Татьяна Владимировна Москвина
Она что‑то знала

A_Ch
«Москвина Т. Она что‑то знала»: Амфора; СПб.; 2007
ISBN 978‑5‑367‑00555‑4

Аннотация 

«Она что‑то знала» – это и мощная драма о женских судьбах в России, и трагикомический эпос о современности эпохи реформ, и дерзкое еретическое богословие, и занимательное чтение с детективной интригой. Молодая женщина‑историк Анна Кареткина, решившая предпринять самостоятельное расследование загадочного самоубийства публициста Лилии Серебринской, и не представляет, куда заведет ее знакомство с подругами покойной – актрисой Мариной, учительницей Розой и врачом Аленой. Из сумрачного Петербурга действие переносится в суетную Москву, из Москвы – в космос, где разгневанный человек спорит с Богом, а затем – в провинциальный поселок, где смиренная жизнь дает неожиданные ответы на проклятые вопросы. Великая и грозная «Россия женщин» предстает во множестве рельефных образов, блистательно написанных классическим русским языком.

Татьяна Москвина
Она что‑то знала

…но света источник таинственно скрыт…
Анна Ахматова

1a 2б 3в 4г 5д 6е 7ё 8ж 9з 10и 11й 12к
13л 14м 15н 16о 17п 18р 19с 20т 21у 22ф 23х 24ц
25ч 26ш 27щ 28ъ 29ы 30ь 31э 32ю 33я

Мой дорогой, 
земля остыла, море ушло, солнце погасло, ветер утих – и мы с тобой разлучены. Между тем твоя оболочка часто встречается мне, и в её глазах я вижу всё ту же безотрадную пустыню, по которой упорно идёт презирающий сам себя верблюд. Что ж, теперь, когда мы несчастны, мы можем с тайной радостью мечтать о счастье. Оно, счастье, тихо копится в нас, откладываясь в душе лёгкими, нежными пластами, как жирок во время послеобеденного сна. И потом: счастливые и довольные, просыпаясь от солнца в объятиях друг друга – как мы были бы противны людям! И как мы, раздавленные колёсами судьбы, милы им сейчас! 
Униженье – величайшая сила. Всё, что унижено, – будет торжествовать. У нас в России было время заметить неумолимость этого закона – но хватит ли мне моего, личного времени, чтоб достойно встретить грядущее торжество моей униженной души? 
Ничего. Я подожду. Я открыла сегодня маленький кукольный театр. У меня есть целая корзинка забавных кукол, и я хочу разыграть с ними одну любопытную историю. 
Мои куколки живые и умеют говорить. Они что‑то знают обо мне, но никогда меня не видели. 
Лилия, Марина, Роза, Алёна. 
Пора, мои девочки. За работу… 

Действие первое:
ЛИЛИЯ

Помилуй, сказала я однажды, охота тебе вмешиваться не в наше дело. Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят… Глаза её засверкали. Стыдись, сказала она, разве женщины не имеют отечества?.. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас. Посмотри на M‑me de Stael: Наполеон боролся с ней, как с неприятельскою силой… А Шарлотта Кордэ? а наша Марфа Посадница? а княгиня Дашкова? чем я ниже их? Я слушала с изумлением. Увы! К чему привели её необыкновенные качества и мужественная возвышенность ума? Правду сказал мой любимый писатель: Iln'est de bonheur que dans les voies communs – Счастье можно найти лишь на проторённых дорогах.
Александр Пушкин. Рославлев

1a

Беда в том, что, как мне кажется, на свете уже давно вообще не осталось никаких секретов.
Агата Кристи. Часы

На приёме в ……ском дворце, затеянном после премьеры в ……ском театре, трое незнакомых между собой гостей вдруг заговорили о случившемся недавно самоубийстве поэтессы Лилии Серебринской.
Анна Кареткина, моложавая женщина тридцати трёх лет, излучавшая доброжелательную прохладу, которую так ценят любители мороженого,  немного знала покойную, а потому отвергла предположение крупного, жаркого и несколько душного мужчины среднего возраста о том, что причиной ухода поэтессы из жизни явилось отсутствие личного счастья. Которое, что правда то правда, редко проживает в домах одиноких пожилых женщин.
– Лилия Ильинична никогда и не стремилась к личному счастью, – сказала Анна. – Она жила в обществе и для общества. Вы что, разве не читали её публицистику?
Крупный мужчина Артур, владелец процветающей радиостанции и сети музыкальных магазинов, в юности писал стихи, но никакой публицистики не читал с перестройки, чем неплохо сэкономил время. Однако он позволил себе усомниться в эффективности публицистики как заменителя женской жизни.
– Это другой случай, – терпеливо разъяснила Анна. – И кстати, у неё была довольно обширная женская жизнь, насколько я знаю. Всегда среди товарищей, всегда в борьбе… большой гостеприимный дом… в общем, находились любители. И потом, Лилия была интересная женщина. Конечно, без этой сладкой, кошачьей женственности, без этого искусственного кривлянья… Весёлая, энергичная, остроумная. Хорошие такие глаза – серо‑голубые, ясные.
– Да, – подтвердил небрежно одетый старичок с толстым носом и седыми кое‑как подстриженными кудрями (как потом оказалось – исторический романист Яков Фанардин). – Лиля была боец. А бойцов убивают.
Анна, раздумывавшая, осушать ли бокал дешёвого шампанского, каждый глоток которого вопил «Я– твоя изжога», или воздержаться, внимательно посмотрела на старичка. В его красных глазках светился недопитый ум.
– Вы думаете? – спросила Анна.
Мужчина Артур вкусно засмеялся. Он явился на приём без супруги и ждал от вечера чудес. Он их ждал всегда – и часто получал. Все психоаналитики мира, явившись изучать этого человека, ушли бы вскоре, посрамлённые и на фиг не нужные. У мужчины Артура не имелось в заводе ни подсознания, ни бессознания, ни комплексов, ни проблем. На дворе стояли его времена. В случае чего, виагра. Ему понравилась Анна – она не трепыхалась, бегая за пищей и людьми, но спокойно рассматривала очевидно чужой ей мир поддельно роскошного приёма. Маленького роста, аккуратная, в белой блузке. Такие сразу после идут в ванную. Без промедления, обязательного для больших и страстных женщин.
– Вы это что сказали, а! Просто как у Агаты Кристи – думали, самоубийство, а потом оказалось убийство. Даму пугаете, – сказал он Фанардину.
Старичок‑то и затеял разговор. Он подошёл к Анне и Артуру, оглядел пространство и, вздохнув, произнёс: «„Мы во дворце, как самозванцы…» Права была Лиличка Серебринская, это она ещё десять лет назад написала…» Ну, и потекли речи‑речушки, как оно бывает. Бог весть, кто правит разговором. Про самоубийство Серебринской знал даже мужчина Артур.
– Да кому нужно было убивать вашу поэтессу? Сейчас не как в девяностых, убивают только по делу.
– Ваше замечание справедливо, – согласилась Анна. – Но лишь для верхов нашего общества. Там действительно уже убивают, как вы выразились, «только по делу» – то есть из‑за дележа огромных денег. Но внизу цивилизующий свет постепенно меркнет. Уменьшается и цена вопроса. Пожилую женщину вполне могут убить, например, из‑за квартиры. Да вообще просто так могут убить.
– С квартирой чисто, – разъяснил Фанардин. – Квартира дочери. Дочь в Париже.
– Да, это у наших демократов уж обязательно – или дочь в Париже, или сын в Лондоне, – вставил мужчина Артур, удивив Анну некоторой игривостью ума. – Мои вот здесь, все четверо!
– Мои тоже здесь. Сын на Южном кладбище, а дочь – вон видите, за главным столом тусуется?
Высокая такая? Художник по костюмам, Ира Фанардина.
Наконец‑то произошла идентификация. Якова Фанардина ещё помнили в городе, хотя он давно никуда не совался и тихо‑интеллигентно пил в своём Комарове. Анна даже вполне отчётливо помнила его легкие, занимательные книжки, где она пропускала несносные описания военных действий ради крепко сколоченных любовных историй. Фанардин был писатель старой закваски и знал, что проза без женских образов – это не проза. Правда, все любовные истории Фанардина неумолимо заканчивались смертью героини – видимо, в жизни автора были обстоятельства, требовавшие подобной гиперкомпенсации.
Костюмы Иры Фанардиной сбили тему, и тень Лилии Серебринской обиженно удалилась – заговорили о спектакле. Спектакль, как осторожно сказал мужчина Артур, спавший из‑за культурной жены во многих театрах страны и мира, был «современный», то есть абсолютно бессмысленный.
– Я удивлена, – объяснила Анна. – Издательский отдел театра попросил меня написать в буклет про Смутное время и царя Бориса. Я историк… Но в данном случае моя работа совершенно лишняя. То, что происходило на сцене, не имело никакого отношения к истории.
– К истории! – фыркнул романист. – Оно, то, что мы видели, вообще ни к чему отношения не имело. Вспомните хоть кровавых мальчиков. Я чуть не описался.
А нелишне заметить, что герои наши смотрели постановку оперы «Борис Годунов» М. П. Мусоргского, где несчастный царь, как вы помните, жалуется на муки нечистой совести. «И голова кружится, и мальчики кровавые в глазах...» –  поёт он густым басом. Так вот, в финале спектакля, во время сцены смерти Бориса, сверху медленно опустилась громадная паукообразная конструкция и схватила царя металлическими лапами. Кровавые же мальчики в бархатных платьях появились в количестве двенадцати душ и образовали вокруг героя хоровод. Было от чего описаться.
– Так что вы хотите! – вздохнула Анна. – Это сейчас везде всё такое. Вы что, желали бы Кремлёвские палаты в натуральную величину, Годунова в соболях?
– Я бы согласился, – сказал Фанардин. – Я, может, завтра умру и никогда больше в оперу не попаду. Так мне, конечно, лучше бы по старинке, вот как вы говорите – Кремль, и чтоб в соболях, и чтоб задники писаные, и кубки из сусального золота, и бутафорские перстни на руках, и шаляпинский бас…
– И Самозванец на коне, и конь чтоб кучу наложил, – захохотал Артур. Профессия Анны его несколько отпугнула. Нет, он хорошо знал, что даже у запредельно учёных женщин это самое не на лбу, но не любил много разговаривать до. После – пожалуйста. А учёные дамы любят говорить до. Сами знают, что теряют таким образом три четверти возможных клиентов, но ничего не могут с собой поделать. «Мы поедем на Лидо, только после, а не до», – запрыгал в голове Артура дурацкий стишок.
– Да… – вспомнила Анна. – «Мы во дворце, как самозванцы»… Хорошие слова. А как дальше?

Мы во дворце, как самозванцы.
Придёт ли Смутному конец?
Кто остановит эти танцы.
Кто господам вернёт дворец?

Эти простые слова отчего‑то подействовали на мужчину Артура как ладан на чёрта. Наши предки, видимо, имели опыт наблюдения за реакциями чёрта на запах ладана и передали своим злосчастным потомкам знание того, что он – шарахается. Шарахнулся и Артур, не забыв, однако, в конце вечера сунуть Анне визитку на всякий случай. Анна положила её в маленькую чёрную сумочку, как в гроб.

На выходе из ……ского дворца Анна столкнулась с Фанардиным.
– Уходите, заскучали? – понимающе улыбнулась она.
Романист, не пьяный, но и не трезвый, очевидно, более всего хотел оказаться дома и добрать дозу. Он был из гипербореев, и отправлял его в лучший мир только цельный литр коньяку, а это ж разве наберёшь стопочками на приёмах?
– Скучно – не то слово. Тошно… или как в песенке поётся: мне моркотно, молоденьке, нигде места не найду. Давайте, Анечка, пройдемся немного – я совсем рядом живу, посажу вас на такси у дома, хорошо?
Да, хорошо придумал дедушка Яков: стоял тёплый влажный октябрь, а прогуляться добрым осенним вечером по Санкт‑Петербургу – не репетиция ли это будущих вечных блаженств?
– Я очень рада с вами познакомиться, – сказала Анна. – Я вас много читала. Может, из‑за вас и увлеклась историей. Вы так занимательно пишете!
Анна всегда говорила простые, ясные, даже банальные вещи, но с такой обаятельной, спокойно‑свежей интонацией, так любезно и вместе с тем отчуждённо, что это обычно располагало собеседника в её пользу.
– Спасибо, детка, – ответил Фанардин. – Я и не спорю. Сколько сил я отдал этой шлюхе, чтоб её черти съели совсем, хотя она им, чертям, и родная дочь.
– Шлюхе? – переспросила Анна с опаской, решив, что старичок сейчас начнёт жаловаться на свое увесистое и успешное детище, художника Иру, которая проявила недюжинную фантазию, одев Марину Мнишек сегодняшнего спектакля в лиловый брючный костюм.
– Да, она шлюха, тварь, блядь… Имя её – занимательность.  Занимательность! Вы когда‑нибудь размышляли над тем, что это такое? Нет? А вот представьте, живут две женщины. Одна – честная, умная, работящая, чистая, вся из достоинств, короче. В Бога верит и отечеству служит. Ждёт избранника, которому отдаст всё и навсегда. И никого‑то у неё нет, никто‑то к ней не ходит! А рядом соседка, соседушка, гадючка – пустая, лживая, вся цена – рубль, и не верит она ни в Бога, ни в чёрта, и грешит она как дышит. А валят к ней – толпами. Потому что умеет когда надо грудку открыть, когда надо – плечиком повести, ножкой топнуть, пообещать и надуть, вдруг дать – а потом отшвырнуть… Завлекать умеет, секрет знает. А секрет простой, не бывает проще… Вот такая же разница между честным рассказом – и рассказом занимательным… 
– Понимаете, Яков Михайлович, – развеселилась Анна, –то, что вы сказали, скорее всего, чистая правда. Но и это ваше рассуждение – занимательно.. 
– Да! Я неисправим! Я убил жизнь на блядские фокусы, на все эти монтажи, нагнетания, умолчания, многоточия, провокации, намёки… Сколько жертв я принёс тупым и кровожадным богам Сюжета! А всё это–ложь, ложь без конца и края. Дешёвый сладкий лимонад, не утоляющий жажды. Лев Толстой, Чехов, Платонов – разве они станут хитрить с вами? Морочить вам голову насчёт того, что кто‑то кого‑то убил и теперь надо понять, как закрылось французское окно и куда делись три глиняные фигурки, которые стояли вчера вечером в пять пятнадцать у камина, возле которого господин Редкая Гнида собрался переписать своё завещание? О, если бы сейчас вернулись мои силы, разве я стал бы писать такой вздор, как раньше! «Над Петроградом собирались тучи. В эту ночь Александру Фёдоровичу Керенскому не спалось…». Тьфу совсем! – и Фанардин в самом деле энергично сплюнул.
– И про что бы вы писали сейчас? – спросила Кареткина.
– А вот про это, – и Фанардин показал рукой на окружающее. – Про то, что здесь днём стоит киоск молочных продуктов, и там мёрзнет или преет от жары молодая женщина, толстая, некрасивая, и у неё есть дочка‑школьница, тоже некрасивая, и про то, как эта продавщица, вульгарная и склочная, любит свою девочку и умрёт за неё – или убьёт кого‑нибудь, если будет нужно. Про своего соседа, депутата Законодательного собрания, фантастически глупого человека, который, я уверен, не в силах понять ни одного документа, за который приходится голосовать, но как важно и гордо он ездит зимой, по воскресеньям, кататься на лыжах с семейством, и тогда видно, до чего он завидный муж и отец – не пьёт, в дом несёт, жену обожает… Про то я написал бы, что мы все – изумительно хорошие люди, полные до краёв спелой любви, и как здорово, что мы, красные от натуги, каждый день производим большое тёплое говно, в котором нам так удобно и приятно жить…
– Так напишите про это.
– Не хочу. Вот, Анечка, мы пришли. Жалко расставаться, честно говоря.
– Мне тоже, но уже поздно. Я на Среднеохтинском живу – далеко. Яков Михайлович, а вы всерьёз думаете, что Серебринскую убили?
Фанардин рылся в карманах, составляя букет из ста пятидесяти рублей, который намеревался вручить извозчику за доставку дамы.
– Почти уверен. А вы вот что, Анечка, приходите завтра в гости – я вам всё и расскажу.
– Придётся зайти, Яков Михайлович, – вы меня заинтриговали.
– А что мне остаётся, скажите на милость? Внешность померкла, слава потускнела – приходится головой работать.
Анна, сама напрочь лишённая агрессии, всегда ощущала её в людях. Фанардин был безобиден – чуть жалок и весьма забавен. Для некоторых людей судьба может раскошелиться и на изящные ловушки. Историк Анна Кареткина решила отправиться на следующий день в гости к романисту Якову Фанардину, чтобы расспросить его про все известные ему обстоятельства смерти поэтессы Лилии Серебринской.
В том, что Анна называла себя «историком», было чуть‑чуть лукавства – именуют же «литераторшами» преподавательниц литературы. Она читала курс русской истории в одной гимназии, выпустила в соавторстве две просветительские книжки и несколько раз попалась в лапы телевидения – Анна внятно излагала исторические сюжеты и своей приятной внешностью и манерами как‑то смягчала субстанциальную мрачность избранного предмета. Как правило, об истории на телевидении рассказывают более чем странные люди, ужасно переживающие за ход событий. Анна сохраняла спокойствие. У неё не было излюбленных или презренных личностей. Люди прошлого удивляли её силой своих желаний, а потому оставались непостижимыми – вещество желания было для Анны самой большой загадкой жизни.
Бывший муж в сердцах обзывал её «килька балтийская». Три года Анна, учась в аспирантуре, подрабатывая экскурсоводом и прилежно ведя бедное хозяйство, выслушивала упрёки в полном отсутствии традиционных русских добродетелей. Потом сказала супругу, что их совместная жизнь лишена смысла: она никогда не выучится пить ночью водку и вести душевные разговоры. Ему нужна другая женщина. Это было совершенно ясно и очевидно, и Анна, получив за время развода мужское беснование в полном объёме, так и не поняла, чего же хотел этот человек.
А он хотел всего лишь, чтобы она стала другой женщиной – как и чудаки, рассказывающие об истории, хотели, чтоб история стала другой.
Свою женскую природу Анна воспринимала как неизменное правило игры; не чувствовала никакой обиды или униженности, но и радости получила от неё немного: так уж на свете устроено. Она любила читать про толковых, умных женщин, преуспевших на каком‑либо поприще, и, несмотря на всё своё историческое спокойствие, расстраивалась, если такую женщину постигало несчастье в личной жизни.
Известие о самоубийстве Серебринской её взволновало. Ни дидактические, рациональные стихи, ни публичные, всегда к чему‑то призывавшие речи Лилии Ильиничны не нравились Анне. Но она сама при личном знакомстве (дело было на радио, собирали круглый стол беседующих о грядущем города и мира) – понравилась, даже притянула.
В Серебринской чувствовалась твёрдая, доброкачественная основа – казалось невозможным, чтобы этот человек солгал, предал, унизил кого‑нибудь или стал выпрашивать подачку. Она уважала себя, уважала людей и всегда была готова выслушать, помочь, поддержать – или решительно от этого отказаться. Из‑за широкой спины, большой головы и длинных рук Серебринская казалась крупной женщиной, но была в действительности легка, любила бегать, кататься на коньках, путешествовать, принимать гостей… Откуда тут было взяться тоске, депрессии, самоуничтожению? Неужели она рухнула так вдруг, в одночасье? Неужели опять треклятая личная жизнь, какая‑нибудь там поздняя любовь? Неужели хаос и эрос всегда заберут своё у космоса, как ни крутись? Признание этого означало, что в беге времени уже зреет, неспешно и неотвратимо, поражение самой Анны.
«Лучше бы Фанардин оказался прав», – подумала она.

2б

– Теперь мы пойдём вверх по реке, – сказал Грэнджер. – И помните одно: сами по себе мы ничего не значим. Не мы важны, а то, что мы несём в себе.
Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту

Как правило, гений – это количество; потрудись за‑ради ярлычка с приговором как следует, и попадёшь в кроссворды: пишешь пьесы – не меньше двадцати, картины – изволь сотнями, а то чем наполнять американские галереи изготовитель музыкальных опусов обязан добраться до трёхзначного числа, прилежно чередуя удачные с неудачными, а то для чего музыковеды на свете; однако попадаются и тут исключения, выскочки, романтические шуты вроде А. С. Грибоедова. Автор единственной пьесы исстари пользуется на Руси всеми привилегиями гения, не выполнив ни одной обязанности. Яков Фанардин, сочинивший двадцать три романа и проживавший на углу Английского проспекта и канала Грибоедова, иногда с грустью думал об этом. О канале или проспекте он и не мечтал, но хоть бы переулок… Красиво же: Фанардин переулок.
Как большинство одарённых русских людей, Яков Михайлович слишком многого хотел от жизни. А давно известно, что русским, желающим полной смены общественного строя, редко приходит в голову убрать в собственной квартире. Ну до этого ли? Отличная трёхкомнатная квартира Фанардина была запущена катастрофически – классическая экспансия книг и бумаг.
Анна не знала того, что знают все профессиональные журналистки товарного вида – с возрастом интервьюируемого отечественного мужчины опасность сексуальных домогательств возрастает. Вы можете чувствовать себя в полной безопасности с лицами не старше сорока. Далее кривая возможного лезет вверх и резко возрастает после отметки в шестьдесят. К знаменитостям старше семидесяти надо идти подумавши и вооружившись вариантами галантного отпора. Но если ваш герой – бывший сталинский сокол и, стало быть, ему крупно за восемьдесят, вас не спасет ничто. Сила жизни у выживших в двадцатом веке есть величина фантастическая. Шуршащие по своим громадным сталинским квартирам усохшие старички, чья истаявшая плоть уже ничем не прикрывает давно поселившуюся в них нечистую силу, жаждут молодой крови всеми врождёнными присосками и нажитыми фибрами. Некоторые прямо с ходу запрыгивают на даму и впиваются ей в губы.
Анна с такими явлениями не встречалась, но её центры безопасности работали чётко: Фанардин, по её ощущениям, мог посягать, но невинно и не противно.
К визиту Анны Фанардин расчистил уголок на кухне. Его благополучие пришлось на пору середины семидесятых – начала восьмидесятых годов, о чём говорила небольшая коллекция гжели, крупный советский телевизор последнего призыва и белые крашеные полки. В коридоре им встретилась старая немецкая овчарка с отвисшим брюшком. Собачка хорошо и разнообразно пожила. Чтоб лаять – так это даже не обсуждалось.
– Это моя старушка Эльза. Чего я с ней натерпелся, вы не представляете. Весь Союз писателей потешался над «Яншиными щенками»… Главная заповедь всякой порядочной женщины – это давать редко и грамотно. А моя собачья Марлен Дитрих давала часто и без разбору. Не пойми что рождалось, вроде нас, советских людей… Тоже новую породу вывели – хрен с редькой на берёзе… Ну что, Анечка, коньячку?
«Одну рюмку выпью», – решила Кареткина.

