажется, он был совершенно пьяный.
– Душу нельзя вылечить, ее можно только спасти, – зачем-то сказал я.
Татарин бросил на меня косой взгляд и продолжил:
– Отец с дедом в тех местах охотились. Рассказывали, места там и правда волшебные. Лес по берегам реки, а берега какие-то ломаные. Но главное – воздух. Вроде обычный, а вроде так обволакивает, что руками можно потрогать.
– А далеко отсюда?
– А кто его знает! До Урахчи далеко. Вроде можно на поезде доехать… Я слышал, станцию открыли. Там, – он махнул рукой, – за лесом, где раньше пригородные поезда ходили. До войны…
«Кому больше идти некуда. Кто потерялся». Сидеть стало тяжело. Я лег спиной на лавку и продолжал слушать, глядя в потолок.
– Это сколько же туда ехать? – присвистнул Вася. – И где там-то искать?
– А зачем тебе? – скривился татарин. – Тебе туда не надо.
– А все-таки душу можно вылечить? – не унимался лопоухий.
– Старики рассказывали, баба одна не могла долго родить. И вот, короче, ей сказали…
Уже не слушая дальше, я провалился в сон. Мне снился лес, стоящий стеной, а за ним поляны с маленькими, мультипликационными избушками. И вокруг них степенно вышагивали люди в белых одеждах. Седые старики и старухи. Это была та самая деревня. Иногда попадались другие, в серых накидках или плащах. Я отчего-то знал, что они родились не здесь, а когда-то сюда попали. Дошли. И картинка словно напрыгнула на меня, я стал различать лица до мельчайших подробностей. Я увидел бомжонка, и Загорецкого, и Евдокимова, и Аню, и еще каких-то до боли знакомых людей, возможно, работавших со мной в корпорации или стоявших тогда рядом, на улице. Из-за избушки вышел мужик, охранник, сидевший со мной в «Б-блоке». Он стал вглядываться в небо, будто пытаясь найти меня, но мое лицо было таким большим, что он не смог бы разглядеть меня на фоне облаков. А из-за его спины вышел Нестеров. Одной рукой он держался за горло, а вторую все вытирал об одежду, будто стирая следы крови. Но крови не было. Ни на руке, ни на горле. Кажется, он это и сам понял. Он вдруг начал расти, взметнулся над крышами изб, потом над верхушками деревьев, потом еще выше… и вот уже он лбом столкнется сейчас со мной. Он видит меня, открывает рот, чтобы что-то сказать, но я и сам понимаю, что он меня поймал. Он схватит меня за руку и отведет туда… обратно. Нестеров что-то говорит мне про Евдокимова, потом про тех, кто остался на поляне, утверждая, что и они мертвы. Я не слышу его голоса, слова возникают прямо у меня в голове. Он ищет мою руку, а я пытаюсь увернуться, спрятать ее за спину. И тут, совершенно отчетливо, слышу его голос:
– Какие у тебя голубые глаза! – говорит он. И я начинаю кричать. Долго, пронзительно, на одной ноте. Я кричу диким, не своим голосом, а он находит мою руку, начинает трясти, и говорит: – Давай, давай, давай…
– Вставай! Вставай, Сань, ты чего? – Я открываю глаза и вижу лопоухого. – Ну ты и орешь! У тебя всегда так с бодуна?
– А? Чего? Где я?
– В психушке! – смеется татарин.
За окном утро. Солнечный свет блестит на полупустой бутылке с водкой. Я жмурюсь спросонья и пытаюсь стряхнуть с себя остатки страшного сна.
– Мы в город возвращаемся, – говорит Вася, – на смену. С нами пойдешь? Или дальше?
– Куда дальше? – не понимаю я.
– Куда ты шел, – утвердительно говорит татарин. – Водки тебе оставить на дорогу?
Я киваю.
– Ну, бывай! – «барсовцы» по очереди жмут мне руку и идут к выходу.
– Эй! – окликаю я. – А где станция? Та, которую опять открыли!
– Километров десять лесом, – пожимает плечами татарин. – В ту сторону.