– Вот, приготовил для вас, – и Фанардин, быстро и чётко отработав экспозицию разговора, из которого выяснилось, что Анна училась в Университете, была замужем и политикой не интересуется, притащил груду старых фотографий. – Это вот незабвенные шестидесятые, самый конец.
С фотографий на Анну смотрели смешно одетые и раскрашенные девушки – вдвоём, втроём, вчетвером, с молодым кудрявым человеком небольшого роста (э‑э, Яков Михайлович, да это вы…). Фанардин комментировал.
– Их было четверо, девичий бор, кружок, тайное общество, можно сказать. Учились в одной школе. Лиличка, потом Роза Штейн – видите, какие резкие черты, ей здесь восемнадцать, а кажется верных тридцать, да? Круглая отличница, вся из ума прям сшитая. Я её боялся до энуреза. Алёна Царёва – чудо. Был бы скульптором, взял бы её для символа России. Коса какая, чувствуете? Сейчас уже нет, конечно, косы‑то. Ну и… Марина…
– Господи, – сказала Анна. – Я сейчас только вспомнила. Марина Фанардина, актриса… ваша жена?
– Пять лет в колонии строгого режима, – усмехнулся Фанардин. – Это я так называю этот брак. Никогда потом не встречал более красивой и более ужасной женщины – да и не искал. После Марины мне, кроме покоя, ничего не хотелось уже никогда.
– Дружили в молодости, а потом, как это бывает, жизнь развела наш «девичий бор»?
– А вот как раз не так, – ответил Фанардин. – Они всегда держали связь между собой. Более того, мне известно, что накануне смерти Лилички и Роза, и Алёна, и Марина навещали её и провели с ней почти два дня. Понимаете, это было непросто – их союз. Даже мне, ближнему, они всего не рассказали.
– Простите, Яков Михайлович, что это значит? Кружок в греческом стиле, что ли, сафическая дружба? В конце шестидесятых?
– Нет, это вряд ли. Разве что Марина могла из любопытства, из мерзкого холодного любопытства, которое в ней, кажется, до сих пор не перевелось. Но не девочки. Нет, в их кружке была другая тайна.
– Тайна? – с изумлением переспросила Анна. – Не какой‑нибудь дурацкий фанатизм, не девичий зуд общения, проходящий после свадьбы, – самая настоящая тайна?
– Да. Я ведь тоже сначала с юмором и раздражением смотрел на закадычных подружек своей жены. Раздражало их влияние – Марина без их согласия не выходила за меня, а согласия они не давали полгода. Меня Роза невзлюбила, а Роза была головой компании, как Лиличка – совестью, Алёна – душой, а Марина… не знаю. Чёртом, наверное…
Вот что рассказал за коньячком историку Анне Кареткинои романист Яков Фанардин тёплым осенним днём 200… года.
Лилия Серебринская, Роза Штейн, Алёна Царёва и Марина Иткина (потом ставшая Мариной Фанардиной) учились в школе возле Витебского вокзала. Роза и Алёна – с самого начала, а Лилия и Марина поступили туда после восьмого класса, когда их родную школу в Советском переулке расформировали по причинам, погребённым в пучине времён. В новом коллективе девочек для порядка немного покусали, фигурально выражаясь, но вскоре на их защиту встали две крупные величины, два тогдашних авторитета: Алёна и Роза. Нелепая, бурная, кристально чистая Лиля и ядовитая красавица Марина понравились и всерасширяющейся русской душе Алёны, и всепроникающему еврейскому уму Розы. Девочки образовали прочный кружок. Вскоре одноклассники начали сторониться таинственных заговорщиц, живших в школе, как шар внутри шара. Стоило только тронуть одну, как рядом возникали остальные, готовые к бою и вооруженные презрением.
После школы девочки поступили в разные вузы: Лиля – на географический факультет Университета, Марина – в театральный, Роза – в педагогический, Алёна – в медицинский, со второго раза. Все писали стихи, потом бросили, кроме Лили и Розы, но Лиля сделала небольшую литературную карьеру, с перестройки уйдя в публицистическую и общественную работу, а Роза печаталась редко и в  кругах не вращалась. Марина вышла замуж за Фанардина, закончила институт, играла два сезона в Театре имени Ленинского комсомола, развелась и уехала в Москву, где нашла искомую славу и, что было для неё даже важнее, горячие источники постоянного нервного оживления. Алёну много где и с кем крутило, после чего она отъехала в православие и с мужчиной схожей судьбы отбыла в глубь России. Роза учительствовала, переводила, жила одиноко и замкнуто, и в последние годы вроде бы поплыла умом. Сорок с лишним лет девочки, превратившиеся в молодых, затем среднего возраста, затем пожилых женщин, поддерживали дружеские связи и помогали друг другу.
В конце сентября 200… года, точнее – 28 сентября Марина позвонила Фанардину и сказала, что она в Питере и гостит у Лильки. Фанардин лежал в больнице и разговор помнит неясно, тем более Марина всегда предпочитала общаться глубокой ночью, когда добрые люди, напившись водки, спят зубами к стенке. Триста дней в году Фанардин придерживался этого золотого образа жизни, но на этот раз пришлось оригинальничать поневоле, и он не без любопытства наблюдал за благодетельным влиянием на душу бессмертных капель Морозова.
Марина рассказывала, что Лилька такая же дура, как была, что Лилькин секретарь Витасик – сволочь и проходимец, что последним подвигом Лили стало перевоспитание брачного афериста Василия Бронного и ещё много чего, но тут Яков Михайлович вырубился. 30 сентября утром секретарь Витасик обнаружил мертвое тело Лилии Ильиничны Серебринской, в лиловом трикотажном платье от Лилии К… …ко – единственная модная вещь в спартанском гардеробе публициста. На прикроватном столике, под букетом из четырёх белых лилий, лежал листок бумаги, где рукой Серебринской было написано следующее:

Натёрли пятёрку на тёрке,
Забросили в чан, где плывут
Две тройки, четыре четвёрки –
Их девять девяток жуют.
ЛИМРА
Никого не винить, я сама. Серебринская.

Сорок таблеток фолинамила Лилия Ильинична, видимо, запила разливным вином «Изабелла» – пустая упаковка и пластиковая бутылка валялись на полу. Итак, 28 сентября Серебринская принимала старинных друзей и не помышляла о самоубийстве. Что могло случиться за один день?

– Яков Михайлович, а вы спрашивали подруг Серебринской, как они встретились, о чём говорили?
– Я не был на похоронах, попал только на девять дней. Марина и Алёна уже уехали тогда. Конечно, я звонил им, и с Розой общался. Они что‑то знают – но молчат. Зачем собирались? Говорят – просто так, давно не виделись. Что делали? Говорят – пили, ели, веселились. Вспоминали свои школьные стихи и кто в кого был влюблён. Алёна уехала на следующий день в шесть вечера, Марина – в двенадцать.
– А лилии?
– Что – лилии?
– Откуда взялись четыре лилии? Они утром стояли на столике. Их подруги принесли или они уже были?
– Я не спрашивал, – ответил Фанардин. – Вылетело из головы.
– Странно. Четыре подруги – четыре лилии. Но в русской традиции чётное число цветов приносят только покойникам. Если гости дарят цветы и их оказывается чётное число, любая хозяйка отщепляет от букета цветок и ставит его отдельно. Такое правило. Никто не знает почему, но все подчиняются… Я всё‑таки не понимаю, какие у вас основания для ваших подозрений, Яков Михайлович. Кому выгодна смерть Серебринскои? С кем она общалась последнее время?
– Лиличка общалась, как всегда, с хреновой тучей людей. Ну, во‑первых, это боевые товарищи по Фронту. Фронт гражданской зашиты, знаете?
Анна периодически читала воззвания Фронта гражданской защиты, который страдал хроническим стилистическим коллапсом. Бойцы его никак не могли отважиться на приватизацию патриотической лексики и рубить, как положено: свинцовые мерзости режима… палачи свободы… душегубы… топор народного гнева… кровавая клика…
По текстам Фронта выходило, что где‑то есть идеал общественного устройства, который Россия обязалась когда‑то достигнуть, но обещания своего не выполнила. Фронт гражданской защиты с мягким укором и скорбным терпением предлагал строптивице всё‑таки вернуться на большую дорогу, где, как добрые уличные фонари, стояли сияющие общечеловеческие ценности. Иногда в текстах Фронта появлялась мизантропическая ирония, оснащенная цитатами из Салтыкова‑Щедрина. За двадцать лет эксплуатации гражданского самосознания на Руси цитаты не изменились. Публицисты помнили их наизусть, в крайнем случае списывали друг у друга.
– Потом всякие там страждущие и обремененные – солдатские матери, инвалиды, беженцы. Секретарь у неё был, Витасик, он сейчас в её квартире живёт для сохранности – дочка попросила. Дочь Китя, Катя то есть, замужем за французом. Не нуждается, живёт припеваючи, ещё и Лиле помогала. Вроде бы никому смерть Лилички никакой выгоды не принесла. Фронт этот шутовской, никто его в грош не ставил…
– А что это за дичь такая – «натёрли пятёрку на тёрке»? Что такое ЛИМРА?
– Без понятия!
– Но, Яков Михайлович, почему вы так убеждены в… насильственной смерти Лилии Ильиничны? Человека можно зарезать, задушить, отравить тайно, но взять и запихнуть в него три упаковки таблеток – это нереально.
– Анечка, у меня нет никаких зацепок, никаких доказательств, но… – Фанардин заметался по кухне. – Вы верите в интуицию?
Анна как женщина не могла сказать «нет». Все женщины обязаны верить в интуицию. Однако в интуицию современников Анне верилось плохо. Чтобы улавливать скрытое знание, надо быть лёгким, прозрачным–а современники были нелегки.
– Глупо я сказал. Не то. А вот допустим, что вся информация обо всём на свете носится в воздухе. И что‑то во мне застряло и покоя не дает. Вот, смотрите, Лиличкино письмо ко мне, я тогда в Комарове безвылазно сидел, она потом из него небольшое эссе сделала – ну правильно, не пропадать же впечатлениям…
«…И он даже не думал меня оскорбить или унизить, – писала Лилия, – для подобных операций в его голове не было места. Он сказал „тётка, подвинься» так же коротко и просто, как сказал бы кошке „брысь». И тут у меня что‑то прояснилось в голове – я увидела мир как он есть. И себя в нём. Я была в этом мире тёткой.
Это не было наградой или наказанием, это не было хорошо или плохо, это было так.  В мире существовали дети, подростки, молодые мужчины и женщины, старики – и ещё в мире существовали тётки. Вот отныне моя должность, моё звание, моя прописка! Что ж, раз я получила эту роль – будем играть. Как всегда, по‑русски, с душой.
Тётки – женщины средних лет, с угасшей, подавленной или повреждённой женственностью – плотно коренятся в жизни. Собственно, они и есть сила жизни. Войско Богини‑Матери! Тётки несут бытие на крутых, подпорченных остеохондрозом плечах, исхаживают его короткими толстыми ножками, где, как малый счёт в Сбербанке, заведено отложение солей.  (Если бы эволюция не остановилась, тётки сумели бы нарастить себе копытца!) Царство тёток – строгое царство: здесь всё своё: и болезни, и радости, и обычаи, и дизайн, и вера… Вот она, вот она, наша тётка, ввалилась в маршрутный автобус, с двумя сумками в руках, уцепиться не за что, передавила кучу граждан, болтаясь по салону, нашла место, плюхнулась. Рассмотрим её, пока она, сопя, достает кошелёк. (А в кошельке‑то есть, всегда есть, об этом знают тёмные парни в шапочках‑облипочках!)
Здравствуй, голубка! Я тебя знаю. Тебя знают все. Расскажи, где ты достала эту кофту невыразимой расцветки… или нет, лучше сказать – неизъяснимой.  Кофта эта всегда длиной до бёдер и всегда включает в себя что‑то запредельное – золотые пуговицы там, или синие молнии через всю кокетку, или изображение попугая либо тигра. Как грустно и смешно видеть над буйством тропических красок усталое русское лицо, блестящее от пота, в морщинках и пигментных пятнах. А ведь выбирала, думала, стоя у прилавка, – и, поражённая дешевизной цветной тряпочки, пробормотала что‑нибудь вроде «ну, живенько так и недорого»… Кофта может стоить двести рублей, две тысячи рублей, двадцать тысяч рублей, но так и останется навеки – тёткиной кофтой… 
У тётки есть работа, и жилплощадь, и родственники, и обязательно кто‑то на кладбище, и везде надо быть – с едой, с деньгами. Такая роль. Крепкий второй план – и всегда хорошие актрисы. Кэти Бейтс, Инна Ульянова. Самое невозможное и позорное для тётки – влюбиться. Нет, она даже может и замуж выйти в своём, в тёткином состоянии, но влюбиться – это какая‑то комическая мерзость, вроде спаривания бегемотов. Или лучше: космический стыд. Потерявшая достоинство Богиня‑Мать бежит куда‑то, тряся грудями, вскормившими мир, и хор крокодилов поёт, нет, ревёт, колебля густое синее небо: Готовьтесь, смертные! Он пробил, час позора. О, древний ужас, землю пощади! Мать заблудилась. Горе мирозданью!» 

– Грустный текст, конечно, – сказала Анна. – Но, судя по нему, Лилия Ильинична ясно сознавала жизнь.
– Кому это помогло? – резонно возразил Фанардин. – Не в этом дело. Если вы когда‑нибудь сталкивались с людьми суицида, то сами знаете об их полной погружённости в себя, в свою ситуацию, У Серебринской принципиально другое направление психики – она работает индуктивно, от своей ситуации к общей, от собственной личности – к другим людям. У неё был ограниченный, но ясный ум, который постоянно перерабатывал информацию. Стала тёткой – ну что ж, посмотрим, как живут тётки и чем дышат.
– Действительно, – засмеялась Анна. – Я только сейчас задумалась, как много в мире тёток… Все куда‑то едут, с сумками, такие озабоченные, смешные…
– Ну вот именно. Тётки – основа жизни. Простая, крепкая, суровая нить, которая хоть как‑то сметывает и сшивает мир – так сказать, на живую нитку.  Вот нам не хватало только, чтоб тётки стали кончать с собой от неведомых причин! Чтоб им вдруг расхотелось жить, видите ли! Да они и права такого не имеют – с собой кончать. Это наша привилегия. Это мы, мужики, обязаны искать смысл, воевать, рвать жилы, разочаровываться, ломаться, пить, распадаться!
– А Цветаева?
– Так и знал! – взвыл Фанардин, тяпнув коньяку, и даже его кроткая собачка кстати лайнула в миноре. – Так вот и ждал, что опять вылезет горькая Марина со своей петлёй. Но это же крайний случай, экстрим такой, человека совсем допекли, и потом – какая ж из Марины тётка? С мужским умом и гением – явно бесполым? Всё это из другого ведомства, из царства особых случаев, диковинных экспериментов по прививке духа к плоти. А Лиличка была самая обыкновенная умная девочка, кость от кости своей интеллигентской среды. Нет, не верю. Кому‑то она помешала… Что‑то знала она…  Конечно, вы правы, и таблетки силой не впихнёшь, но можно заставить! Можно довести человека! В общем, что‑то там нечисто, я вам ручаюсь. Слушайте, Анюта, у вас такой надёжный вид – пойдёмте к Лиличке на квартиру, почитаете бумаги, подышите воздухом. Я скажу Витасику, что вы пишете про неё статью.
– Да, зайти можно, – ответила Анна. – Вижу, втягиваете вы меня в историю… 

3в

Самые жестокие две вещи на свете, думала она и так и видела их неуклюжесть, ярость, властность, каверзность, бесстыдство, когда, в макинтоше, они стоят и подслушивают под дверью: любовь и религия… Она посмотрела в окно на старушку, поднимавшуюся по лестнице в доме напротив. И пусть себе поднимается, раз хочется ей; пусть остановится; а потом пусть, как часто наблюдала Кларисса, пусть войдёт к себе в спальню, раздвинет занавеси и опять сокроется в комнатной глубине. Как‑то это уважаешь: старушка выглядывает в окно и знать не знает, что на неё сейчас смотрят. И что‑то тут даже важное и печальное, что ли, – но любви и религии только б это разрушить – неприкосновенность души.
Вирджиния Вулф. Миссис Дэллоуэй

Лилия Ильинична была несколько рассеянной и непрактичной, но чистоплотной и трезвой женщиной, и её богатое только книгами жилище на Третьей Кейской улице понравилось прохладной душе Анны. Отсутствие денег, мужчины и вещей новейшего времени сообщало аккуратной квартире провинциальный стародевичий уют.
Фотография хозяйки стояла на столе, перевязанная черным бантиком. Анна впервые видела столь игривый знак траура, но самое беглое знакомство с Витасиком, секретарём и помощником Лилии Ильиничны, разъяснило ситуацию – иначе как бантиком молодой человек ничего завязывать и не умел.
Всё время, пока Анна листала блокноты и просматривала записи, не понимая, что она ищет, Лилия Ильинична пытливо смотрела на неё с фотографии светлыми, близко посаженными большими глазами. Что‑то старинно‑русское, с хорошей примесью суровости и достоинства, было в её длинном лице, «лошадиной морде» – как выражалась она сама…
Трогать чужую душу умственными пальцами – стыдно и приятно; впрочем, стыд скоро проходит. Трудно себе представить эллина или иудея библейских времен, развлекающегося чтением чужих писем и дневников, к тому же размноженных и угодливо разложенных для всеобщего чтения, – так же трудно, как представить эллина или иудея, эти дневники ведущего. К чему вообще это болезненное скопление письменных слов? Мусорная свалка или накопитель, которым воспользуются некие другие времена? Ладно бы литература. Охотно представляю себе «Войну и мир» Льва Толстого как гигантский метафизический сундук, в котором хранится закодированная жизнь – идеальная жизнь русских господ. Если кому‑то вдруг понадобится воскресить её – надо всего лишь открыть сундук и сказать какой‑то шифр. И вот заклубятся в воздухе и сгустятся, воплощаясь, балы и обеды, войны и охоты, усадьбы и дома, наряды и танцы, весь быт и обиход великолепного миража по имени «Россия». Ротовая матрица жизни, всё прописано – как объясняться в любви и как проводить день в осенней усадьбе, как воевать и как танцевать. Только нарастить плоть, и всё! В сущности, пустяки…
А на что рассчитывать частному человеку, пишущему самому себе? Что на основе изложенных данных и его когда‑нибудь воскресят? За что же такая привилегия, спрашивается, – ведь пишущие дневники не есть самые лучшие или самые интересные люди на свете. И потом, обещали воскресить всех. Стало быть, вся информация о человеке, переведенная на какую‑то там небесную цифру, хранится где положено и волноваться решительно не о чем.
Но человек волнуется и ничего не может поделать с собой. Режет по дереву, пачкает бумагу, испещряет знаками бесконечные электронные поля. Оставляет следы охотникам,  даже если охотников (желающих постичь‑настичь его) нет и в помине.
Лилия Ильинична, чьи заметки читала сейчас Анна, вела дневник нерегулярно, однако именно в последний год жизни обращалась к нему часто. Она, читавшая лекции по минералогии и петрографии в Горном институте, вышла на пенсию, оказавшуюся совсем крошечной. Статьи её публиковали, но редко – повышенного спроса на рассуждения о судьбах страны не наблюдалось. Вопросы, которые человек обычно решает в юности, – на что жить и для чего жить?  – встали перед Лилией внезапно и в голом виде, как маньяк в парке культуры.
Нет, Фанардин ошибался, и никакой хреновой тучи  людей вокруг Серебринской не было. Дитя социалистического коллектива оказалось скорее в пустоте, где время от времени возникали отдельные фигуры. Фронт гражданской защиты, выселенный из‑за тотальной реконструкции квартала на улице Правды из двух комнат, когда‑то дарованных демократическими самозванцами, почти перестал действовать. Дочь приезжала раз в год. Из трёх закадычных подруг в городе осталась только одна – Роза Штейн. И вот со своим бурным темпераментом, жаждой общения, деятельным умом и постоянным социальным раздражением Лилия Ильинична осталась одна, и притом без достаточных средств к существованию.
Непрактичная, но разумная женщина решила сдать комнату какому‑нибудь юноше‑студенту, и юноша явился в её жизнь, но не только не разрешил материальных затруднений, а ещё и подбавил путаницы. Виталий Карасик, прочно обосновавшись в квартире, нашел уголок и в душе хозяйки. Нет, никакой лирической связи между пенсионером‑публицистом и «самым нелепым геем Северо‑Запада» (так он сам называл себя со смешком) не было, просто Витасик стал для Лилии Ильиничны подружкой, помощницей по хозяйству, компаньоном, чем угодно – только не съёмщиком, обязанным платить твёрдую сумму за месяц проживания.
Странно, но он не был болтлив, хоть и был приветлив, как большинство жителей его удивительной страны. Смешно читать о том, что‑де геями становятся в процессе каких‑то обстоятельств, таких‑сяких и пятых‑десятых. Может, кто‑то и становится, но основная масса, конечно, прибывает откуда‑то, ласково и брезгливо щурясь на землянскую нашу жисть, вздыхал, танцуя, блистая манерами, акцентом, нравами и модами своей прелестной и– увы! – – на время покинутой родины… Белёсый, мягкотелый, с крупными губами, Витасик всё время, пока Анна читала бумаги покойной, печально шуршал у себя в дальней комнатёнке, как мышь в доме, откуда выехали хозяева. Он неподдельно грустил по хозяйке. Он ведь её и нашёл тогда.
Лилия Ильинична писала в блокнотах, чьи листочки были насажены на пружинку и потому легко откидывались, настоящей ручкой, заправленной синими чернилами, с одной только стороны листа – поскольку бумага от настоящих чернил часто промокала насквозь.
Она вела дневник нерегулярно и бессистемно – реальная её жизнь попадала на страницы урывками: так, довольно подробно Серебринская описала визит бывшего мужа, когда‑то блестящего, но вчистую спившегося ученого‑биолога, который огненно декламировал стихи Вознесенского, перемежая их матом (отчего стихи Вознесенского сильно выигрывали) и упрямо повторяя, что от неё он не возьмет ни копейки. «Да, – отметила Серебринская, – копейки не взял. Взял пятьсот рублей».
Были стихи и рассуждения о них. Были разные мысли и наблюдения.
«Нет, мне кажется, ничего мужеподобного во мне нет, – писала она. – Я женщина, женщина.
Только какая‑то недопечённая.  Вот хорошее слово. Недопечённая, как булка. Не получилась я с какого‑то боку. Вот чего уж теперь, да? А вспоминаю зачем‑то – ну почему было не одевать меня покрасивей родителям‑то? В кружок танцев опять‑таки. Научить следить за весом, научить готовить. Допечь как‑то булку. Нет – суровая, спартанская прямо простота. Да нет, всё им удалось, навалившись на меня всем советским миром, всё удалось – они воспитали члена социалистического общества. Воспитали! Откуда же им было знать, что общества этого не станет, а члены – с сиськами и без оных – останутся? Почему же нас не ликвидировали? А может, нас ликвидировали? Остались одни только «белковые тела», как любит писать Москвина. Белковые эти тела будут себе доживать биологическое время. Историческое время для нас – кончено».
«Ну и чёрт с ней, с историей. Гора трупов и набор сменных лозунгов. Но вечность! В неё‑то – с чем идти? Я так себе иногда представляю: приведут меня на Суд. Ну, бухнусь на колени и скажу: Господи! Я такая же дура, как все! Прогони нас, советских послевоенных баб,  каким‑нибудь общим списком, не трать вечности на каждую пожилую морду!»
«Я прожила всю жизнь в одной стране, в одном городе, в одной квартире. У меня есть одна дочь, было два мужа и четыре собаки. Я никогда не могла себе представить, что мне будет не с кем поговорить. А это теперь почти что так».
«Я несчастна? Да с чего вы взяли. Абсурд – это не трагедия. Люди абсурда разве несчастны? Они вне смысла, только и всего. Трагедия чиста, трагедия сверкает космическим льдом. Вот есть тиран, и он тиранствует, и он берёт и сажает тебя в узилище. И ты бедствуешь, льёшь слезы или сурово молчишь, а тиран – о! грядёт час, и не станет тирана, и ввергнутый в узилище выйдет на свободу. И что‑нибудь такое тут грянет, вроде марша или хора. Вообще картинка такая выразительная, и для её изображения требуется академическая живопись. На троне тиран, в тюрьме гонимый. Красотища. Подпиши воззвание! Не подписал воззвание? Значит, ты тварь дрожащая. Промолчал, предал товарищей – вечное проклятие тебе в задницу! А в абсурде никакой нет красотищи, да и воззваний никаких не требовается. Чего там подписывать, когда всё уже подписано. Идут тихие толпы с гниющими душами и пьют пиво».
«Чёрт победил. Что же ему теперь делать? Он скучает. А не дай нам Бог иметь дело со скучающим чёртом».
«Около половины одноклассников уже нет в живых. Мертва примерно треть курса. За десять лет, что я преподаю в Горном, я была на похоронах коллег – дай бог памяти – кажется, одиннадцать, нет, четырнадцать раз. Что‑то многонько. Смертненько что‑то».
«Приезжала Алёнка, три дня бегала по городу, хохотала, пила водку, висела на телефоне. Говорит: Лилька, ей‑богу, нашла бы ты себе какого‑никакого мужа. Жить можно! – это она всё повторяет, это у неё как припев. Я её спросила – а ты помнишь про договор?  Она сказала, что прекрасно помнит. И на время перестала хохотать. Зубы у неё уже не те, и волосы поредели, но всё равно хороша. Зараза».
«Жить можно, кто спорит. Только зачем? И кстати, с чего вы взяли, что в аду плохо пахнет? В аду пахнет шашлыками!»
Слова – а ты помнишь про договор  – были первой зацепкой в поисках тайны девичьего кружка. Но и пока единственной: более о таинственном договоре Лилия не упоминала. Имена подруг то и дело всплывали в дневниковых записках, но без связи с загадочным договором..  .
«Муж! Тоже темка. Не хватает мне какого‑нибудь ещё мсье Верду на мою седеющую голову. Какой это чудесный фильм – недавно по «Культуре» показывали. Как ему противны эти женщины, эти глупые туши, которые все без исключения поддаются на одну и ту же приманку. Они верят, что их можно полюбить. Что вот придёт такой красивый, седой и печальный, скажет: о, только вы, только ваша душа, вы такая необыкновенная, понимающая… И эти четырежды перезревшие в сытости мадам Бовари, которым и в голову не пришло, правда, вовремя покончить с собой, сразу поплывут головой в мир своих тошнотворных грез. Им сразу всего надобно– и страстной любови как в кино, и жить в своём доме до ста лет, подстригая газон. Правильно, мсье! Топите их в ванной побольше. Это так хорошо, так по‑настоящему бессмысленно – ведь их меньше не станет».
«Однажды я видела царапнувшую меня картинку, да, это правда, однажды душа залилась горечью и сожалением. Китя вывезла меня в Ниццу, был девяносто восьмой год. Мы поехали вдоль побережья и нашли дивный ресторанчик, сели ужинать. И тут появилась эта пара. Он и она. Пожилые, даже старые, можно сказать, люди. Ухоженные, причёсанные, одетые по‑вечернему – он в костюме и белой рубашке, она в шёлковом платье абрикосового цвета, с ожерельем на шее, волосы тщательно уложены. Красивые люди, супруги или старые любовники, пришли поужинать в ресторан. Ничего особенного. Просто быт, норма. И я вдруг поняла, что я этого не видела у себя дома НИКОГДА. Никогда. Ни разу в жизни. Я не видела пожилую, хорошо одетую пару, идущую ужинать в ресторан. У себя в Отечестве. Пожилые пары‑то у нас есть, едут с тележками в электричках сражаться за пищу на дачных участках. Господи, что же мы натворили с собой? Что? Что?»
«Китя сказала мне спокойно, даже лениво: мамочка дорогая, ты же сама и развалила свой социализм. Я только рот открыла, как рыба на песке, хватала воздух. Я развалила? Я? Я была за справедливость, чтобы люди могли заниматься своим делом, чтобы могли посмотреть мир, чтобы никто не влезал в их веру, в их свободное время, в их частную жизнь… А Китя и говорит, с улыбкой: понимаешь, мама, уроды они и есть уроды. Они и капитализм построят такой же уродский, каким уродским был их социализм. Они, говорит, за сто лет дважды поменяли общественный строй, ну и что? Живут ещё глупее, ещё хуже, чем до семнадцатого года. Россия не получилась, вот и всё. Вот и всё?! – говорю я. И что теперь нам делать, нас сто миллионов, доченька? Сто миллионов, отвечает, я взять к себе не могу, а тебя могу».
«Роза говорит мне: Лилька, ей‑богу, ты уж совсем какая‑то простодырая,  так нельзя… Да, Роза Борисовна, я не как вы, не сверхчеловек, в магазинах не ворую. А она преспокойно, с пятнадцати лет и до сих пор».
«Я начинаю превращаться в старую идиотку. Сегодня устроила сцену в автобусе, потому что кондукторша не объявляла остановки, как положено. Нельзя бороться за справедливость в автобусе. Я кричала. Это ужасно».
Некоторые листочки были из блокнотов вырваны, остался лишь зубчатый, нежный краешек на пружине. Так была ликвидирована запись, начинающаяся словами «Странно, я никогда не вспоминала об этом лете, и вдруг вспомнила всё, целиком. Сказала Марине, та, как обычно, стала хихикать и жеманиться. То лето, когда мне исполнилось двенадцать…» – следующие пять листочков отсутствовали.
Чистая, беззащитная душа… Анна читала записи Серебринской с печальным сочувствием. Лилия Ильинична, безусловно, попала в психологический тупик из‑за повышенного уровня личной ответственности. Так сформирован был этот когда‑то пластичный характер – в детстве и юности ей внушали, что человек должен отвечать за всё. происходящее в мире. В идеале – постоянно бороться за изменение мира к лучшему. «Понаделали психов… – с раздражением подумала Анна. – Бесятся теперь, выкинутые из жизни». Однако суицидных настроений в дневнике Серебринской всё‑таки не было. Она страдала, она возмущалась неправедностью нового русского мира, но психологически была полностью включена в его вампирские спирали. Пусть одинокая и отставленная от дел, она жила в обществе, как говорится, «на миру». Действительно, сломать такой характер могло только нечто чрезвычайное. Но что?
– Виталий! – позвала Анна главного свидетеля последних дней жизни Лилии Ильиничны. – Виталий! Можно с вами поговорить?
– Чайку, кофейку? – мигом отозвался тот. – А я всё думаю – позовёте, не позовёте? Вы же частный детектив, правильно?

4г

– В том, что вы рассказали, нет ничего дурного… Это рассказ о хорошем, честном, бескорыстном человеке, – светлый и ясный, как эта луна. Сумасшествие и отчаяние заслуживают снисхождения. Всё значительно хуже.
– Как! – с порывистым жестом вскричал Фламбо и быстрее зашагал вперед. – ещё хуже?
– Ещё хуже, – как эхо, откликнулся священник.
Гилберт Кийт Честертон. Сломанная шпага

– Я не детектив. Просто хочу написать про Лилию Ильиничну. Что она была за человек…
– Человек! – воскликнул Витасик, пытаясь сварить кофе. – Да вот именно человек! Всё, таких больше не будет. Откуда тут они возьмутся… Я сам, знаете, из Выборга, приехал в универ поступать, на психфак, ну, провалился. Приятель мой, которого она от армии спасла буквально, познакомил.
Именно в ту секунду, когда Витасик повернулся к Анне, кофе сбежал. Выборжанин и глазом не моргнул, видимо, привычный к такому исходу любого своего дела.
– Она людям помогала просто так, всегда расспросит, выслушает… Вот, я вам налью что осталось, а сам уж так…
На столе, покрытом скатертью в красно‑розовую клетку, стоял небольшой телевизор и на нём DVD‑проигрыватель. Вещи были отчётливо новые, даже как будто светились остаточным светом другого, не Лилии Ильиничны, мира.
– Кексы будете? Я купил такие хорошенькие, маленькие…
– Виталий, а этот телевизор Лилия Ильинична когда приобрела? Недавно?
– Да где‑то недели за три до… до конца.
– А я так поняла, что с деньгами у неё в последнее время было неважно?
– Совсем плохо.
– Совсем плохо. И на это «плохо» женщина покупает новый телевизор?
– Понимаю, – грустно сказал Витасик. – Ну, какие‑то деньги у неё появились тогда.
– Откуда?
– Ох, боже мой… – Витасик задёргался под пристальным, спокойным взглядом Анны. – Ну, я не знаю… Приходил один человек. Толстый, чернявый, мордатый такой. По‑моему, от него деньги. Точно не знаю. Артур Балиев – так его звали. Совершенно не наш человек, такой, знаете, хозяйчик.
– Артур Балиев? – охнула Анна и бросилась к сумочке. – Вот же у меня его визитка! Я с ним только что говорила на премьере! Гад какой, слова не сказал, что знал Серебринскую. Какие у неё могли быть с ним дела?
Витасик понуро моргал, один за другим поглощая хорошенькие кексы.
– Знаете, Анна Ивановна, я хочу сказать, что честные люди тоже попадают в разные непростые истории. А Лилия Ильинична была просто как младенец в джунглях. И совершенно не надо про это писать. Это самое… бросать тень.
– Тень? – изумилась Анна. – Почему тень? Какие такие тенистые проблемы мог решать хозяйчик, как выразились вы, с пенсионеркой? Что между ними могло быть общего?
– Такое общее, что все толкутся в центре города, а он хоть большой, но не безразмерный. Ладно, скажу. Фронт гражданской защиты занимал две комнаты на этаже, который отходил к этому Балиеву под магазин его музыкальный. И Лилия Ильинична писала во все инстанции, чтоб эти комнаты остались за Фронтом. А их переселяли на Гражданку. А Балиев уже вложился по‑крупному в этот этаж… А у Лилии Ильиничны два зуба сломались, и к дочери не на что было ехать, и вообще…
– Оп‑па, – растерянно сказала Анна.
– Он сказал, что жертвует на нужды Фронта, чтоб они переехали по‑тихому и можно было что‑то приобрести на новоселье. И что не надо гнать волну постоянно, что меняется время и без толку ложиться поперек дороги.
– Сколько она взяла?
– Три тысячи. Полторы отдала Фронту.
– Полторы – не отдала…
Витасик вздохнул так горестно, что поперхнулся кексом.
– Она с вами обсуждала эту историю?
Секретарь, отчаянно кашляя, кивнул.
– Сидела, вот где вы сидите, а деньги на столе лежали кучкой. Она так плакала… Понимаете, по закону была труба, ничего им не светило. Им дали эти комнаты каким‑то левым распоряжением, в аренду только. И аренда эта вышла давно. Можно было только на совесть давить, на заслуги перед обществом. Она ходила по инстанциям одна практически… То есть абсолютно было нормально взять с этого мужика за беспокойство, ничего такого тут не было стыдного! Нормально! Можно было и больше взять. Чего там, я не пони маю. Они ваще оборзели, комерсы! – последнюю фразу Витасик, доселе державшийся прилично, проверещал чистым голосом улицы. Голосом, шпаны из черного «бумера». 
Так ли бесхитростен был секретарь Лилии Ильиничны? – подумалось Анне.
– Она, конечно, выполнила обещание?
– Да, Фронт спокойно переехал, и она никуда больше не писала. Они там на Гражданке обои поклеили, компьютер купили.
– Она ещё говорила с вами об этом? Переживала?
– Ужасно, если по‑честному.
Натёрли пятёрку на тёрке,  –почему‑то вспомнила Анна.
– А деньги остались после неё?
– Восемьсот баксов и рубли какие‑то. Катя взяла, дочка её. Катрин Лепелье зовут. Стильная женщина и такая спокойная – как черепаха. То есть она не тормозная, нет, просто… без эмоций практически. Вроде вас.
– Первый раз слышу, что похожа на черепаху.
– Да нет, не внешне, что вы! Потому что панцирь, и вот если ползёт куда – обязательно доползёт, хоть ты что. Я очень черепах люблю. У меня дома…
– А вы следователю что‑нибудь говорили про это дело?
– Да он ничего и не спрашивал. Да дело как открыли, так и закрыли – всё же чисто. Записка же была.
– А где она, кстати? Записка – у кого?
– Катя себе забрала, на память. Она обещала приехать, скоро, на сорок дней… Разрешила мне здесь жить, пока не войдет в эти… права наследства…
Детскую, толстогубую, испорченную мордашку Витасика исказила гримаса надрывной жалости к себе.
– Просто спасла меня, потому что, Анна Ивановна, вы не знаете, как трудно жить! Абсолютно не на что. Никаких средств. Все обманывают, никто не фига не платит, ботинков приличных вот не могу купить…
– Ботинок, – поправила Анна.
На лестнице Анна столкнулась с высокой, сильно накрашенной девицей, в кожаной мини‑юбке и джинсовой куртке, с разноцветными волосами и огромными золотыми кольцами в ушах. Девица пахла «Опиумом», коньяком и помойкой. Что‑то насторожило в ней Анну, и она проследила взглядом, куда та направляется. Восьмая квартира, точно!
– Простите, вы к Лилии Ильиничне?
– Чё?
– Вы‑идёте‑к‑Серебринской? В квартиру восемь?
– Да тут тётка знакомая живёт.
– Не живёт. Она больше там не живёт.
Девица спустилась на полпролёта, на полпролёта поднялась Анна. Бесстыжие синие глаза, как южные звезды, в упор разглядывали Анну.
– Тётка что, переехала?
– Умерла.
– Блин, – хмыкнула девица. – Облом, значит.
– Облом, – согласилась Анна. – А вы давно знакомы?
– Ты чё, ментовка? Чё, пришили тётку? Давно?
– Я не ментовка, просто знакомая. А Лилия Ильинична покончила с собой.
– Блин, дура старая, – проворчала девица и пошла вниз, стуча каблуками. К джинсовым курткам такие девушки обожают надевать вечерние туфли и золото.
– Простите! – крикнула Анна вслед. – Можно вас на пару слов? Как вас зовут?
Тук‑тук, молчание. Анна выбежала на улицу и догнала резвую девицу.
– Мы не могли бы поговорить? Я собираюсь поужинать, не составите компанию?
Девица окинула Анну оценивающим взглядом.
– Ты чё, грешница?
– Не знаю. Может быть… – засмеялась Анна.
О чём её спрашивали, она поняла только в кафе, где Анжелика (так звали девицу, по её словам) стала вести себя, как ведут подцепленные мужиками па улице или в поезде дешёвки – клянчить дорогую выпивку и навороченные яства с какой‑то заунывной, попрошайничьей жадностью, курить, подкрашиваться и издавать звуки, смысла которых Анна большей частью не могла понять. Красивое от природы существо было плотно закутано в тошнотворный кокон своих пакостных привычек и овеваемо смрадными вихрями безвозвратного падения. 
«Обширна и умилительна русская традиция непременного сочувствия падшим созданиям, – думала Анна, – но не было ли чего‑то истинного в том ужасе, в той жестокой брезгливости, с которыми женщины когда‑то отшвыривали от себя соблазн падения и его носительниц? И теперь, когда и понятия‑то такого – падение  – не существует, а просто каждый распоряжается своим телом в личном интимном дизайне, теперь как раз и стало очевидным, что оно есть! Образ женщины осквернён вдрызг, всё безнадежно,  – подумала Анна, – мы потеряли чистоту и утратили цену. Мы больше ничего не стоим. Мы просто дырки. Какая противная тварь…» 
Между тем поведение Анжелики было довольно разумно. Канюча дорогие блюда и напитки, она проверяла возможного клиента на состоятельность, попутно выясняя, щедр он или прижимист, раздражителен или покладист, на что готов, чего потребует в итоге и какова вероятная прибыль. Обычно тётки были добрее козлов, но это тоже – как нарвёшься.
– Да я в клубе работала, фициянткой… – фыркнула она в ответ на вопрос Анны. – Ноги опухли бегать. Там одни козлы… Сейчас так, прикидываю, чем заняться. А ты на своей квартире живёшь или как?
– Сегодня, наверное, ничего не получится у нас, Анжелика. В другой раз. Не такая уж я грешница,  чтоб сразу бросаться на красавиц.
– А я чё, красавица?
– Сто процентов. Одни глаза – с ума сойти! Карельские озёра.
Что‑то милое, девичье, наивно‑радостное промелькнуло в нарисованном лице.
– Блин, я же из Приозерска! Не. ну ты следачка, точно.
– Скажи, а что, Лилия Ильинична… вы как познакомились? Ты обращалась к ней в этот… Фронт защиты, она тебе помогала?
Анжелика иронически посмотрела на Анну.
– Какой ещё Фронт? Чё ты гонишь? В клубе и познакомились. Она виски пила, три порции по сто пятьдесят, без закуси.
– Когда?
– Типа месяц назад.
– Анжелика, расскажи мне про Серебринскую. Я не ментовка, не следачка, я историк и в гимназии преподаю. Могу удостоверение показать…
– Покажи. О, правда – училка. Понятно. Ну что рассказывать? Ничего не было. Познакомились, пошли к ней в эту восьмую квартиру..
– Я хочу уточнить – вы пошли с целью… грешить, как ты выражаешься?
– Я так поняла, что да. Она так много чего говорила, а я ведь никогда их никого не слушаю, а то загрузят своей помойкой башку, а у меня башка, видишь, маленькая. Что‑то там было из детства. На кого‑то я, понимаешь, похожа. Кто‑то её к этому делу приспособил и вроде как там лёгкое садо‑мазо было, и вот она сейчас вспомнила и хочет избавиться. Или, наоборот, повторить. Что у них там в головах, у тёток – я о…уеваю.
– А тебе не противно?
Анжелика подцепила последнюю королевскую креветку и стала раскачивать её на вилке.
– Я тебе так скажу, историк: все равно за.бут, чё не выдумывай – за.бут. Я ещё в школе попалась в одну компанию – каждый день драли. А сейчас я хочу – беру клиента, хочу – нет. Отдыхаю. В Египте была… А тётки – это вообще курорт. Хотя тоже всякое бывает. Я, знаешь, не Клава Шиффер, чтоб своей …здой раскачивать за бабки на весь мир, у меня это как лопата там или метла…
– Рабочий инструмент.
– Ну! Врубаешься.
– Так что было потом, когда вы пришли домой?
Анжелика поморщилась.
– А там началась клиника. Она ещё добавила вискаря и стала реветь, и ревела до потери пульса. Потом заснула, как бревно, ещё бы – так орать. Ну, а я тебе скажу по‑честному – свистнула у неё из кошелька сто баксов и свалила. Только сто баксов, правда, – за вызов положено, так?
– Что она кричала?
– Да что‑то как в стихах каких‑то. Что вылезли чудовища и пусть они её растерзают. Что нет сил, вот это много орала, что она одна и у неё нет сил быть против мира. Пусть он её сожрет, типа. Хорошая квартира, чистая. Я подумала – может, пустит пожить? Я у одной тётки жила полгода, пока её не замели. Нормально было.
– Замели?
– Ну да, посадили. Они же все на денежных местах сидят, тётки, ты сама знаешь. Бухгалтеры, товароведы там, завмаги, в ЖЭКах в этих, в паспортных столах – всегда при котле. Аферисток тоже до чёрта. Все тырят, кое‑кто и попадается.
– Ты думаешь, все тырят?
– Да стопудово. А чё им делать? Тётка, она если семейная – тогда надо придурков кормить, потому что там обязательно или дед лежит в параличе, под себя ходит, плюс мужик синий не просыхает, плюс внуки. Ну, суповой набор, ты сама знаешь. А если тётка одинокая – тогда она мается, приключений ищет. Или при ней гардемарин какой‑нибудь, или девка. Бывают ещё тётки совком забитые, всего боятся – эти пьют. Жутко пьют. В любом разе бабки нужны.
– Стройная картина мира. Но я тебя уверяю – есть на свете другие тётки.
– Не семейные и не одинокие? Это какие?
– Которые не тырят.
– Нету, – твёрдо сказала Анжелика. – У нас в городе точно все тырят, сверху донизу.
Каждую осень, чаще всего в конце октября, бывает такой день, когда становится ясно, что погода портится безвозвратно, непоправимо, и впереди – сумрак, мелкие злобные ветры, сердитое грязное небо, плюющее в клиентов небесными остатками конца времени года,  а дальше и того плоше – мокрый снег, гололёд, сломанные руки‑ноги, темень, ругань, родина, зима.
Так же непоправимо и безвозвратно, как погода, испортилось пространство, по которому шла нынче Анна, разыскивая дом на улице Правды, где некогда обитал Фронт гражданской защиты. Улицы Правды больше не было, не было привычного с детства бульвара с тополями, не было ни одного знакомого Анне магазина или кафе. На полтора километра тянулась мощенная плиткой пешеходная зона, по одну сторону которой в неумолимом кладбищенском ритме лежали прямоугольные клумбы, неотличимые от могильных ничем, кроме отсутствия имени покойного, а по другую – мелкие пластические уродства, крошечные мостики, тумбы и фигурки неведомого назначения. Впрочем, имя покойного и так знали все… Торговые помещения исторического центра за пятнадцать лет реформ столько раз переходили из рук в руки, испытали столько беспощадных ломок, перестроек и ремонтов, что напоминали многократно изнасилованную женщину, которая уже ничего не помнит и ничего не понимает в происходящем с ней…
– Да я понял, по какому вы вопросу, – рыкнул мужчина Артур. Он стоял в разгаре своего ремонта, бурный и вдохновенный, как дирижёр, ведущий оркестр в кульминацию. – Пойдемте тут рядом, в кофейню. У меня ещё быт, видите, не сложился… Рустам, по стеклу с Базаровым свяжись, только с Базаровым, понял? Анечка, у меня полчаса только, вы поняли, да, отлично. Всё сам, иначе ничего не будет. Было так всегда! – помните, пели в фильме «Романс о влюбленных) ? «Было так всегда‑а‑а! Бу‑у‑дет так всегда!»
– За всем следить надо? – спросила Анна, чтоб хоть что‑то сказать.
– За всем! И особенно – за всеми! Два экспресса, ха‑ха. Это я так говорю – экспресса… Или что?
– Хорошо, я согласна.
– Может, погрызёте что‑нибудь?
– Нет, спасибо.
В новёшенькой металлической кофейне, блистающей, как самолет, не чувствовалось, как и в самолете, никакого прошлого. Здесь не жили, не любили, не ругались, не выясняли отношений. Здесь, можно сказать, летели, будто и не оставляя жизненных выделений. Ничем не пахло. Даже кофе – не пахло.
– Артур, я не представляю никакой официальной организации, и всё, что вы мне расскажете, – останется между нами навсегда. Но мне надо понять для себя, для того, чтобы написать про Лилию Ильиничну, что случилось с ней в эти последние месяцы жизни. Эта история с переселением Фронта…
Балиев аккуратно отпил глоток кофе, а вовсе не опрокинул его махом в глотку, как предполагала Анна. Нет, он ценил мгновение, дорожил вкусом.
– Так себе кофеёк. Дерут по полной, а зерно берут самое дешёвое. Шестьдесят рублей, почти три бакса – за что, спрашивается? Это такой у нас, у коммерсов, круговорот, дорогая Анечка, – круговорот бабок по карманам. Большая обдираловка – новый русский аттракцион, да. Хорошо, я прямо скажу – я напрягся, когда там, на банкете, разговор пошёл, вот, значит, Лиля была боец, бойцов убивают и всё такое. Я‑то хотел наоборот, чтобы никаких больше не было разговоров, никаких писем, и воззваний, и статей на туалетной бумаге, то есть в газетах в этих ваших – свинтили с жилплощади пулечкой, и всё. Я люблю иметь дело с главными лицами, а главным лицом в этом деле была ваша Ильинична. Этот второй клоун, Саша Копец, – это вообще чумовой дурак и мудозвон. Извините. Огрубел на строительных работах. Поехал к ней, как на свиданку, – вино, торт и бабки в конверте. Всё думал, сколько дать. Осмотрелся. Всё чисто‑метено, никакой разрухи, книжки‑картинки, даже секретарь‑пидор ходит и чай варит. Но деньгами тоже не пахнет. Вижу – честная, хорошая тётка, осталась одна на старости лет, цепляется за эту свою общественную работу, как ещё в пионерлагере учили. Что и говорить! Крепко учили! У меня с собой было пять штук, дал четыре…
– Четыре? Вы точно помните?
Артур засмеялся.
– Как не помнить. Анечка, деньги – моя жизнь. Я помню свою первую зарплату так же твёрдо, как сколько заплатил за тур в Грецию в прошлом году. Я дал Ильиничне четыре штуки, да. Нормальная цена. Надеюсь, старушка хоть телевизор себе купила? Не всё бухнула в этот… фонд Фронта? 
– Она купила телевизор. Только смотрела его недолго.
– Думаю, я тут ни при чём. А вы откуда узнали, кстати, про это дело?
– От… её друзей. Серебринская очень переживала. Видите ли, она в первый раз взяла… ну, взятку взяла. Что наводить тень на плетень.
– Не взятку, а компенсацию. Я занимаю их место – так должен как‑то компенсировать беспокойство? По закону я прав. Но ведь есть и совесть, правильно? Ребята никаким бизнесом не занимались, ничего не шустрили, колготились там насчёт прав человека, зачем же мне их давить, правильно? Я мог и раздавить, например. Сейчас такие конторы, как этот Фронт, властям на хрен не нужны. Я заплатил – они съехали. Чисто, приятно. Хоть в церкви свечку ставь. А теперь выясняется, я ещё и виноват, что у старушки комсомольская совесть взыграла и она из‑за меня таблеток наглоталась!
– Я этого не говорю.
– Ну, правильно. – Мужчина Артур вдруг погрустнел, и его некрасивая, густобровая, щекастая физиономия стала почти симпатичной. – Скажу вам как историку – мне самому жалко иногда кое‑что из той, из прошлой жизни. И людей жалко – тех, бывших.  Там такие бывали душевные люди, такие песни, эх! Заплутали мы, как в лабиринте, по своему же говну кругом ходим.