27

Я иду по асфальтовой дороге вперед. Далеко ли до станции, я не знаю. Я даже не уверен, та ли это дорога, но другой мне вроде не попалось, а значит, я на верном пути. Солнце светит мне в спину, и моя длинная тень, проецируясь на пыльную дорогу, тянется от носков стоптанных ботинок вперед и чуть влево. Глядя на тень, я думаю о том, что изрядно исхудал за эти месяцы, хотя на самом деле меня это мало занимает. Я поднимаю левую руку вверх, тень делает то же самое. Потом поднимаю правую. Тень отвечает. Так я развлекаю себя некоторую часть пути. Станция все не показывается. Через какое-то время тень становится короче. А потом – наоборот, все длиннее и длиннее. Я оглядываюсь и вижу заходящее солнце. Судя по тому, сколько я прошел, до поздних сумерек я буду на месте. У меня в сумке есть бутылка воды, мятая пачка сигарет, немного водки и денег. А значит жизнь, как это ни странно, продолжается… для всех.
Я иду уже второй или третий день. Точно и сам не знаю. Время летит так быстро, что не хочется оглядываться. Станция где-то рядом, точно. Иначе откуда бы тут взяться гудкам поездов? Голова раскалывается. Наверное, от голода, хотя есть я не хочу. Только немного пью, когда устраиваю привал. Голова проходит лишь во сне, но это не спасает. Потому что во сне еще хуже. Туда постоянно приходит Нестеров и рассказывает об осколке, что застрял в шее. Он потешается над тем, что я даже убить его толком не сумел. В качестве доказательства моей трусости он иногда вспоминает того бомжонка с огромными глазами. И бомжонок кивает, как бы принимая его, Нестерова, правоту.
Днем, конечно, лучше. Не так тоскливо и страшно, потому что светит солнце и иногда приезжает Загорецкий на мотороллере или мопеде, я в них не разбираюсь. Мы говорим о пути на станцию, и о поездах, которые снова начали ходить до Урахчи. И еще о Системе, и винтиках, и баррикадах, которые где-то снова начали строить и которые никто даже не пытается атаковать. А вчера пошел дождь, и мы сидели под низкой кривой сосной, допивали водку и говорили о любви. И я сказал, что любовь – это счастье, а он ответил, что любовь – это болезнь. Как триппер, грипп или еще того хуже. Состояние, несвойственное человеку. Но некоторые больны всю жизнь. Интересно, правда? Самые здоровые среди нас – не вполне в себе. Поэтому-то мы и шарахаемся от влюбленных как от прокаженных. Боимся заразиться. Сказал, и снова умчался прочь.
Спустя еще сутки голова проходит. Так же внезапно, как начала болеть. Воздух вокруг становится прозрачным, и, мне кажется, я ощущаю его кончиками пальцев. Потом дорога упирается в поваленные деревья, через которые я продираюсь бесконечно долго, пока не выхожу на поляну и поросший ряской пруд.
Я начинаю ощущать чье-то присутствие. Запах, который совершенно не принадлежит этим местам. Я иду дальше, вдоль кромки воды и вижу вдалеке девушку, спиной ко мне. Девушка в сарафане. Она смотрит вдаль или увлечена разглядыванием цветов. Возможно, даже держит что-то в руках. Книгу?
Я не могу ошибаться. Я понимаю, что это Аня. Мне не нужно видеть ее лица, не нужно видеть ее силуэт, который я ни с кем не перепутаю. Мне достаточно запаха.
Через несколько секунд я подойду ближе, и она обернется. Я опускаюсь на траву и сажусь, обхватив руками колени. Сейчас она обернется, и я скажу ей. Я скажу, что, кажется, я слышу, как гудят поезда, несущиеся прочь отсюда. Они везут пассажиров с такими же, как у меня, рюкзаками. В таких же стоптанных ботинках. Гудят поезда, обещая, что мы будем жить. Мы придумаем имена нашим детям. Мы будем слушать ветер и ловить губами капли дождя. Мы найдем место, где не будет рекламных щитов. Мы найдем место, которое ни один оператор не сделает «зоной устойчивого приема». Куда не доберутся страховые агенты. Где не будет стен с почтовыми ящиками, в которых лежат рекламные буклеты. Мы увидим реку и бродячих собак. И солнце, пробивающее кроны деревьев. Солнце, которое согревает большие камни, тысячи лет назад принесенные ледником. Мы будем подолгу лежать на этих валунах, глядя на небо сквозь листву. И в ее глазах цвета Балтийского моря опять появится блеск. А потом мы будем гулять по тропинкам, усыпанным хвоей, переступая через узловатые корни. И в воздухе будет пахнуть лавандой, и геранью, и сухой травой, и еще чем-то неопределенно-теплым. Мы увидим, как стареют деревья. Мы будем жить. Прямо сейчас, как только она обернется и скажет, улыбаясь:
– Какие у тебя голубые глаза!
А я отвечу:
– ЭТО НАВСЕГДА.