5д

Господа, положим, что человек не глуп. (Действительно, ведь никак нельзя этого сказать про него, хоть бы по тому одному, что если уж он будет глуп, так ведь кто же тогда будет умён?)… Но есть один только случай, только один, когда человек может нарочно, сознательно пожелать себе даже вредного, глупого, даже глупейшего, а именно: чтоб иметь право пожелать себе даже и глупейшего и не быть связанным обязанностью желать себе одного только умного.
Фёдор Достоевский. Записки из подполья

Бывшие люди… слово ударило в голову, отозвалось узнаванием. Россия – страна, где всегда живут бывшие люди.  Когда же это началось? Наверное, когда впервые завёлся в отечестве мираж новой жизни  и стала оседать на дно истории бородатая, хитро прищуренная, осторожная допетровская Русь. Кто‑то мчит вперёд, меняя моды и уборы, возводя дворцы и ликуя на пирах, – а кто‑то застыл в вечной опале, вечной обиде, вечном старообрядческом «Не приемлем!». Очумевшие от прибылей лихие фабриканты смеются над промотавшимся помещиком, проевшим последнее выкупное свидетельство, но век лишь моргнул, и фабрикантов тащат к стенке бодрые красные командиры восставшего народа. А вот и командиры у той же стенки смакуют последний вздох – пришла пора святой инквизиции под новым именем, ордена меченосцев, очередных хранителей очередного Грааля. Но и новоявленные рыцари сгинут, выкинутые – это если повезло – после смерти Великого инквизитора на крохотную пенсию, и придут люди жоповатые, тестовидные Иван Иванычи – номенклатура партейная, да и они недолго на арбузных задах просидят! Тут другие подоспеют пастухи у новожизни,  выйдут из‑под земли небывалые быки‑драконы огнедышащие, с малиновым звоном золотых цепей, собирать жатву крови… «На Московском государстве без лукавинки не проживёшь!» – советовал премудрый Лесков, старец древнего письма,  да тут хоть как вертись – и с лукавинкой не проживёшь. Разбегайся, братцы, хоронись кто куда – опять новой жизнью лупят по головам, да по своим, да по своим!
Анна сидела дома, готовилась к завтрашнему уроку, но то и дело обращалась мыслями к чуть приоткрывшейся ей судьбе чужой женщины. Несмотря на очевидное скопление тяжёлых обстоятельств, которые могли привести Серебринскую к полновесному стрессу, что‑то всё‑таки было не так в этом самоубийстве. Человек, берущий взятку за молчание, может как угодно страдать и раскаиваться. Но он же взял деньги, стало быть, он хочет жить и эти деньги тратить. То, на что он хочет потратить деньги, ему важнее всякого стыда и раскаяния. Если бы дело обстояло иначе, Серебринская не телевизоры бы покупала а отдала всю сумму на нужды Фронта.
Или история с пёстрой тваришкой – Анжеликой. Допустим, Серебринскую на пенсионном досуге одолели запоздалые эротические фантазии.
Этого о людях лучше не знать, но ничего очень уж пакостного в этом нет. Как правило, людям только кажется, что они хотят воплотить свои грёзы в жизнь, – коли они, упаси боже, реально воплощаются, несчастные понимают, что ничего такого на самом деле они не хотели! Что они пренаивно приняли некое самоочищение психики, некие конвульсии дисбаланса сознания – за действительные планы своего «я». Женщины, которых возбуждает мысль об изнасиловании, вовсе не хотят его реально – в них, как правило, таким фантомным образом сказывается чувство вины перед миром за свою индивидуальность. Серебринская хотела с чем‑то в себе разобраться и опять обрушилась в стыд, но действовала она, как человек, желающий жить, психовать и каяться…
Да, конечно, следовало разобраться с этой последней встречей подруг. Собака зарыта именно там. И дочь, Катрин Лепелье, – у неё записка, что‑то может знать и она.
«Впрочем, не оставить ли мне эту затею?» – подумала Анна, любовно поливая свои домашние цветы. Все подоконники её строгого, упорядоченного жилья были уставлены растениями в белых и коричневых горшках. Других расцветок для горшков Анна не признавала. «Фикусу тесно. Летом он маханул, а теперь что‑то приуныл, а рано ещё унывать… А драцена молодцом. Вот, миленькая, покушай… Забыть, не лезть, бросить историю заплутавшей женщины с такими ясными глазами и таким тёмным финалом? Но чего ради бросать? Что мне грозит? И потом, фигура частного детектива безумно привлекательна. Героическая позиция добычи истины скрашивается тем забавным обстоятельством, что истина ничтожна. Кто убил Гортензию Смит? Вот кто убил Гортензию Смит. А и хер бы с ней, с Гортензией Смит? Нет вот, не хер. Человек расследующий,  человек, ищущий истину – как бы мала она ни была, – обречён на сочувствие. Даже на сочувствие самому себе. Вот я сегодня сама себе была интересна как следователь. Я поймала, кажется, юркий призрак жизни… Мы не умираем за истину, не бьёмся за неё – но разве мы её от этого меньше любим? Просто она стала не так доступна, как в те времена, когда вольные духи разбойничали на земле. Реформации, революции – это искушение истиной. Ну нет пока ничего. Ну пародия такая на жизнь. Но можно доискаться, кто убил Гортензию Смит! И чем я не детектив? У меня есть все качества хорошего литературного героя – например, у меня мало свойств.  Для расследующего это так же обязательно, как любимые привычки. Хм, но у меня и привычек нет. Значит, я вообще идеал! Ни трубки Холмса, ни зонтика Брауна, ни усов Пуаро, ни вязания Марпл, ни орхидей Вульфа. Я воплощаю идею расследования в чистом виде. Я никто».
– Роза Борисовна, извините, я не расслышала – вы меня поняли?
Хрипловатый голос, раздавшийся в ухе Анны, был пропитан иронией и царственной важностью. На памяти Анны столь царственно разговаривала только завуч её школы, которую однажды прямо из кабинета увезли санитары. «Что на уме у этих тёток – я о.уеваю», – кстати вспомнилась Анжелика.
– Я поняла вас. Итак, ко мне обращается незнакомая женщина и просит рассказать, о чём я беседовала со своими подругами накануне… накануне смерти Лилички. Это исключено. Как говорят голливудские кинозвезды – следующий вопрос, пожалуйста.
– Следующего нет вопроса, – растерялась Анна. –Только этот и был.
– Только этот и был. Значит, будем считать, что контакт исчерпан.
Весь разговор.
«Да, случай тяжёлый и запущенный, – вздохнула Анна. – Не зря Яков Михайлович ещё в юности боялся эту Розу.. О, в дневниках Серебринской я же читала – царственная Роза имеет привычку с детства воровать в магазинах. Там ещё фраза имелась, дескать, я не сверхчеловек, как вы, и я так не могу. Значит, Роза считает себя сверхчеловеком? С чего бы это? Пора мне к Якову Михайловичу заглянуть…»
А Яков Михайлович ноябрём‑то приболел некстати, но Анне сильно обрадовался. Открыл, весь заверченный в тёплое тряпьё, а как увидел, что Анна захватила для болящего коньячку, даже прослезился.
– Анюта! Выходите за меня замуж! Я вам наследство оставлю. А то сидим тут, старые пердуны, на жилплощадях! Пора место уступать, да…
– Дочка рассердится, – засмеялась Анна. – В суд подаст. Вы женитесь на какой‑нибудь молодой злодейке, которой всё по барабану. Вот я такую недавно видела, по нашему делу, между прочим…
Странно, но факт: одни люди почти и не следят за квартирой, а она у них в порядке, все вещи на своих местах, а у других, как ни бейся, – бардак и свалка. Видимо, космос и хаос залегают в городской среде какими‑то пятнами, пластами, зонами,  и уж тут чистый фатум в законе, тут уж от личной воли мало что зависит: попался в зону хаоса, покорствуй. Так примерно разъяснял своей гостье хозяин, поскольку со времени последней их встречи пал даже тот уголок кухни, что некогда был прилежно расчищен.
– Вот клянусь громом, как Билли Боне! Они  сами передвигаются! То есть книги, бумаги… чашки с тарелками, честное пионерское – сами ходят по квартире!
Собачка романиста, видимо, начала сдавать ключевые жизненные позиции, не решив для себя, стоит ли переживать ещё одну зиму. В прошлый раз она нехотя, но встретила Анну в коридоре, теперь же и брюха не подняла. Повела ухом, посмотрела – и снова задремала в предчувствии собачей вечности. 
– Не волнуйтесь, Яков Михайлович, –утешила Анна старичка. – Я приберу. Дело нехитрое, старинное, женское…
– И что важно – совершенно бессмысленное. Вы заметили у нас в языке смешное выражение: навести порядок. На Руси порядок не устанавливают или там учреждают, нет, его – наводят, как чары или порчу! Неудивительно, что этот волшебным образом наведённый порядок не держится, а исчезает вмиг, как всякий морок…
За мытьём посуды и сметанием пыли и крошек Анна рассказала романисту о результатах своих расследований.
Фанардин застыл. Потом стал нервически покачивать головой.
– Нет больше честных людей в России! Нет! – и скорбно хлопнул две стопки кряду.
– Да ладно вам, Яков Михайлович… – улыбнулась Анна. – Когда они и были‑то здесь, и с чего бы взялись? Вы сами историк. Нарушение присяги и клятвопреступление – это у нас норма жизни.
– Я никаких присяг не нарушал!
– Неужели? А помните, как нас принимали в пионеры? Как ревели горны, стучали барабаны, как развевались алые стяги… или висели, уж не помню. А мы дрожащими голосами обещали, клялись «горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять законы пионеров Советского Союза»… Так что мы все – клятвопреступники. А в народе вообще с этим просто – что за честь, коли нечего есть? 
– Шутите, – вздохнул Фанардин. –Лиличка взяла взятку! Лиличка! Да я молился на неё…
– И ни к чему совсем. Молиться надо в церкви. А люди – они и есть люди.
– Вы так говорите нарочно. Самой ведь противно от того, что вы раскопали.
– Нет, нисколько. Мне Лилию Ильиничну жалко. Она запуталась, попала в круг страхов и страданий.
– Но теперь, конечно, ясно, почему она себя порешила.
– Вы думаете? Мне вот неясно. Неясно, зачем она взяла эти деньги, не на телевизор же, тут что‑то другое, и уж вовсе непонятно, почему покончила с собой, – деньги берут люди, желающие жить, вот в чём дело. Она не казну растратила, не своровала их, ей принесли эти деньги в обмен на её деятельность – то есть на отсутствие этой деятельности. Частным образом. Один человек имеет право дать деньги другому – ну, например, хоть взаймы. Или подарить. Это не противоправная, а внеправовая сделка… Нет, очень бы хотелось поговорить и с её подругами, и с её дочкой.
– Дочка будет скоро – на сорок дней… Марина и Алёна вряд ли приедут – у Марины спектакли, Алёна далеко. Город Горбатов! Слыхали? Вот именно. Она там живет уже восемь лет. Разве что Роза придёт…
– Нет, спасибо, Яков Михайлович. Опыт общения с Розой Борисовной оказался таким, знаете, исчерпывающим.
– Ясно! – развеселился Фанардин. – Это она любит – для начала человека в дерьмо сунуть. К ней подход нужен, но, знаете, если её разговорить, ублажить как‑то – так дух захватывает, что она говорит. Она считает, что, подобно всякой самой головоломной задаче, мир имеет единственное верное решение, и его можно найти. И тогда мир изменится в один миг, потому что решённая задача тут же сменится другой, ещё не решённой. И это может сделать один человек. Она захотела стать таким человеком.
– Это же безумие, Яков Михайлович…
– Ну и что? Высокое безумие! Потом она в житейском смысле умна и практична. Она устроила так свой быт, чтобы без помех решать главную задачу. Она ещё в юности говорила мне, что любое человеческое счастье для неё исключено.
– Всё‑таки что такое ЛИМРА? И почему они, подруги Серебринской, принесли на их встречу эти четыре лилии?
– Вы знаете, про ЛИМРУ никто ничего не ответил, а про цветы Роза сказала мне, что они никаких лилий не приносили.
– Откуда же они взялись? Сама купила?
– Выходит, так. Или мы чего‑то не знаем.
– Получается, мы ничего вообще не знаем.
«Я лечу в Грецию», – говорит человек и садится в самолёт, где жуёт конфеты, смотрит в иллюминатор, какает в облака и читает газеты. Это что, он летит? Или его летят?  «Я живу на улице Ленина, я живу с женой, я живу хорошо», – говорит человек, но не вернее было бы сказать, что не он живёт, а его живут? Не  властный ни в животе своем, ни в смерти, ни в любви, человек научился ловко присваивать неподвластную ему действительность. «Я заболел». Ты что, братец, сам вот так вот решил, взял и заболел? Ведь это тебя заболели, тобой заболели, ты здесь вообще при  чём? Нет, стоит на своём – я пошел, я написал, я подумал. Тобой написали, тобой подумали, тобой пошли  – так следовало бы сказать, и так не говорит тем не менее никто. Каждый день с утра до вечера неутомимый я‑жулик переназывает мир, выставляя себя героем действия. Когда человек кончает с собой – есть ли это приговор я‑жулику, который с работой не справился, не подогнал ответов под вопросы, неудачно переназвал мир, не сумел его присвоить?
Анна ехала в автобусе, думая о Серебринской и поглядывая на людей – да, они все принадлежали какому‑то типу, их можно было классифицировать, дать порядковый номер. Но и тех, кто сейчас просвистывал мимо автобуса, покоясь в личных авто, можно было определить без особого напряжения. «Так ли уж мы биоразнообразны?» – думала Анна. После текста Лилии Ильиничны про тёток она стала обращать на них внимание. В самом деле, тётка в жизни шла густо и заполняла все пустоты реальности.
Плохо подстриженные, неумело накрашенные, сухие или пузатые, в немыслимых зачастую одеждах, тётки, как войско, несли суровую службу. Им обязательно было куда‑то надо. Трудно было встретить беспечную, пьяную, просто так болтающуюся тётку – разве что тётку специального типа, падшую тётку, спившуюся вместе со своим мужиком. Куда‑то всегда надо – на работу, на рынок, в больницу, на кладбище, в химчистку, в собес, в жилищное управление… «Интересно, – думала Анна, – есть мир мужиков в машинах, с бычьими шеями, и про них всё понятно, как они ходят, говорят, чего хотят. И есть мир тёток с сумками из автобуса, и они тоже нарисованы чётко. И кажется, эти два мира вообще друг друга не должны видеть в упор. И что могло бы их объединить?
Да ясно что – семья. Тётка – мать, жена, сестра, реально тётка или тёща мужика. Хорошо придумано, правильно. А Лилия Ильинична – бунтовщица. Какой‑то свой отдельный путь хотела придумать. Неохота ей было входить в доблестное тёткино войско. Или не могла она войти в него, потому что семьи, ради которой тётки бегают с сумками, у неё не было, так уж распорядилась госпожа Катрин Лепелье. А бывшим пионерам без общества куда пойти? Но как она решилась в таком случае предать единственную свою общность. Фронт гражданской защиты, вот что уж совсем непонятно», – подумала Анна.

6е

Вон та пожилая женщина, которая только что села в трамвай, явно держится подальше от кондуктора. Собственно, жизнь давно попросила её на выход, и она сама это понимает. Платить больше нет смысла. Билет на тот свет уже лежит в её сумочке. Он сгодится и для проезда в трамвае.
Элъфрида Елинек. Пианистка

– Очень хорошо, что вы историк, только какие у вас проблемы – я не понял, простите.
Пожилой, но весьма бодрый и моложавый обитатель офиса Фронта гражданской защиты на первом этаже блочной девятиэтажки одновременно разговаривал по мобильному, тыкал пальцем в компьютер и кивал Анне. В другой комнате, видимо, шло какое‑то заседание, раздавались крики и смех.
– С кем я разговариваю… то есть простите – с кем я пытаюсь разговаривать?
«Фронтовой защитник» прекратил беседу, отвернулся от компьютера и улыбнулся Анне, только сейчас разглядев, что к нему, однако, обращается приятная молодая женщина.
– Тыща извинений! Суета! Два месяца как переехали, ужас! Кирилл Венский – такая фамилия. Секретарь правления.
– Анна Кареткина. Я хочу вас спросить от имени… друзей и родственников покойной Лилии Серебринской…
– Да‑да. Ужас!
Слово «ужас» было самым частотным в словаре Венского. Произносил он его четко, громко и весело.
– Вопрос такой: успела ли Серебринская передать Фронту гражданской защиты деньги на переезд? Потому что некое лицо передало ей эти деньги и некое лицо интересуется через родных и друзей, какова судьба денег.
– Некое лицо? Артур Балиев, акула капитализма, знаем мы это лицо. Да, было дело – поступили сорок тысяч рублей. Лилия Ильинична передала. Мы, конечно, поспорили, посовещались – ну что ж. Против лома нет приёма, да и нет другого лома! Ужас! Ладно, взяли. С паршивой овцы хоть файф о‑клок, знаете ли. Пожалуйста, можем дать полный отчёт, что куда. Оприходовано как личный взнос из собственных сбережений. Прозрачно! А вы что ж беспокоили‑то себя, в такую даль ехали? Вы бы позвонили сперва, как, что. Чайку хотите?
– Heт спасибо. Я звонила. Мне и сказали, что по четвергам многих можно застать. Я, видите ли, хотела бы написать статью в память Лилии Ильиничны. Вот хожу, расспрашиваю людей.
– О чём?
– Что за человек была Лилия Ильинична.
– Прекрасный человек!
– Это два слова. А мне надо написать их не меньше тысячи.
Венский хмыкнул, почесал в аккуратной бороде, зачем‑то полил чахлый хлорофитум на подоконнике водой из пластиковой бутылки с откромсанным верхом.
– Вы хлорофитум с улицы Правды перевезли? – зачем‑то спросила Анна.
– Да, – отозвался Венский. – Галя сама перевезла, лично. Галя – наша помощница по хозяйству, десять лет уже. Вот любит этот больничный цветок…
– Больничный и школьный. Он во всех школах. Из комнатных самый неприхотливый.
– Как наши граждане. Вы знаете, я удивляюсь, как мало нужно нашим людям – в массе, конечно, в гуще. Какое поразительное отсутствие сознания прав… Лилия Ильинична, да. Старейший член общества, с тыща девятьсот восемьдесят восьмого года. Мы же не партия, мы добровольная общественная организация, наша цель – гражданская зашита.
– Это я знаю, – терпеливо сказала Анна. – И даже не пытаюсь понять, что это такое. Я насчёт Серебринской.
– Насчёт Серебринской, – повторил секретарь, смотря на Анну, и Анна увидела, что в его глазах нет ничего.
– Кира! – В комнату заглянула плотная, коротко стриженная дама («Тетка с претензиями» , – подумала Анна). – Ты тут что?
– Посетитель, – ответил Венский. – Я скоро.
– А вы по какому вопросу, девушка? У нас заседание. Письмо пишем в правительство. Хотите – заходите. Вы кто? Хотите подписать письмо?
– Нет, – любезно ответила Анна. – Я вам не пригожусь. Я никто.
– Кто был ничем – тот станет всем, – пропела дама, уходя. – Кира, мы ждём! И девушку тащи. Она с юмором. Я Настя Павловна. Привет!
– Пишем, реагируем… – задумчиво сказал секретарь.
– На что?
– Да практически на всё.
– Это умом можно тронуться – на всё реагировать.
– Как можно не реагировать! – удивился секретарь. – Мы с восемьдесят восьмого года реагируем, на все действия властей. Они закон – мы им письмо. Они приказ – мы воззвание.
– А они читают?
– Ну… – замялся Венский. – Кто‑то читает…
– А Серебринская? Вы с ней много общались?
– Конечно, общались. Прекрасный человек, исключительно положительный настрой всегда.
Анна посмотрела в глаза секретарю, не понимая, шутит он с ней или нет, и опять не увидела ничего. Видимо, жизненные впечатления не откладывались в моложавом гражданском защитнике, протекали сквозь его прозрачное существо. Или он хитрил, скрывался?
– Как она себя чувствовала в последнее время?
– Как чувствовала? Скорбела, как мы все. Теряем позиции! А, собственно, вас что интересует?
– Меня? Ничего. Попусту трачу время, – ответила Анна и собралась уходить.
– Подождите! – крикнул Венский вслед. – Не сердитесь. Вы не знаете нашей жизни – кругом враги, кругом. Откуда мне знать, кто вы такая? Но похоже, действительно вы что‑то там пишете. Вызываете доверие почему‑то. Я вам дам один документ. Это написала Лилия Ильинична совету Фронта, летом. Ужас! Возьмите, это копия, я размножил для прочтения, – и он протянул Анне три листочка. – Я совершенно не согласен с автором ни по одному вопросу. Но вам может быть полезно. Там… там всё понятно.
Письмо Серебринской в совет Фронта гражданской защиты, датированное 20 июня 200… года, отличалось той тяжёлой и мнимоисповедальной искренностью, с какой в советское время писались отдельными индивидуумами письма к съездам, союзам, группам и так далее; нечто фанфарно‑звенящее и вместе с тем угрюмо‑чугунное. Человек обращал голос не к живым людям, но к могучей глыбе коллектива, а потому изначально, энергетически был не прав и неправоту свою знал и чуял, однако знанию своему шел наперекор. Где‑то за горами коллектива ему мерещился маяк истины, который, как считал человек, манил его подлинным светом.
«Согласитесь, – писала Серебринская, – как старейший участник нашего движения, я имею право на собственный взгляд и своё мнение о том, что с нами происходит сегодня. Сегодня главная наша тема – жилплощадь на улице Правды (смешно звучит – ив прямом, и в переносном смысле!), мы боремся за неё неистово, но во имя чего? Для чего и кому мы нужны? Наша помощь гражданам мизерна, ничтожно мала. Мы просто кучка пожилых, растерянных людей, выражающих свои эмоции в письмах и воззваниях, которые никому не интересны и никого не останавливают. Гражданское общество в России не сложилось. Сложилось и уже застывает нечто иное: благоденствие для десятка миллионов вокруг эксплуатации природных ресурсов, с одной стороны, и узаконенная, санкционированная нищета с лютой борьбой за существование – для всех остальных, с другой стороны. Надвигается тотальная дегенерация страны. Выросло поколение дебилов, готовых убить не за копейку, а просто так и с удовольствием. Исчезают целые профессии и ремёсла. Что мы можем этому противопоставить? Кого и как мы будем защищать? Честно ли это – присваивать себе благородные цели и задачи, которых мы не в силах выполнить даже отчасти?
Мы хлопочем, мы имитируем бурную деятельность, мы морочим голову людям, которые всё ещё обращаются к нам, – и каков результат? Как наивысшее достижение товарищ Копец, друг мой и соратник, преподносит скверик на Васильевском, который жителям с нашей помощью удалось отстоять. Ну да, на этот год, может быть. Но разве вы сами не знаете, что они срубят всё, что захотят срубить, уничтожат всё, что захотят уничтожить, и застроят всё, что захотят застроить. Потому что у них кипит нутро от азарта, потому что в них горит огонь желанья – захапать, стащить, схавать! Они всего хотят и сразу, им подавай не дом, а домище, не машину, а машинищу, не деньги, а деньжищи! Поймите – это термиты, которые идут полчищами и сжирают всё на своем пути. А вы им письма пишете, укоряете. Не огонь у вас внутри, а тихий плач. Это в лучшем случае.
Я не могу скрыть своего глубочайшего разочарования в работе Фронта. Я отдала борьбе столько сил, что имею право сказать сегодня: борьба бесполезна. Я так создана, что не выношу вранья. Как человек, верный своим добровольным обязательствам, я напишу все воззвания по делу нашей жилплощади, о которых вы просите меня, но как только долги будут выплачены, я уйду…»
«С деньгами что‑то не сходится, – прикидывала Анна. – Примерно полторы штуки она отдала Фронту, на маленький этот телевизор и прочее долларов шестьсот ушли, не больше, сто баксов стырила Анжелка и восемьсот обнаружила дочь после смерти, ещё штука непонятно куда уплыла… Про Фронт всё теперь более‑менее ясно, остались дочка и подруги… Да, с такими настроениями не могла она очень уж терзаться муками совести. Это, получается, похоронные деньги – Лилия Ильинична хоронила себя как общественного деятеля. А всё‑таки как это странно – могла ли Серебринская, примерная ученица советской школы, обладательница красного диплома Университета имени Жданова, представить себе, что когда‑нибудь примет взятку от местного бизнесмена, да ещё в денежных знаках вероятного противника! Да, как и всем, сидящим в русском самолёте,  ей была непонятна, была неощутима для неё сверхзвуковая, сверхчеловеческая скорость его исторического полёта. Мы должны были всем миром сойти с ума, – подумала Анна. – Мы‑то, с нашими страстями и аппетитами, с корявой развинченной психикой! После двадцати с лишним лет социальной стабильности, тихо прораставшей язвами и опухолями, въехать в эдакую ненаучную фантастику! Но что интересного в русском полёте найдётся для мира, для опыта веков? Хоть бы святые какие объявились. Или хоть войну бы какую выиграли, или изобрели чего‑нибудь. А получается, сначала пыжились – мы наш, мы новый мир построим, – а потом лопнули. Натёрли пятёрку на тёрке… Вот стишок привязчивый какой…»
– Крузенштерна моего переиздают, – похвалился Яков Михайлович. Он всё недужил, кутался и в лечебных целях пил коньяк не гольём, а горячий и с молоком. – И статью заказали в альманах – про Минина и Пожарского. Не знаю, не знаю… лепил и я, не скрою, сладкие пирожки, но нынешний развратный стилёк мне не освоить уже, всё, выпал я из корабля современности. Как им надо, я написать не смогу.
– А как им надо?
– Ну, там что‑нибудь: «Тайна русской победы», «Князь и говядарь: загадка Смутного времени»… Самое интересное в истории то, что в ней вообще нет и не было никаких секретов и тайн. Что таинственного в том, что народ, доведённый до края, находит силы собраться и ударить? Что можно найти загадочного в обыкновеннейшей физиономии Козьмы Минина? Он был один из всех. Мужичок чуть толковее и расторопнее других…
– Всё‑таки в Смутном времени были кое‑какие загадки. Личность Самозванца, к примеру. Вы же знаете, что многие серьезные историки сомневались в официальной версии и не находили совпадений личности Гришки Отрепьева, беглого дьяка, и личности царя Дмитрия. Как‑то вёл он себя не по‑русски – не спал после обеда, ходил по Москве, привечал католиков. Вообще его царствование – какая‑то странная мазурка. Учредил гласный суд с «выборными от всех чинов народа»…
– Что тут странного, Анечка? Пришли поляки, поляки и рулили, отсюда и суд, и призывы к веротерпимости, и прочее, а этот царёк, кто б он ни был, исполнял свою роль. Наши либералы почему‑то любят этого злосчастного Самозванца – как своего предшественника по реформам. Таких предтеч скрывать надо, а не гордиться ими! Лиличке Серебринской тоже нравился первый Самозванец. Умер, говорит, героически, сопротивлялся московской черни, кричал: «Я вам не Годунов!» Не знаю, откуда она это взяла. Кстати, вы пойдёте на сорок дней Лиличке?
Анна освоилась в берлоге Фанардина, соорудила ему среди книжных горушек уютное лежбище и уже не смеялась в лицо, а лишь чуть улыбалась, когда романист звал её замуж.
– Как раз в этот день и не могу никак. Замолвите уж словечко за меня перед дочерью. Что‑то, по расчётам, тысячу баксов не могу отследить из той суммы, что получила Серебринская. Уплыли куда‑то.
Фанардин лежал на диване, в ногах дремала овчарка. Она теперь открывала навстречу Анне только один глаз, светившийся потусторонним спокойствием, – её бог был совсем близко.
– Эх, Анечка, – сказал романист. – Я сам из бедной семьи, из простых. Мама вообще – подавальщица была в заводской столовой. Мурманск, эх… Я очень любил деньги, вещи красивые, прямо дрожал. Как увижу у кого новую машину – беда: сердце занимается, так хочу! Халтурил со страстью – прямо видел, как мои скудные смыслом.
мнимо‑цветастые строчки превращаются в крымский отдых, в свежее рыночное мясо, в антикварные подсвечники… И как отрезало. Уже лет пятнадцать, да, с реформ с этих вонючих, ну, думаю, Бог ты мой. пропади оно всё пропадом, да разве ж можно так! Вылезли черви… Копошились, извивались, назывались «сфера обслуживания», золото в банки складывали и на дачах в землю зарывали – факт, знаю! – и вот они, жопами наружу, взошли ясным днем, как репки! Здрасьте, тётя Маня из ресторана «Тройка» и дядя Ваня, завскладом, завзадом и завадом. Господи, столько мучений принять, лучших людей схоронить, чтоб теперь в такую тошноту въехать!
– Ну, деньги – это нормально, – ответила Анна. – Дисциплинирует. У нас, конечно, есть тенденция к чрезмерности во всём…
– Нельзя всё считать! – закричал Фанардин и аж закашлялся с натуги. – Мир создан не по правилам арифметики! Пусть тётя Маня живет, но пусть строго знает своё место, пусть на колени падает перед воином, перед священником, перед учёным, перед мастеровым даже! Пусть трепещет! Пусть не лезет в алхимические дела Большого государства со своим копеечным расчётом…
– Знаете, – ответила Анна, – я читала где‑то, что каждый из нас внутри носит свой дом. И когда выпадает время его воплотить, этот внутренний дом вылезает наружу. Я ехала летом в Зеленогорск к приятелю и видела за невысокими – чтоб все могли рассмотреть! – стенами целые скопища таких вот вылезших наружу внутренних домов. Целые посёлки самодовольных, хвастливых, придурковатых уродцев. Они толпились на маленьком пространстве, в двадцати‑тридцати метрах друг от друга, со своими невообразимыми башенками, эркерами, галереями, круглыми и овальными окнами, сооружённые без всякого правдоподобия, без мысли о стиле, вкусе, новенькие, щегольски раскрашенные… Это были внутренние дома людей, оставшихся без всякой узды, без гнёта традиции, со своими аппетитами и мечтами наедине. И я подумала – может, так и надо?
– Чтоб всё скрытое уродство душ вылезло наружу и воплотилось в материи?
– Да. Потому что это несёт какое‑то потенциальное освобождение. Ведь сбывшаяся мечта отваливается от человека, как сытый кровосос.
– Вы только учтите, что каждый ещё носит в себе свой внутренний автомобиль, внутренние шубы и сапоги, внутренние брюлики и внутреннего убийцу. И что с нами будет, если это всё начнет воплощаться?
– Так и воплощается уже, Яков Михайлович, и ничего с этим не поделать.
– Завидую я вашему спокойствию, – проворчал Фанардин.
– Я ни при чём, честное слово. У меня от природы что‑то с эмоциями – будто какой‑то центр блокирован. Мне секретарь Серебринской сказал, что я в этом отношении похожа на её дочь Катю.
– Не‑ет… Одно и то же не одно и то же. Катя – здоровый циник и прагматик. Это женщина‑калькулятор, ей на Западе самое место. А вы странная, закрученная‑заверченная, просто у вас, видимо, в чувственном аппарате поставлен предохранитель. Редкая в нашем Отечестве деталь. Вы покопайтесь в предках – может, там англичане были или шведы?
– Знаете, Яков Михайлович, я уже боюсь с вами разговаривать… Был швед, был, дед двоюродный по маме, Якоб Вальштрем. Слушайте, а давайте я вам сюда телек из кухни притащу? Будете лежать и смотреть.
– Да ну, – отмахнулся Фанардин. – Что там смотреть‑то? Холуйские новости?

7ё

Собою упоённый небожитель,
Спуститесь вниз на землю с облаков!
Поближе присмотритесь: кто ваш зритель?
Он равнодушен, груб и бестолков…
Валите в кучу, поверху скользя.
Что подвернётся, для разнообразья.
Избытком мысли поразить нельзя –
Так удивите недостатком связи!
Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст

Человек в глазах другого человека всегда хорошо, плотно, окончательно очерчен: а вот самого себя ещё поискать надо. Старая женщина предъявляет фотографию смеющейся тонкорунной девы: это я. Да что вы говорите! Надо же, как вы были хороши. Но что же получается, если сложить все моменты, если приплюсовать младенца в пелёнках к ребёнку в штанишках, затем втиснуть в контур подростка, потом – юношу‑деву, потом… уф! Ничего не выходит, не совместить это в человеческих глазах, тут другие нужны, неподвижные, вечные, бесстрастные, что никакого момента не опускают, отвести взгляд не могут, и для этой точки восприятия смена очертаний куда занимательней отдельного контура. Тогда выходит, что человек не более плотен, чем мелодия, только на его разворачивание больше времени уходит. Человек  – это форма речи.  И блаженны те, кто не мешает хозяевам речи беседовать между собой. Спорить нашими телами, обмениваться впечатлениями с наглядной помощью наших судеб. Мы слуги. Это знали мудрецы всех времён. В нас хронически  нуждаются господа, когда мы исполняем их волю, и мы бесполезны для жизни Имения,  когда, исполнившись переносных значений, мы убегаем от хозяев и воображаем сами себя господами. И вот тот, кто должен был быть важным знаком препинания – например, точкой в конце фразы господского текста,  – распухает на бессмысленной свободе в мёртвый чёрный ком, а рядом корчится междометие, пытаясь своей энергией преобразить пустоту, в которую его угораздило рухнуть. Сбежал беспутный глагол и надеется сам творить, подбивая на бунт ленивые существительные! А прилагательные женщины бродят на воле, избегая сочетаний… Итак, господам приходится работать с тем, что осталось, а этого едва‑едва хватает на связное письмо. Влюблённые боги больше не могут обменяться затейливыми стихотворениями, так оскудела человекоречъ.  Глаголы ненадёжны, плохо с эпитетами, а главное – речь теряет размер, не держит форму.. Приходится вычеркивать. Постоянно приходится вычеркивать.
Анна с неудовольствием опознала в Катрин Лепелье, Кате Серебринской, своего западного двойника – более ухоженного и более самоуверенного. Стройная, отчуждённо‑любезная, с короткой стрижкой и маленькими быстрыми ручками, Катрин во время разговора с Анной не прекращала хлопоты по дому – отбирала книги на продажу и в подарок, складывала ненужные бумаги в мусорные мешки.
– Ох, мама, мама… Мама была в депрессии уже давно, – объяснила Катрин. – Хотите, кстати, что‑нибудь на память? Вот, хорошая фотография, возьмите. Позавчера, когда мы маму поминали, многие говорили об этом. Её сильно подкосила смерть Михаила Александровича, это её второй муж. Они ведь прожили около двадцати лет. Михаил Александрович был учёный, известный правозащитник, и они подходили друг другу, как глубокие родственники. Да, семь лет назад он и умер, он старше мамы был значительно, а я уехала через год. С моим отцом мама рассталась, когда я совсем малышка была, – студенческий летучий брак, так что я воспринимала Михаила Александровича как родного папу. Но не называла так. Дядя Миша или просто Миша. Благодаря ему у меня сформировался положительный образ мужчины, которому я не нашла соответствия на родине. Я понятно говорю?
– Я понимаю вас. Но, видите ли, если бы мама ваша была жива, никто бы и не вспомнил ни про какую депрессию. А задним числом легко накопать горы аргументов. Прожила же Лилия Ильинична несколько лет и без Михаила Александровича, и без дочери. Знаете, у меня был друг – театральный режиссёр, так он говорил: закон всякой драмы – что случилось сегодня?
Катрин покачала аккуратной головой. Эти серые глазки под высокими тонкими бровями видели множество прекрасных пейзажей, а соблазнительный ротик съел немало вкусной пищи, а ножки были обуты всегда в дорогую обувь, да и весь её складный организм никогда не терпел нужды – но глазки эти не были сыты, и ротик этот не был доволен, и ножки эти нетерпеливо переминались. «Миленькая стильная крыска…» – подумала Анна.
– Мама приезжала ко мне три раза. Я её любила, но очень плохо понимала. У мамы всегда было так много отвлечённых чувств!  Она постоянно выходила из себя и жила вот будто вне тела!
– Отвлечённых чувств? Каких?
– Всякая там любовь к родине…
– Вы считаете это отвлечённым чувством?
– Мне всегда казалось, что это нечто наносное, искусственное. Нет в человеке органа для такой любви. Витасик! Два мешка на выброс!
Появился взъерошенный Витасик, припряжённый к разбору утильсырья, кряхтя уволок мешки.
– Удивительно: как ни следи за квартирой, всё равно накопится хлам, – заметила Катрин. – Вот наша бабушка была аккуратистка, каждый год производила генеральную уборку по железному правилу: вещь не понадобилась год – вещь не пригодится никогда.
– Мама вашей мамы?
– Да. Нина Петровна. Там же был мезальянс – дед Илья Иванович был учёный, с репутацией, с кафедрой, а женился в войну на медсестре Ниночке. Неудачный был брак, Илья Иванович ушёл из семьи, а мама его обожала и винила во всём Нину Петровну. Что она необразованная мещанка, что папе с ней было скучно. Я думаю, эта мысль сильно повредила маме, она стала подозревать в несостоятельности… всё обыкновенно‑женское, что ли. Бабушка долго жила, вот в той комнате, где Витасик теперь окопался, и меня вырастила тихо, без деклараций. А маме когда! У мамы то поэт из Сибири живёт, ни здрасьте ни до свидания, то представитель какой‑нибудь исчезающей народности, то мать солдата, то отец диссидента. Ни пройти ни проехать, как бабушка Нина говорила. Она умница была, умела деньги считать, готовила из ничего, она вещи берегла. При ней чашки не разбилось, а как умерла – мама всё переколотила. У нас сервиз был кузнецовский – ну, где? Одна супница осталась, потому что мама только, может, под ружьём перелила бы суп из кастрюли в супницу. Всё бегом! Всё несётся куда‑то! Знаете, мама в детстве играла не с куклами, а с дедушкиной коллекцией минералов. И я думаю, она в поисках такой же чистоты и ясности нарастила вне себя какую‑то искусственную личность. Искусственный кристалл…  И он разрастался и давил её, давил… Но при Михаиле Александровиче это было ещё не так заметно. Он её как‑то хорошо гасил.
– Успокаивал?
– Да. Он был очень порядочный, очень разумный человек. У него никакой ненависти к советской власти не было. Он просто вычислил, вывел по книгам и своему опыту, что не может быть такого общества, в котором человек не имеет права открыть свой ресторан. Что это фантом И в высшей степени разумно будет всячески приближать окончание этого миража. Он говорил, что, если человек лежит без движения, в нём образуется пролежень, так наш социализм и есть такой пролежень. Что это… как это… не способ организации социального тела, а область его умертвления. И что мы держимся за счёт русских накоплений, за счёт огромного наследства. Его чуть было не посадили в восемьдесят третьем году – тётя Роза спасла, нашла ходы какие‑то… Мой муж Франсуа на него похож, вот смотрите.
Катрин достала две фотографии – мужчина с бородой в саду, опирается на лопату, и мужчина без бороды в саду, в той же позиции. Худощавые, с ясными глазами, они вправду были схожи. Кто из них Франсуа, было понятно по гламурнои расцветке фотографии.
– У Михаила Александровича была дача?
– Прекрасная, по меркам тех времён, в Новом Петергофе, и мы там жили по целому лету с бабушкой. Но после его смерти она досталась первой жене и детям. Мама же не расписалась с ним, представляете? Девятнадцать лет прожила! И не расписалась! Тут я вообще не понимаю, что это такое. Но даже в этой ситуации можно было подать в суд, доказать факт совместной жизни, общего хозяйства – нет, она отказалась и говорить про это.
– Никакого чувства собственности, да? Катя вздохнула – видимо, тут находилась самая болевая точка.
– В том мире, где я сейчас живу, такие истории нельзя рассказывать даже как послеобеденный анекдот – люди встревожатся: если у неё такая мамочка, может, она и сама ку‑ку? Франсуа, который много знает, так он и не удивился её суициду, он всегда считал, что мама ненормальная… Я ведь рано ушла из дома. Как стала немного зарабатывать, так и ушла, снимала комнату. Мама считала меня эгоисткой, а она сама разве не была эгоисткой? Просто моё эго не нуждалось в поэтах из Сибири и солдатских матерях. Мне нужна была размеренная, обеспеченная жизнь, понимаете? Башмак надо подбирать по ноге. Мамина жизнь мне, можно сказать, жала… Хотите, кстати, что‑нибудь из детективов? У мамы была неплохая подборка.
– Спасибо, я взгляну, – ответила Анна и принялась рассматривать книги. – Скажите, а Лилия Ильинична разговаривала с вами незадолго до смерти?
– Да, где‑то за неделю, может быть. Она сказала, что скоро ждет девочек, своих в гости, что купила DVD и смотрит старые советские фильмы, только старые и что, когда они кончатся, придётся смотреть их снова, потому что больше ничего она смотреть не хочет. Ещё – ну уж теперь это можно рассказать – пожаловалась, что у нее в последнее время бывает, как в детстве, энурез, от нервного напряжения, а если выйдешь за продуктами или просто на автобус сядешь, то нервы неизбежны. Я убеждала её показаться врачам, но мама всегда жила вне тела и её бесила мысль этим телом заниматься. Я просила её приехать… Потом она бормотала что‑то своё, поэтическое, про то, что вылезли крысы, серые шкурки, блестящие глазки, и что они грызут Петербург, грызут Россию. Спросила, помню ли я рассказ Грина «Крысолов», где крысы прикидываются людьми.
– А вы помнили?
– Нет. – ответила Катрин Лепелье. – Я только «Алые паруса» помню, которые отчасти сбылись в моей личной жизни. Приехал принц, прав да, пожилой, и увёз меня отсюда. Мне очень жалко маму, вы не подумайте, что я бессердечная. Она мной занималась, водила в танцевальный класс, заставляла языки учить – очень пригодилось. Читала перед сном часто, хорошие книги, только всё такие нереальные, вроде Грина. Она… очень добрая была, только мне казалось, что не надо для чужих быть доброй, а лучше внутри семьи, но она так не могла. Я её звала к себе, но она ни в какую. «Что я там буду делать»? А здесь, мамочка, какие ты себе дела нашла? Понимаете, она зашла в тупик. Ведь у нас выйти на пенсию – это социальная смерть почти. Да, она мне ещё сказала в том разговоре непонятное: нет, говорит, воздуха, нечем дышать…
– Если вы не возражаете, – ответила Анна, – я возьму Честертона и Топильскую. И какую‑нибудь фотографию Лилии Ильиничны. И вот её книжку стихов.
– А вот, возьмите, здесь она такая, как в последние годы была, с длинным каре. Перед смертью она зачем‑то подстриглась коротко‑коротко. Совсем как чужая лежала в гробу. Отчего это покойники так не похожи на себя живых? Какие‑то дурные куклы, плохие слепки. Я знаю, говорят – душа отлетела, жизнь ушла, главного в человеке больше нет, осталась мёртвая плоть, поэтому. Но почему вот если срезать цветок, он остается собой некоторое время, и мёртвые птицы – такие же, только глаза затянуты плёночкой. А человек сразу делается не такой, почему?
– Бог весть, – сказала Анна. – Я покойников мало знаю.
Пожилая усталая женщина смотрит старые фильмы, только старые фильмы, над которыми смеялась в молодости, где невинные влюбленные бегают под дождём, а следователи в поношенных плащах разоблачают мордатых расхитителей социалистической собственности. Этот мир когда‑то породил её саму, а потом умер. Миры ведь тоже умирают. Но, может быть, питающаяся горькой реальной землёй Небесная Россия за счёт этой гибели обогатилась оттеночком наивного социализма? Женщина не думает об этом, не чувствует никакой веры. Там, где жила её чистоплотная, хозяйственная мама, теперь шуршит молодой губошлёп, гулёна‑жилец, который иногда смешит её нелепостью манер и суждений. Когда‑то она винила маму за уход отца и думала: что толку в этих пирожках и вечных постирушках? Разве ими удержишь господина? Нет, надо быть интересной и образованной, надо знать всё то, что знают они,  и уметь всё то, что они  умеют. Непременно должны быть виноватые. Кто‑то всегда виноват. Кто‑то должен нести ответ. Густое чёрное облако вины следовало на кого‑то спихнуть. Мама плохая. Учительница плохая. Коммунистическая партия плохая. Капиталисты плохие. Но как ни старайся, облако вины хоть краем, да зацепит тебя саму. Женщина стала ощущать скудость, некрасивость, неверность своей жизни, если воспринять её как единую длительную мелодию метаморфозы бытия.  Чего‑то не хватало, недоставало, и как это исправить? Впереди была только одна, последняя метаморфоза – предстояло превратиться в старушку; если нет большого горя, метаморфоза занимает пять‑семь лет. Но что было неверным?
В ней никогда не чувствовалось цветения пола,  и глупо было бы подхлёстывать корявую, неказистую лошадку своей недопечённой женственности. Прямые жёсткие волосы скучного тёмно‑русого цвета не укладывались ни в какую причёску: однажды она сделала мелкую химическую завивку, и лучшим друзьям пришлось смущённо и с жалостью отводить глаза, до того вышли безобразные патлы. Никакие ткани не ложились на прямоугольную фигуру – сминались, оттопыривались, так что наилучшим выходом всегда оставались неширокие брюки. Она была чистоплотна, старательно мыла своё тело каждый день, но в хлопотах могла напрочь забыть, что начинаются месячные, и несколько раз попадала в конфузные ситуации – однажды залила стул в парикмахерской, вот уж был стыд. Не то чтобы природа‑мать не любит таких своих дочек, она к ним равнодушна. Второстепенная, служебная фигура. Надо служить, работать, а там и потом вы скажете, что вы страдали, что вам было трудно, и увидите небо в алмазах.  Она и служила – друзьям, товарищам, идеям, мужу, обществу. Где же ошибка, в чём? А если ошибки не было, почему по утрам не хочется открывать глаз? Старые фильмы, уютная модель вечности. Люди в них, при всём разнообразии, похожи, как инструменты в оркестре, – играют одну мелодию, дышат общим воздухом… Тогда как за окном воздух у каждого свой. Да ещё поди его поищи.
«Она позвала своих подруг для решительного, главного разговора, не иначе. Наверняка Серебринская рассказала им всё, что происходило в её жизни. И только они, полвека дружившие с ней, могли удержать близкого человека от гибельного шага. ЛИМРА. Между прочим, в этом слове содержатся первые буквы их имен – Лилия, Марина, Роза, Алёна. Может быть, так и назывался их кружок? Связь прошла через всю жизнь – оказывается, именно Роза спасла мужа Серебринской от тюрьмы. Такой дружбе трудно не позавидовать, а впрочем… ведь не спасли. А хотели спасать? Как «девчонки» провели этот вечер, вот что интересно…»
Самоубийство пугает, изумляет: как же это решился человек? Но встав на иную точку зрения, скорее удивляешься, почему так мало на свете самоубийств и как мы вообще согласились жить на таких условиях, какие имеем на земле. Какой‑нибудь насмешник станет утверждать, что мы и не соглашались и нас никто и не спрашивал. Но стоит хорошенько порыться в душе, и отыщется там уголок знания о том, что согласие  было. Было! Существует где‑то трудовое соглашение, договор, по которому, зная о болезни, старости и смерти, предупреждённый о душевной и физической боли, извещённый о возможных потерях и вероятных форс‑мажорах, каждый из нас всё‑таки обязуется жить во что бы то ни стало. И самовольное нарушение договора наверняка влечёт за собой санкции и штрафы. В античности, когда жизнь человека, лишённая нынешнего комфорта, была куда ценнее и слаще, самоубийство не осуждалось ни богами, ни обществом. Оно было редкостью, о нем писали в анналах. Оно было привилегией, связанной с честью. Жизнь тогда ещё не при  елась людям, как приедается солдатам перловая каша по кличке «шрапнель». Но когда сбылось гуманистическое проклятие и «человек стал мерой всех вещей», то бишь мерой всего стало убожество человека, возведённые в абсолют люди опротивели сами себе, обожрались собой, и величайшей досадой воцарившегося человека уже очень скоро станет то, что нельзя целиком съесть самого себя.  Апофеоз гуманизма недоступен!

8ж

Он был кем‑то вроде Бога‑Отца. Эту деревню Мегрэ знал, как если бы прожил в ней всю жизнь, даже больше: как если бы он был её создателем. Он знал историю всех приземистых домиков, скрытых темнотой, он словно видел мужчин и женщин, ворочающихся во влажных постелях, следил за ходом их снов, он чувствовал толчки боли больного и заранее знал, когда внезапно, словно от удара, проснется бакалейщица…
Жорж Сименон. Инспектор Кадавр

Неудивительно, что вскоре Лилия Ильинична навестила Анну во сне. То был тесный, искривлённый мир, полный косых, полуразрушенных зданий, слабо пародирующих ампирные дворцы, где вереск и крапива росли прямо из паркета, а из стен пучками лезли мелкие роевые грибки. Главной заботой Анны в этом мире было дозвониться куда‑то и сказать что‑то, но дисплей телефона покрывался бессмысленными буквами, а панель отслаивалась в руках. Анна увидела Серебринскую и пыталась её догнать, объяснить, как она рада, что та жива и невредима, но призрак удалялся, меняя одежды на ходу; наконец Анна смогла заглянуть ей в лицо – оно стало моложе и привлекательней, но было печально.
– Зачем? – спросила Анна. – Зачем и почему?
– Запрещено, – ответила Лилия. – Иди, иди, тебе надо идти.
Тут Анна поняла, что искривлённый этот мир создан малосильным, заурядным словом, что его нельзя исправить, но можно из него вырваться, если вспомнить сильное слово,  и она принялась вспоминать его и не сумела: пришлось тупо проснуться среди ночи.
«Что же я пыталась вспомнить? – думала Анна. – Слова, повелевающие материей, творящие слова? Какая самонадеянность. Разве я могу их знать? Их не знали самые великие поэты и пророки. „Иди, иди, тебе надо идти». Это понятно. Вообще невежливо – могла бы и поговорить со мной. Сколько уж я копаюсь в её жизни…»
Анна не хотела признаваться даже самой себе, что тайно скучает, как почти все образованные люди своего поколения, хотя бы оттого, что поколения не было, поколения перестали существовать из‑за отсутствия творческих задач, стало быть, не было исторически санкционированного права на скуку. Но скука, конечно, была. Развеять её помог бы новый аттракцион – «догони бешеные бабки», – но Анна не знала входа в этот парк развлечений. Она не грезила о внезапных больших деньгах, ни во что никогда не играла и, окажись у неё на руках миллион долларов (предел обычных мечтаний), сильно бы затруднилась с растратой оного. «Серебринская бросила вызов, – думала Анна. – И приняли его двое: Фанардин и я. Приняли инстинктивно, ещё не понимая, в чём он заключён и кому брошен. Добро бы она как публицист записку черкнула – вот, ухожу из жизни в знак протеста против социальной политики государства. А она оставляет абсурдный стишок про пятёрку на тёрке. Коротко стрижётся, надевает лучшее платье, ставит у изголовья четыре лилии. Текст создан для умеющих читать, знающих коды, и это, конечно, её подруги. Которые, как уверяет Яков Михайлович, ничего не рассказывают и не объясняют. Им удалось создать замкнутое сообщество со своей историей, своими правилами и своей моралью – разумеется, они должны были охранять свой драгоценный кружок от посторонних. Но ситуация поменялась, и поменяла её Серебринская: участник сообщества покидает его решительно и навсегда. Кружок уже нарушен, разорван, можно сказать, погиб. Какой смысл теперь хранить маленькие бедные „тайны четырёх»? Вообще нетипичное явление – эти девочки…»
Анна знала многих женщин этого возраста, этой формации – как правило, они были удивительно контактны и открыты, тайн про себя не держали и более всего страдали от дефицита общения, которого было так изобильно в их молодости. Манера Лилии Ильиничны ломиться во все двери во имя справедливости была знакома Анне – такой же, но более тихой и мягкой, была её мама. Только мама, осознав, что никакой справедливости не будет никогда, а дочка подросла и нуждается в жилплощади, уехала в домик под Лугой и сражалась там безвылазно с неурожаем, засухой и сорняками – популярный жест кротких людей.
– Мама, – стонала порой Анна. – Ну уймись ты. Зачем ты возишься с картошкой? Хочешь, я тебе куплю сколько ты хочешь?
– Запомни, дитя, – отвечала мать. – Я не выращиваю картофель,  но я выращиваю  картофель! Человек, который вырастил и собрал свой урожай, по‑моему, полезнее всех исторических деятелей за последние сто лет как минимум. Я люблю русскую землю не с трибуны за большие деньги, а вот непосредственно руками, в тишине. У нас с ней маленький сговор. Кроме неё – всё обман, ясно тебе? А если ясно, то не суйся со своим «куплю‑куплю»…
Много лет таить секреты, состоять в сговоре, поддерживать загадочную внутреннюю жизнь замкнутого сообщества – такого с мамой не могло быть.
«Создать подобный кружок мог исключительно сильный, властный, деспотический с примесью магии человек, и это скорее всего Роза. Она, лишённая семьи, и более других нуждалась в нём. Да, Роза – ключ. Но идти к ней с пустыми руками бесполезно, надо хоть чем‑то разжиться вначале. Да вот, кстати, давно собираюсь съездить к троюродному братцу в Москву – он говорил, дед мне книги оставил в наследство, уж с полгода зовёт, а мне не выбраться. Вот бы и выбралась, и Марину Фанардину заодно повидала…»
Анна, повеселев от свежего решения, навела у Фанардина необходимые справки. Яков Михайлович одобрил её намерения и выдал подробные инструкции обращения с коварной Мариной. Он советовал непременно посмотреть Марину в какой‑нибудь роли и отозваться восторженно, однако и оригинально в то же время. Проявить изумлённый интерес к её одежде и косметике. Блеснуть знаниями, но не агрессивно, а невзначай. Ни в коем случае не говорить о детях.
На то были свои причины: уехав из Ленинграда в столицу, Марина сошлась с актёром, родила дочь, и дочь эту ещё крошкой отправили к родителям актёра, жившим под Москвой. Актёр вскоре погиб в пьяной драке, а Марина, занятая самоутверждением на сцене, редко находила время для маленькой Али. Произошло неизбежное: ненавидевшие Марину родители погибшего актёра отняли дочку, настроили против матери. Аля выросла чужой, избегала встреч. При всей своей лёгкости и холодности Марина хранила в душе эту язву и не любила разговоры о детях. По крайней мере, так утверждал Фанардин.
Подворачивались приятные дорожные хлопоты – приобрести билет, купить новую сумку, перетряхнуть гардероб. Мотаясь по городу, Анна по уже сложившейся привычке разглядывала «тёток» в магазинах и на транспорте, выискивая в память о Лилии Ильиничне печальные, интеллигентные лица: были, попадались. Но какая неумолимая печать скоростного увядания, небрежности к себе, хронического раздражения, бытовой замороченности и едва подавленного отчаяния! Их всех хотелось отправить скопом к доброму доктору, который выслушает, расспросит, поможет. Анне нравились беззащитные, растерянные люди. В них ещё как будто что‑то посверкивало… «Интересно, – думала Анна, – а со мной что будет в эти годы?»
Мама Анны. Вера Николаевна, врач‑пульмонолог, любила Чехова, решительно предпочитая его всем русским писателям, которые, по её мнению, ничего не смыслили в человеческом теле и всё перевирали. Она считала, что Достоевский вообще изображает не нормальных земных людей, а какие‑то мечущиеся души в чистилище, слегка напоминающем Россию, а у Толстого детей рождают в таких неимоверных корчах и воплях, какие бывают, не дай бог, раз на тысячу. «А это наш человек, доктор, – говорила она о Чехове, – он и не унижает человека, и не возносит его. А ровно на своём месте оставляет и надевает пенсне, чтобы рассмотреть внимательно. Ну‑ка, больной, расскажите, чем страдаете. И тот рассказывает – докторам‑то не врут!» Поэтому Анна с детства читала в основном доктора Чехова и заразилась его неприязнью к самодовольству, агрессии, нравственной глухоте. Больше всего она боялась оказаться пошлой женщиной, из тех, что были столь ненавистны Доктору. Она старалась воплотить его идеал: быть вежливой, изящной, образованной, бескорыстной, скромной. До двадцати лет у неё не было ни одного поклонника, после чего Анна сообразила, что дело неладно. Любовь к заветам Доктора вела к лютому одиночеству: мужчины смотрели на Анну с любезным отвлеченным удовольствием, как смотрят на приятную картинку на стене. Пришлось закурить и завести мини‑юбку, что подействовало с пугающей быстротой – через полгода, благодаря пошлости, Анна вышла замуж. Однако попранные заветы Доктора отомстили предательнице: брак вышел несчастливым.
Анна винила себя. Надо было ждать нужного человека, которого мог бы одобрить Доктор, а не заманивать голыми ножками пошлого самца. Расставшись с мужем, Анна решила более подобных трагических ошибок не совершать, но грусть была в том, что все чудесные женщины, сочинённые Доктором, были предназначены им для него самого, а никого похожего вокруг не наблюдалось.
Он сам об этом знал превосходно – из трёх сестёр Прозоровых ни одна не счастлива в личной жизни, но зато несчастливы они красиво, поэтически и разнообразно. «Отчего бы нам не полюбить несчастье, – думала Анна. – Хотя бы для того, чтобы от души плюнуть на этот поганый кусок мыла, на божка успеха и благополучия. Мне нравятся мои грустные тётки, нравятся их морщины, тусклые волосы, их немыслимые кофты, их усталость. Они настоящие. Они свидетельствуют о жизни правильно и честно. Они, может быть, и есть сама жизнь».

Анна заметила, что тётки часто бормочут вполголоса, некоторые даже разговаривают сами с собой. Раньше это казалось признаком безумия, а сейчас примелькалось в общем сумасшедшем звуковом пейзаже города – сами с собой, то бишь с невидимым собеседником по мобильному телефону, разговаривали все, громко, внезапно, ничуть не стесняясь случайных своих соседей. Живые, рядом расположенные люди, для человека не существовали вовсе, он был без остатка погружён в связь с тем, кто нужен ему и кому нужен он. «Изобретая всё новые средства связи, мы становимся всё более одинокими, – думала Анна. – А уж о творчестве человеческих отношений не приходится и мечтать». Одна тётка, пышноволосая, с фантастически быстрой и грамотной речью, моргая подслеповатыми глазами, стала рассказывать Анне прямо в автобусе о том, как она бьётся о бесплатную медицину в своей поликлинике и как добилась нужного направления на процедуры и нужного рецепта. Анна без труда представила себе, каким кошмаром стала эта тётка для таких же, похожих, подобных тёток‑врачей в поликлинике, и как сами эти, в своём пространстве грозные и властные, тётки превращаются в растерянных и униженных просителей, попадая в чужое пространство, к другим таким же, похожим, подобным тёткам – да хотя бы в паспортный стол, в собес, в какое другое мучилище. Круговорот тёток по малому филиалу ада. Разлучённые сестры‑близнецы не узнают друг друга.

У Серебринской вышла всего одна книжица, в конце семидесятых, «Чёрный хлеб», с равнодушно‑дружелюбным предисловием известного в городе поэта‑песенника Зиновия Хомякова. Он отмечал нравственную чистоту поэтессы, её тематическую строгость и верность некрасовской традиции гражданской неусыпности. По всему было видно, что рассудок Хомякова давно не участвовал в сочинении подобных текстов, которые он щедро сыпал в руки просителей, если эти руки были сопровождены упорными ногами и могли до него дойти и достучаться. И тем не менее его разболтанный ум мог считать и что‑то справедливое, особенно когда поверхность анализируемого предмета была ясна. Серебринская, конечно, была не поэтом, но ритором и педагогом, и слова о строгости и чистоте верно определяли её скудное пространство, украшенное избранной коллекцией дидактических минералов. Анна полистала книгу, взятую у Катрин Лепелье, и что‑то в искренней неуклюжести стихотворений Лилии Ильиничны напомнило ей о восемнадцатом веке, о солидных, разумных и наивных восклицаниях Сумарокова и Хераскова. «Кто счастлив, счастья своего не замечает. / Кто дышит вволю, тот скучает. / Тоскует о любви, когда / Она уходит навсегда». А что, скажете, неправда? «Кому‑то сказки, плюшки да игрушки, / А нам положен бой и чёрный хлеб». Это похоже на кредо… Одно стихотворение Серебринской заинтересовало Анну упоминанием о «пятёрке». Оно и называлось «Отличница». Речь там велась о девочке‑зубрилке, которая прилежно учится, хотя и не всегда понимает смысл уроков. Но школа закончена, и теперь девочку ждет суровая «хозяйка‑жизнь». И хотя малютке кажется, что она знает уроки, хозяйка, управляющая огромным и страшным хозяйством своим, недовольна:

Молотки да тёрки.
Вертел востёр.
Никакой пятёрки –
В общий котёл
Да на костёр!

Понятно, что отличница из этого стихотворения – сама Лилия Ильинична, как и «пятёрка на тёрке» из её предсмертной записки. А «три тройки, четыре четвёрки», а долженствующие всё сжевать «девять девяток»? Видимо, тут заключено что‑то понятное лишь подругам Серебринской и притом – что‑то им угрожающее…

– Что ж, Яков Михайлович, благословите – еду послезавтра, – доложила Анна по телефону: уже не было времени для встречи.
– Благословляю! – фыркнул тот. – Там  предупреждены и настроены мирно. Надолго едете?
– Ну откуда! Пять дней наскребла с трудом.
– Жалко. Дамы должны зимой жить в Москве, делать визиты и посещать балы и собрания. Я раньше любил закатиться эдак на месяцок… А теперь мне там и говорить‑то не с кем. Один добрый совет: общаясь с Мариной, ни на чём не настаивайте, особенно если идёт сопротивление, вы тогда сразу меняйте тему – иначе она улизнёт, как ящерка. Вы знаете, мне показалось, что кроме горя и растерянности смерть Лили вызвала у Марины какой‑то страх за себя.
– Это как раз понятно. Смерть близкого – визитёр беспардонный, напоминает о всяких там противных «мементо мори».
– Вы Марины не знаете! Сколько у неё этих визитёров было! Она, между прочим, двух мужей похоронила преспокойно. Я за всю жизнь не встречал такой несокрушимой веры в свою избранность и такой могучей любви к себе, как у неё.
– Да, это редкость для русской женщины. Хотя бывает…
– Марина – не женщина, – твердо сказал Фанардин. – Марина – космическое чудовище. И вдруг я чувствую – чудовище дало слабину, заметалось, боится чего‑то.
– А остальные, как вам показалось, тоже боятся? Роза, Алёна?
– Нет. Эти – нет. Хотя Роза ведёт себя ещё более агрессивно, чем обычно, я думаю, это нормальный стресс. А Царёва настолько здоровый человек, что никогда не будет бояться чего‑то такого, что не случилось сейчас и наяву.
– То есть боится, на ваш взгляд, одна Марина, и вы не знаете причин.
– Анечка, я ведь вам сразу сказал, что это дело мне решительно не нравится, и я с самого начала подозревал неладное в смерти Лилички. Они все что‑то знают и не говорят. Они считают, что это касается только их кружка и посторонним вход воспрещен.
– Тогда у меня нет шансов что‑то узнать от Марины.
– Нет, вы попробуйте. Смотрите, как много вам удалось раскопать о последних месяцах жизни Серебринской. Вам просто везёт, и к тому же – вы располагаете людей к разговору. Нет, вы должны поговорить с Мариной.
– Разумеется, я поговорю, с тем и еду. В любом случае, судя по вашим рассказам о Марине, мне скучать не придётся…
– Ха‑ха, – ответил Фанардин.
Какой жалкий удел достаётся большинству людей, если обожествлять не долю и смирение,  а волю и гордость.  Античность определяла без всяких колебаний – смертные интересуют богов только тогда, когда в них можно поиграть.  «Смертные» – это синоним слову «люди». На Олимп могут подняться по воле богов в исключительных случаях – одни лишь герои. Античный человек долго бы смеялся, если бы ему рассказали, к примеру, о протестантской картине мироздания, когда каждый хрен, честно торгуя в лавочке баранками, крепко рассчитывает на Царство Небесное по итогам трудодней. Какую кашу в головах заварил Сын, обещая, что спастись может каждый! Будем надеяться, что это не было предвыборным обещанием,  и Царство Небесное по‑честному населено миллиардами кретинов, как и Царство Земное. Ведь именно этого и желали бы люди – застать будущую жизнь на небе примерно такой же, как на земле, но чуть получше, несправедливей. Очень‑то большой отлички разум не выдержит. Пожалуйста, то же самое, но без войн, болезней, убийств и нелюбви. Можете даже оставить общественный транспорт и выборы в городской совет. А жуткую информацию, что на небе нет водки и полового акта, вообще лучше не сообщайте, не гасите в смертных  остатки желания попасть на это ваше небо.

Кто это говорит? Это я говорю с тобой, мой милый, стараюсь тебя позабавить. Мы сыграли первое действие с нашей первой куколкой, мы покидаем Петербург и отправляемся в Москву. 
Ты ждал чего‑то другого? Ты хотел небывалых приключений, гремучих страстей, пёстрых лент истории, затейливых мыслей? Может быть, ты хотел, чтобы я написала о тебе? А я рассказываю о «какой‑то тётке»: ну подумаешь, померла – не померла, отчего да почему, кого это вообще может интересовать. Мой дорогой, я по‑прежнему люблю тебя, но примириться с твоим миром я не могу. Нет, прости! И вообще ты ещё ничего не знаешь и не понимаешь, для чего затеян рассказ. Всё не так просто, милый. Мы прошли только часть пути… Дальше, дальше… 
…Мы садимся в поезд и, как всегда, остро, неотвратимо, всем телом ощущаем мягкий, новорождённый толчок первого движения… Поехали. 

Действие второе:
МАРИНА

…Мне всё ещё хочется думать, что у природы, когда она творила эту девушку, был какой‑то широкий, изумительный замысел. Она была ласкова, разговорчива, весела, проста в обращении, поэтично верила в Бога, поэтично рассуждала о смерти, и в её душевном складе было такое богатство оттенков, что даже своим недостаткам она могла придавать какие‑то особенные, милые свойства… Но любить по‑настоящему, как я, она не могла, так как была холодна и уже достаточно испорчена. В ней уже сидел бес, который день и ночь шептал ей, что она очаровательна, божественна…
Антон Чехов. Ариадна

9з

Так, для примеру, чижик стоит два целковых, а чижиха в том же магазине – копеек пятьдесят, сорок, а то и двугривенный. А по виду птички – как две капли воды. То есть буквально не разобрать, которая что, которая ничего.
Но вот чижик перестал водичку пить. Он сел поплотнее, устремил свой птичий взор в высоту и запел. И за это такая дороговизна. За это гони монету. За пение и за исполнение.
Но что в птичьем мире прилично, то среди людей не полагается. И дамы у нас в одной цене находятся, как и мужчины. Тем более у нас и дамы поют, и мужчины поют. Так что все вопросы и все сомнения в этом отпадают.
Михаил Зощенко. Сирень цветёт

Анна предпочитала перемещаться из Петербурга в Москву через маленькую смерть – ночной поезд: так прибытие из одного мира в другой не казалось безнадёжно фантастическим. Немножко умер – и оказался в столице. «Здравствуй, матушка», – пробормотала Анна, выходя на перрон. Хотя женский пол городского демона давно был под вопросом, но тайные домашние ритуалы Анна предпочитала не менять, и с лесом и городом, входя, – здороваться непременно.
Её встречал троюродный братец Боря, смурной телом по утреннему часу, но бодрый духом крепыш: куртка нараспашку, брюшко грамотное, напитанное правильной едой и придавленное фитнесом, залысины, очки.
– Анютка! Ну ты даешь – из поезда свежа, как черёмуха какая‑нибудь! Вы там в Питере в холодильниках часом не лежите?
– Лежим, лежим, по полгода лежим, морда московская…
Борьке было двенадцать, Анне – десять, когда он приехал на месяц к ним на дачу и всем приглянулся: здорово находил грибы, ловко построил шалаш и до упаду смешил собиравшихся в шалаше малолеток анекдотами. Образовалась даже местная игра «в болотного» – кто первый выскочит из шалаша пописать, тот и есть «болотный», проигравший. А однажды, когда они оказались в укрытии одни, Борька по‑родственному, без цели соблазнения, вынул крупный кривоватый конец и предъявил сестре в доказательство намечающейся непростоты жизни. «В прошлом году ещё ничего, а в этом – торчит и не пойми с чего», – пожаловался он. Анна вежливо потрогала конец и поделилась знаниями: говорят, это у вас у всех так. Борька убедительно парировал, что у всех не проверишь, и поинтересовался имуществом Анны, но та была из семьи врачей и мысль о немытых пальцах троюродного братца её вспугнула. Эта картинка, образчик наивного искусства детской эротики, застряла в памяти, а по озорным искоркам в Борькиных глазах она понимала, что и он всё помнит прекрасно.
– Да! – вещал Борька, руля «фордом». – Жаль, тебя не было! Схоронили деда. Такие речи толкали… Честь и совесть… Уходит эпоха… Все пришли, кто мог, – весь архив, ученики…
– А ты как думаешь – уходит эпоха?
– Дак ушла уже. Кое‑какое имущество осталось, и всё. Кстати, дед проявил нечеловеческое благоразумие и написал завещание, по всей форме. Квартиру на Пятницкой нам оставил, представляешь подарок? Она по нынешним ценам тыщ в двести встанет. Я тебя туда отвезу, да? Тебя прописал отдельной строкой – книги по истории, альбомы. Мы ничего не трогали – выбирай что хочешь. Поужинаем сегодня?
– Давай. Где и поесть ещё. как не в Москве‑матушке.
– Ага, – обрадовался брат и стал усиленно и сладострастно что‑то прикидывать в уме, как все москвичи, выбирающие рабочим утром, где бы покушать вечером.
– Так. Ну, положись на меня – не обижу. Есть одно место…
– На твой вкус, братик. Что на работе?
Боря недавно стал работать в одной конторе чьё существование хоть и не было строго секретным, но и никак не афишировалось: нечто вроде негласной федеральной компьютерной полиции, в помощь официальным органам, которые, как и все госдинозавры, не справлялись с катастрофически изменчивой ситуацией.
– Знаешь, вот чуть не впервые в жизни – то, что надо. Вот только не могу просечь одну хитрую гадюку, я ж её и нашёл. Видно, давно действует, и по уму – снимает в момент операций чуть‑чуть, ну там пятьдесят, сто единиц. Кому нужно такое отслеживать? А у неё, у гадюки, в месяц несколько штук копится спокойно. Следы заметает намертво – вот кто бы это был, а? Ты сама знаешь, наши юноши – беспредельщики, как взломают сокровищницу – так гребут золото, пока не упадут на пороге. Кино, блин! Нет, это не юноша. Неужели старый кто‑то нарисовался, из бывших?
– А если ты найдешь, кто это, её арестуют?
– Знаешь, если я её – почему её, кстати? – её, его, все равно, если найду – пойду учиться и в ножки поклонюсь. Эта ж гэний, ну!
Расположившись в квартире деда Андрея – четвертый этаж во дворе старого дома на Пятницкой, вход через крохотную кухню‑прихожую в единственную большую комнату – Анна, умывшись и с удовольствием полистав отличные книги, позвонила Марине Фанардиной.
Марина была известной, но не знаменитой актрисой: до большой славы чего‑то не хватило – не то воли, не то удачи, не то спроса на её причудливый женский тип. Среднего роста, субтильная, пронизанная острыми злыми нервами, с огромными синими глазами и слегка искривлённым маленьким ртом, с напевной, сладко‑шелестящей речью, временами срывающейся в пронзительный крик раненой птицы, она была на месте в ролях декадентских певичек, заграничных шлюх, мещанок‑вредительниц и классических нехороших женщин. Это амплуа обеспечивало ей прочное, но никак не главное место на сцене и экране. Однако в быту Марина процветала: с каждым мужем прирастало имущество, причём оставленное добровольно. При мысли о суде с Мариной, даже при самом имени «Марина», мужья вздрагивали. Когда её спрашивали о личной жизни, Марина весело отвечала: «Да вот, четвёртого (пятого, шестого) мужа доедаю!»
Марина никогда не испытывала никаких сомнений в полном и абсолютном превосходстве не своего пола, но себя лично. «Возможно‑возможно, – любила говорить она, – что мужчины в среднем умнее женщин в среднем, хотя я, ей‑богу не понимаю, что бы это значило. Но – допустим. О‑ля‑ля, вытекает ли из этого, что ты умнее меня, мой дорогой? Никоим образом! А это значит, всё, что «в среднем», можно спокойно спустить в унитаз: кому оно интересно?»
Она не только не любила мужчин, но не испытывала к ним ни малейшего эротического влечения и никогда ничего особенного не чувствовала ни с одним из них. При этом ей всё‑таки было интересно с ними. Чара же в ней была густая и самая настоящая: не от Богини‑Матери, томимой жаждой слияния и размножения, но от той, чьего имени мы не знаем, от проклятой Неизвестной, от насмешливой Незнакомки, от сине‑лиловых туманов, выматывающих душу, от лунного воя и гибельного трепета ночных бабочек…
Анна представилась и услышала в ответ: «Фью‑фью‑фью… Яшечка говорил, да‑да‑да… Ну так что, кошечка моя, вы когда приехали? Агу. А когда уезжаете? Оу‑оу. Сегодня „Бешеные деньги», я мамашу играю, вам это совершено ни к чему. Мня‑мня. Приходите завтра на „Трамвай «Желание»”, забористая пьеска… Ах, знаете? Уильямса читали? Вы что – образованная, что ли? Ту‑ту‑ту, голубка моя, я отвыкла от грамотных людей… Одно место на фамилию Кареткина, пум‑пум… хотите два? Ладненько. Анна Кареткина – смешно. Почти Анна Каренина. Нормальная ролька, но аб‑со‑лю‑ман не моя. И потом заходите, йес? Счастливенько, лапуля…»
Театр имени…фью‑фью‑фью, продолжим мы в манере госпожи Фанардиной… не лучше ли будет нам назвать его Театром имени Театра? Да, именно так мы и поступим, и целее будем. Театр имени Театра никогда не был освещен грозовой молнией настоящей, исторической славы, но жил и наполнялся зрителем. Своего оригинального лица Театр имени Театра не имел ни в какие эпохи: погоду в нем делала крепкая театральная рутина, в которую время от времени врывались бунтарски настроенные режиссёры, пытавшиеся свернуть рутине шею. Их спектакли (обычно один или два) оставались приличным надгробным памятником революционным настроениям и долго сохранялись в репертуаре. «Есть пьесы такие слабые, что никак не могут сами сойти со сцены», – сострил как‑то Ежи Лец. Вот и многие спектакли Театра имени Театра сами не могли сойти со сцены. При этом обнаруживались удивительные вещи. Подобно многим тенденциям моды на дизайн, театральные тенденции повторяются в некоем собственном алгоритме, и, если не выбрасывать театральную вещь сразу, как сменилась мода, через некоторое время начинаются чудеса. Большинство театров, чуть меняется поветрие, немодный спектакль выкидывают. Но не таков был бессменный руководитель Театра имени Театра, народный артист СССР Вадим Муранов. Он не спешил.
Он не спешил, а поэтому сляпанный в самом начале перестройки спектаклец «Мои соседи» по чудовищной колхозной комедии провинциального автора, возникший только из‑за того, что надо было куда‑то девать народную артистку Алевтину Ерыкалову, шёл двадцать лет, и конца ему было не видать. Раздражавший когда‑то сентиментальностью и наивным острословием, спектакль постепенно становился антиквариатом. Люди заходили в уютный, немного облезлый зальчик Театра имени Театра и обалдевали от того, что на сцене продолжалась марсианская советская жизнь, тогда как на улице её давно и след простыл. В последние годы на «Моих соседях» стоял рёв, хотя вместо покойной Ерыкаловой агронома Печникову давно играла заслуженная артистка Иванайлова. Что говорить тогда о «Бешеных деньгах» Островского! Они шли уже лет тридцать, то слегка затухая, то возобновляясь, и жизнь, сражённая столь неколебимым постоянством, начала подыгрывать театру: происходящее в русском быту и нравах двадцать первого века стало подделываться, аляповато, но упорно, под комедию века девятнадцатого…
Пятнадцать лет насчитывал и “Трамвай „Желание»”, поставленный, конечно, специально для Марины Фанардиной. Она тогда снялась в костюмном сериале из прошлой жизни, в роли интриганки полусвета, а также сошлась с человеком, которого друзья звали ласково: Валя Гроб. А он был на деле Валерий Гробенко, и хотя в душе У него бушевали русские грозы, она, душа, во время своего краткого русского отпуска всё‑таки тянулась к прекрасному, поэтому, прежде чем успокоиться в гробу, Гроб успел оплатить дивные платья героини «Трамвая» и часть декораций. Всё сохранилось в лучшем виде. Муранов был рачителен и бережлив.
Нет, что‑то таинственное и непостижимое, какая‑то временная и энергетическая воронка вертелась и ввинчивалась в том месте Москвы, где находился Театр имени Театра! Например, поражала моложавость его актёров: все, буквально все выглядели на двадцать‑тридцать лет моложе своего возраста, так что молодых актеров, в общем, можно было и не брать: сорокалетние прекрасно справлялись с их ролями. Труппа была практически здорова – за десять лет не стало только Ерыкаловой, но той уж перевалило за восемьдесят, да, как водится, опились до смерти двое актеров среднего возраста, один из героев, красавец Бунаков, и характерный Омельчук. Да, и Зина Исаковская, беленькая такая, замуж вышла за границу. Удивительно долго сохранялись декорации – краски не выцветали. Критики про Театр имени Театра давно уже не писали ничего, и не хвалили, и не ругали, а вообще не ходили за ненадобностью. И что же? Театр только окреп без их слезящихся от раздражения глаз. Один раз возникла нешуточная угроза: ведь Театр занимал аппетитное здание в центре, как же несытым бандитским брюхам в шаткие времена было не попытаться наехать? Скорбные головой твари не знали загадочного русского закона, по которому русский театр снаружи не берется. Никогда! Его можно уничтожить изнутри, разложив и расколов труппу, истребив руководителя, взманив золотом директора, да мало ещё как. Но просто так прийти с кулаком и отобрать здание – дудки. Муранов надел ордена, взял для ужаса Ерыкалову, и они пошли по инстанциям, раздавая попутно интервью. Ерыкалова была, к слову, под два метра ростом и. толщиной близилась к Богине‑Матери. Её клятва объявить голодовку быстро решила исход дела.
Возможно, что это был уже не театр, а какая‑то его квинтэссенция, законсервированный дух, и это ещё вопрос, обошлось ли дело без алхимического тигля и ползучих туманов Лысой горы. Ведь никто даже из знатоков не решился бы сказать, сколько, собственно, лет Вадиму Спиридоновичу Муранову, чьей первой работой в кино стало участие в картине «Чапаев» (крестьянский мальчик)…
Но всему на свете приходит конец, пришёл конец и эстетической неколебимости Муранова! Об этом Анна узнала из афиши – она извещала о готовящейся премьере пьесы братьев Кердыковых «Инсулин» в постановке Богдана Бисова. Братья Кердыковы, пара бойких драмоделов, которые, как и братья Васильевы (фильм «Чапаев»), никакими братьями не были, и Богдан Бисов, человек‑смерч, осеменяли новомодными тенденциями театральную Москву не точечно, а квадратно‑гнездовым способом: пришла очередь и Театра имени Театра. Что ж, на любой сцене всегда идёт какой‑то мусор своего времени, и, если деревянных колхозников, от чьего топорного балагурства тянет добротным запахом коровьей мочи, сменяют вопящие наркоманы, припадочные спецназовцы и малолетние шлюхи, это означает, что на старую квартиру, опорожняющую на сцену свои помойные ведра, въехали новые постояльцы, эка невидаль.
Крупно отужинав вечор, а днём погуляв по столице, Анна с удовольствием зашла в прохладную сень вечной театральной скуки. Она хорошо помнила пьесу Уильямса, где разнообразно и красиво цеплялась за жизнь и погибала нежная стервоза Бланш, стареющая истерическая звезда никому не нужной вечной женственности. По видимости, театральная публика нисколько не изменилась за годы перемен, и всё так же исправно и некстати утыкалась в программки и блаженно поедала прикупленные в буфете шоколадные конфеты в шуршащих обёртках. Но вот реакции публики на сценическое действие были иные, нежели лет двадцать назад.
Тогда несчастная женщина, цепляющаяся за остатки былой привлекательности, психически неуравновешенная, сильно пьющая и врущая, пользовалась безоговорочным сочувствием. Её враг, животный здоровяк Стенли, вызывал скорее отторжение и гнев – зачем же губить слабых, страдающих? Сегодня же симпатии зала были скорее на стороне крепкого, понятного в своей элементарности мужчины. Сложная, особенная женщина раздражала и смешила. Тоже, фря! Марине Фанардиной пришлось немало побороться с публикой за свою Бланш, но она выиграла, победив всех, даже драматурга.
Тоненькая белокурая дамочка, прибывшая в гости к сестре, в убожество неказистого семейного быта, только казалась субтильной куколкой, увядшим вишнёвым цветом, обрывком дорогого кружева. Она была умнее и сильнее всех вокруг.
Она разрушила и разложила обывательское гнёздышко в дым, в гнилые клочья. О, как опасно унижать обделённых физической силой и наделённых силой иного сорта! Они нанесут такой гибельный удар, от которого никакая бычатина защититься не сможет. Марина была пронизана и заряжена яркой, спелой ненавистью изысканного аристократического создания к миру плебейского насилия. Она рассчитанно и зло кружила голову мальчику Митчу, разжигала страсть в Стенли, травила душевный покой беременной сестры Стеллы. Она врала, издевалась, провоцировала, сладострастно притворяясь обиженной и печальной. Насмешливые вздохи и междометия ритмично колебали её коварную, обволакивающую, завораживающую речь, и горели, искрились злые синие глаза – Незнакомка зашла на минутку в кабак, чтобы плюнуть в рожи и улететь. В финале пьесы Героиню сдают санитарам, чтоб те везли её в психиатрическую лечебницу. Марина играла так, что получалось – она сама это и выдумала, чтоб эффектно исчезнуть и навсегда наказать сестру за падение с высоты в грязь пошлого быта. «Я всегда зависела от доброты первого встречного», – знаменитую реплику, обращенную к врачу, Фанардина говорила так, что зал одобрительно смеялся: было ясно, что теперь и в больнице эта Бланш наведёт шороху. «Чистая актёрская победа, – подумала Анна, – ни одного слова не исказив, поменять смысл пьесы! Но какое мощное обаяние, какая гибкость, энергия, а ведь она ровесница Серебринской, стало быть – тут у нас верных пятьдесят шесть лет имеются. Ох уж эти актрисы, из человеческой ли плоти они сделаны? Нет ли тут другого какого материальчику?»
После спектакля, вдоволь покружив по тёмным коридорчикам, внезапно выводящим на разные уровни зазеркалья‑закулисья, Анна отыскала гримуборную заслуженной артистки России Марины Фанардиной.

10и

Женщина, к сожалению, всегда женщина, как бы талантлива она ни была! – прибавит он, а мне будет трудно ему поверить…
Ирина Одоевцева. На берегах Невы

Марина уже переоделась в серебристый халатик и сняла белокурый парик: её собственные, светло‑пепельные, коротко подстриженные волосы были ей к лицу куда больше, чем мэрилинистые локоны. Она снимала грим и болтала с посетителями – крупной тёткой в малиновом бархатном платье и худосочным юношей; на столике лежали несколько букетов. Анна представилась.
– Ауф! – устало и весело отозвалась Марина. – Оп‑ля! Вот, Миррочка и Данечка, смотрите – перед вами образованный человек из Петербурга… я ей, значит, говорю, приходите на пьесу Уильямса, а она мне… рум‑пум‑пум… знаю, говорит, читала, говорит! Анечка, а это мои друзья – Мирра Львовна, знатный театрал и… ой‑ёй… Данечка, будущий театровед. Портрет мой пишет актёрский и «Трамвайчик» видел… Данечка, сколько разочков?
– Четырнадцать, – ответил Данечка голосом ангела.
– Сегодня зал был тяжёлый, – заметила бывалая Мирра.
– Миррочка. а что делать? Зритель глупеет каждый день… Ум‑па‑па, ум‑па… Каждый божий день. Тум‑да‑ри‑да‑ри‑дам… Скоро человек, одолевший «Мойдодыра», будет считаться интеллектуалом, как же – большая вещь, в стихах… А тут ваще засада, блин! Какая‑то психическая тётка заваливается, значит, к сеструхе, а та замужем и с пузом. А тётка уже типа пожила, но чего‑то ещё крутит её насчёт мужиков. А у сеструхи мужик такой нормальный, в натуре, конкретный пацан по жизни. И он на неё типа завёлся – не завёлся, я не въехал, а она стала парню одному мозги пудрить… Короче, мутное такое грузилово, я ни хера не просёк! – При этой тираде глаза Марины стали стеклянными, а губа отвисла, изображая мурло самодовольного плебея.
Мирра Львовна хохотнула, колыхаясь бархатом, а Данечка серьёзно сказал:
– Искусная пародийная стилизация современного жаргона.
– Вы интересно играли, необычно, – вставила Анна. – Ваша Бланш очень сильная, умная, она ведь победила всех на самом деле. Но только её сила разрушительная, не добрая…
– Вы поняли? О‑ля‑ля, Бог человечка‑то послал умного. Яшечке спасибо. Как он там?
– Да ничего. Крузенштерна его переиздают, и статью заказали про Минина и Пожарского. Работает.
– Попивает?
– Ну, Марина Валентиновна…
– Да ладно вам, тоже, бу‑ру‑ру, секрет нашли. В уборную заглядывали театральные люди по делу и просто так, хотя бы оценить, «сколько сегодня у змеищи было букетов». Зашёл и чёрный человек цыганского типа, поцеловал Марине ручку, сказал, что завтра ждёт, ждёт, ждёт.
– Видали? – кивнула Марина. – Это сам Висов. Вот, Данечка ему поклоняется…
– Нет, Марина Валентиновна, это несправедливо. Я только считаю, что…
– Ру‑ру‑ру, мой ангел, я знаю‑знаю, что вы там считаете. Энергия! Новые тенденции! Это у вас, Данюля, невроз новизны. Вот мы пьеску сейчас репетуем, такую глазастую пьеску репетуем… – обратилась она к Анне. – «Инсулин»! Слыхали?
– Видела на афише название, – ответила Анна. – Это про диабетиков?
Мирра, Даня и Марина дружно захохотали.
– Человек из Петербурга! – воскликнула Марина, взбивая на голове свои пепельные перышки. – У них там до сих пор в пьесе «Гроза» есть гроза, а в «Маскараде» – маскарад. Я туда отдыхать езжу. Ох‑хо‑хо, моя радость, пьеса «Инсулин» – современная трагедия. У мужа‑алкоголика и жены‑шлюхи двое детей, дочь и сын. Оба подростка наркоманы и притом состоят в интимной связи. Муж контуженный во время теракта, у жены действительно диабет, сын ВИЧ‑инфицированный, а дочь случайно убила школьную учительницу. Тут в городе пропадают из‑за преступной халатности чиновников разом все шприцы. У семьи остался всего один шприц, о‑ля‑ля! Каждому нужна инъекция. Итак, что делать? Кому, что и в какой последовательности вкалывать?
– А… вы… заняты в этой пьесе?
– Здрасьте вам, конечно, бам‑ба‑рам, занята по уши. Видали, чёрный человек по мою душу приходил? Мамочку играю. Я там убиваю сначала дочь, а потом и сына. Муж, славбогу, не на моей совести… Тик‑так, тик‑так… Анечка, я сейчас одеваюсь, и мы с вами немножко перекусим, да?
Марина ловко вела зелёную «альфа‑ромео» по ночной Москве, продолжая всё так же вздыхать, напевать, бросать слова, эльфическая, непроницаемая, острая и блестящая, как шпага. Время отягчило углы губ, собралось морщинками под глазами, но, казалось, мало затронуло её упорную, упругую суть – суть женщины‑беглянки. 
– Ла‑ри‑ри, ла‑ри‑ра… Нравится Москва?
– Никаких особенных чувств не имею. Я редко бываю в Москве.
– Правильно, не стоит преувеличивать значение декораций в спектакле… А как вам погода? Вы любите ноябрь?
– Нет.
– Как вы хорошо ответили, искренне и просто, ча‑ча‑ча. Без претензий. Завтра полнолуние, у вас как с луной?
– У меня с луной личных отношений нет.
А луны и не видно было – стояла плотная сизая мгла, набитая искусственными светами.
– Еду для психов кушать будете?
– Это какую?
– Японскую, конешно. Палочки и кусочки, кусочки и палочки – потому как опасен нож в руках самурая… Идеальная еда для психов. Мы тоже психи, разумеется, но буйные, и еда русская – она для нас, для буйно помешанных, и предназначена. Бытовые убийства чем совершаются, знаете? А патриархальная расправа с младшими – ложкой по лбу? Ух! Трах! А у нормальных, то есть скрытых, затаённых психов ничего такого – те‑те‑те, ко‑ко‑ко… Мелкие движения лапочками… Я вас приглашаю, само собой. Девушка из Питера! И я была девушкой юной, сама не припомню когда…
В ресторане, уже полупустом – время близилось к полуночи – Марина заказала устрашающий короб с суши, порцию на двоих, и кувшин саке. Огляделась по сторонам и с удовлетворением заметила:
– Слава богу, девок с пупками нет. Разобрали уже.
– Девок с пупками?
– Ну да, они же сейчас ходят с голыми животами, суки. Ненавижу!
– За что, Марина Валентиновна?
– Цену сбивают, бам‑ба‑ра‑рам! Всему женскому полу, которому и так грош цена, – ещё цену сбивают. Видели, конечно, это империалистическое дерьмо, сю‑сю‑сю… «Секс в большом городе»? Отрывками? Там четыре полуголые шлюхи всё время жрут и пьют в ресторанах, ложатся в постель с первым встречным и при этом толкуют о правах женщин и ужасно обижаются, когда их бросают после первого же раза. Сидят с голым торсом в ночном баре и требуют серьёзного к себе отношения! Честно скажу вам, как человеку из Петербурга, – я не люблю мужчин, но женщин я – ненавижу.. фрр.
«Особенно молодых», – с улыбкой подумала Анна.
– Ага‑ага, знаю, что вы думаете, – прищурилась Марина. – Что я ненавижу девиц, потому что сама старею и уже не могу выиграть в конкурентной борьбе. Тю! Во‑первых, могу: Я сейчас замужем шестой раз, а вышла я за своего Гарика в сорок девять лет. Во‑вторых, я никогда и ни с кем не соревновалась по любовным делам, потому что у моих избранников – а мне всегда были нужны не «все мужчины», а конкретно «мой мужчина» – не было никакой альтернативы. В‑третьих, женская инфляция сильно портит нравы, а это мне невыгодно. Мужчины очень уж борзеют. Таким наглым, пуленепробиваемым самообожанием наливаются, что блевать тянет. Уй‑уй, наши колобашечки прибыли… Я буду, хе‑хе, вас объедать. Вы только потянетесь к сушинке – а я – ам! – и сьем её. Шучу! Я мало ем. Желудок у Мариночки не больше напёрстка! Ну так что там Яша мутит воду?
– Он встревожен внезапной смертью Лилии Ильиничны. Мы с ним как‑то разговорились, и его тревога передалась мне. Я хотела бы написать о ней… Всё‑таки это большая потеря для города – такой человек. Как вы думаете? Вы ведь дружили с ней всю жизнь?
Марина перестала улыбаться и гримасничать.
– Ничего не знаю насчёт города – мне плевать на ваш город. Он как жил без людей, так и проживёт. Серьёзно – вот здесь, в цитадели жёлтого дьявола, есть одна грубая идея, идея о том, что человек может быть полезен. Без всяких там сантиментов и любовей и бла‑бла‑бла–от человека может быть польза. В Питере такой идеи нет и не может быть, и человек там не нужен ни для чего. Лиля… Мы с ней познакомились в первом классе. Она подошла ко мне и сказала: «Девочка, давай с тобой дружить». А? Как вам? По‑моему – в этом весь человек сразу высказался. Ей было страшно, она была ужасно нелепая девочка, от психического напряжения даже, бывало, писалась. Типичная жертва! А при этом – храбрая, настоящий боец. Уж как где мелькнет призрак справедливости – так Лиличка сразу туда. На бой, на бой, в борьбу со тьмой! Возьмите вот эту штучку, это икра летучей рыбы… ха. Лиличка тоже была в своём роде летучая рыба… Милый монстр… Что говорить – сорок девять лет дружбы, это полвека. Вам все эти полета лет описать? Извините, сил нет.
– Вы встретились накануне её… ухода, двадцать восьмого сентября. Был какой‑то конкретный повод собраться? Какая‑то дата?
– Ауф. Никакой даты. Лиля просила нас собраться весь месяц. А это сейчас не так просто, как в школьные годы. Но у нас уговор – если кто‑то требует встречи, мы собираемся.
– Лилия Ильинична потребовала встречи – значит, у неё были какие‑то особенные причины? Что‑то случилось? Она рассказала вам?
Марина отхлебнула саке, недовольно фыркнула.
– Она говорила весь вечер. О том, что она осталась одна – без семьи, без работы, без денег, и теперь она считает, что и без друзей. Что нашего союза больше нет. Что при мысли о том, что ей придётся прожить ещё десять‑пятнадцать лет зачем‑то, она хочет заснуть и не проснуться. Что она не нужна никому и самой себе тоже. Ну такое вот трам‑пам‑пам.
– А вы?
– А мы возражали. Оу мы старались! Звали её пожить – я в Москву Алёна в свой городок, где она рулит, в Горбатов. Роза предлагала денег, чтоб Лиля поехала к дочке в Париж. Уговаривали написать книгу, подстричься, сделать хороший гардероб, пойти к врачам. Мы были феноменально красноречивы! Тем более что ни у кого из нас, может быть, кроме Алёнки, не было очень уж могучей убеждённости, что мы сами не хотим… того… заснуть и не проснуться…
– Но – почему?
– А‑ль‑ля‑ля! Где ж вам понять! Девочка моя, когда я родилась, ещё был жив Иосиф Виссарионович Сталин. Про которого вы там сейчас что‑то препода‑да‑даёте. Я была в полном уме, когда Гагарин полетел. Я помню это ощущение шестидесятых годов, что родился новый сияющий мир, где все молоды, – и помню, как этот мир умирал, гнил и вонял, и как молодые люди этого мира за пять лет превращались в развалин. Да буквально так! Ух! Только что жил‑был мальчик, чистенький и трезвый, и через пару лет встречаешь его – а он алкоголик, разведённый, подшитый, пишет дневник, ненавидит весь мир. Когда успел? Чух! Ветер свистит в ушках! Страшная быстрота! Я‑то ладно, я актриса и мне это положено – а и все люди нашего времени прожили две, три, пять жизней, и притом ни одна не походила на другую. Лилиного мужа, Михаила Александровича, чуть было не посадили за солженицынский «Архипелаг», нельзя было даже в руках держать такую книгу, а потом – просыпаюсь: здрасьте, нет советской власти, Александра Исаича печатают километрами, потом он сам прибывает, даёт интервью, пишет свои кирпичи, и вот он уже на фиг никому не нужен… оп‑ля… и «Архипелага»‑то этого в магазинах не найдёшь, потому как спроса нет на эдакое грузилово… Мы, Анечка, вымотались такие рекорды скорожитья ставить. Опять‑таки мне это как раз не страшно, скорее смешно, я особенный птенчик‑мотылёк. Но человек так жить не должен. Всё подлинное – оно медленно, трудно, красиво. Скорость от чёрта, скорость – морока, головокружение, пустота. Вот наш чёрный человек Бисов ставит спектакль за два месяца максимум. Не может быть поставлен настоящий спектакль за два месяца, это муляж, чучело, безделка. И наши скоростные жизни тоже поддельные…
– А что не поддельное?
– Да ладно вам! Вы в Риме были, к примеру? Нет? Что вы, давайте скорее, а то опять начальники завернут поганку, и будем тут куковать, опять какую‑нибудь сучью  империю за забором строить людям и курам на смех… Только и смысла было во всей этой петрушке, что мир можно повидать, дуду‑ду.. Погуляйте по Вене, по Праге, загляните в Исландию… А тигры! А цветы! «Что – не поддельное» – ну, насмешили… Пушкин, Цветаева. Хороший театр. Дубовая роща – видели когда‑нибудь? Достоевский, если в меру.. Навалом… Я не жалуюсь. Одна британская леди – я читала где‑то – умирая, сказала: «Что ж, это было интересно». Мрр, правда, здоровски сказано? Я бы тоже хотела что‑нибудь такое сморозить в финале. О‑ля‑ля, я‑то хорошо пожила и знаю, что тот театр, на котором я выросла и которому потом служила в меру сил, уходит навсегда. Вы знаете, например, что исчезает целая театральная профессия – профессия бутафора, мастера сценических вещей? Потому что на сцене больше нет вещей. Актеры не живут, не действуют, а только тарахтят текст и кривляются… фа‑фа‑фа… Я тем временем никуда уходить не собираюсь. Я буду, как старая эмигрантка, молиться на иконы, чудом вывезенные с родины, и перешивать фамильные платья, пока они не рассыплются в прах. Знаете, трудно меня счесть верной и надёжной в быту, сознаюсь: подводила я людей, и не раз. Бывало, что и морочила их, и играла с ними. Но театру я была верна… на‑на‑на… Только душа устаёт. Странно. Я думала, что я никогда не устану. Знаете, – сказала Марина, попивая саке, – я ведь в детстве думала, что я nomeряшка. 
– Что ваша мама – ненастоящая, вас подменили в роддоме, а настоящая где‑то далеко, да?
– Так да не так. Я круче придумала. Я придумала, что моя мама – фея, маленькая золотоволосая волшебница, а я родилась в сказочном цветке, в самой серёдке, вызрела как земляничина. Но, когда мама хотела меня уже сорвать и отнести в свою страну, поднялся страшный ветер…
– Настоящий ураган! – продолжила Анна, смеясь. – И вас забросило в какую‑то ужасную холодную страну..
– Где жили корявые грубые люди, – согласилась Марина, – которые всё время убивали друг друга, и – оу‑воу‑воу – мучили животных, и ели жареное мясо, пили жгучие хмельные напитки, и болели, и обижали самых привлекательных жителей своей жуткой страны…
– Которые были немножко похожи на симпатичных животных, и не любили убивать друг друга, и животики у них болели от жареного мяса, – добавила Анна. – По‑моему, я знаю эту сказку!
– Но вы не потеряшка, – заметила Марина.
– Нет, я не потеряшка. Я притворяшка, – ответила Анна. – А вы всё‑таки приноровились к здешним жителям. И вот ваша дружба с Лилией, Розой и Алёной – ведь это просто что‑то поразительное. Такое нематериальное, настоящее. Сейчас уже люди так не дружат, мне кажется.
– А для чего сейчас дружить, для каких надобностей? Сейчас у нас главная форма общения – это пространственно‑временная совместность. Ту‑ту.. то есть это когда люди оказались рядом, так они и общаются. Потом попадаешь в другой поток – а там другие люди. Никаких преодолений, трудностей доступа быть не должно. А мы с девчонками шли насквозь, понимаете, моя кошечка? Мы давали себе труд поддерживать отношения через время, через пространство, через то, что мы были… лю‑лю, чёрт, почему были? – мы и есть… фантастически разные люди. Да, фан‑тас‑ти‑чес‑ки! Когда я приехала в столицу, я была нищая, реально нищая, и девочки таскались ко мне – то Алёнка с консервами от мамы, то Роза с денежкой, то Лиля с советами и слезами. М‑да. Такое не забывается, правда? А вы, значит, преподаете русскую историю? Как же вам удалось освоить это страшилище?
– Почему – страшилище?
– Да я не знаю. Ну вот включаешь когда телевизор, а там бородатые люди друг друга душат – значит, это что‑то из русской истории. А бабы, я читала, пока сидели в теремах, дико пили от скуки. Один принц «из стран Европы», как теперь выражаются, хотел жениться на русской, так ему долго искали непьющую…
– Женщины всегда и везде тайком попивали. Не только в России.
– Ну правильно, тирлим‑бом‑бом. Всю эту петрушку – и без наркоза?!
Анна засмеялась.
– Звучит как девиз.
– Так и есть, мня. А вы что, не пьёте? Лучше раньше начать, понемногу, чтоб потом не обрушиться сразу в чистый алкоголизм. С алкоголем надо иметь ровные, постоянные супружеские отношения, а не бурный роман – тогда есть шансы сколько‑то протянуть в более‑менее здравом уме. Та‑ри‑ра‑ри‑рам.
– А у Лилии Ильиничны были проблемы с алкоголем? – спросила Анна, вспомнив о трёх порциях виски в клубе, где девица Анжелика работала «фициянткой».
О господи. Только сейчас Анна поняла, на кого похожа эта потаскушка и кого она напомнила Серебринской. Анжелика была вульгарной юной копией Марины Фанардиной…
– Я думаю, начинались, – ответила актриса. – Так‑то Лилька была малопьющая, хоть и компанейская. В климакс она как‑то перекантовалась на партийной работе, а вот в старость ей въезжать не хотелось никак. Да, думаю, попивала, и попивала нервно и некрасиво. Понимаете, она была очень такой… чук‑чук… незрелой. Она не взрослела душой. Вот Алёна росла, и росла удивительно, сейчас она прямо царица лесов и гор, мать целого города, пусть и маленького. Роза – та вообще… уни‑уникум, ей, наверное, десять тысяч лет, а то и больше. А в Лильке сидел неистребимый инфантилизм – вот дай да подай ей всё, как в учебнике.
– Скажите, а у вас были общие интересы, когда вы подружились, какое‑нибудь единое увлечение, дело?
Марина лихо подмигнула Анне.
– Было, да. Теперь уж не для чего скрывать. Было у нас колоссальное дело по имени Юрий Маревич. Общее, одно на всех, единое и неделимое.
– Юрий Маревич?
– Конечно, откуда вам помнить. Сейчас заслуженный артист России Маревич, оплывший и раздобревший, перебивается на третьих ролях… тут у нас по соседству. Невдалеке от моего зверинца. А был он абсолютным кумиром и звездой Ленинграда шестидесятых. Играл Ромео, Гамлета и этого тяжелого придурка – лейтенанта Шмидта… много чего играл. Мы были его поклонницы, ауф! Слабо сказано. Мы были его священнослужительницы, дя‑дя‑дя… Сами потом, повзрослев, над собой смеялись, кроме Розы, конечно…
И вот что поведала Марина Анне.

11й

Сколько можно оправдываться?
Как ни скрывай тузы.
На стол ложатся вальты
неизвестной масти.
Представь, что чем искренней
голос, тем меньше в нём слезы,
Любви к чему бы то ни было,
страха, страсти.
Иосиф Бродский. Новая жизнь

Маревича для компании открыла Роза, любившая сновать по театрам в поисках вещества мечты, а голубоглазый, с пшеничными волосами и мягким улыбчивым ртом Маревич, артист Детского театра, это вещество производил с лёгкостью юного эльфа. Он никогда не мудрил с трактовкой образов и по большей части играл прекрасное существо, обречённое на гибель – и обречённое потому, что оно прекрасней всех. Расцвет Маревича длился недолго, лет шесть, и закончился с его отъездом в Москву, забитую своими погибающими эльфами под завязку. Привыкший к исключительному положению дома, Маревич конкуренции не снёс, скис, поплыл умом и телом, и творческих сил оставалось разве на то, чтобы от одной замученной и выпитой женщины перейти к другой. Но ему, в отличие от злосчастного Мармеладова, всегда было куда пойти.  Любовь, в душные и смертельные объятия которой он попал от рождения, так и не разомкнула проклятого круга, и Маревичу не суждено было познать самого себя. Однако на короткое время фокус удался, пасьянс сошёлся, и Маревич был идеалом для сотен ленинградских девочек, тосковавших по изящному.
«Женщина влюблена в чёрта» – это открыл Николай Гоголь, приписав своё открытие, достойное Нобелевской премии, сумасшедшему с его записками. Добавим существенную черту: женщина влюблена в чёрта, потому что чёрт никогда не является женщине в своем натуральном классическом виде, то есть с копытцами, рожками и бурым хвостом датского дога. Он всегда предстаёт в какой‑нибудь роскошной личине, пусть и аляповатой, но намалёванной по высокому и блистательному шаблону. Поправка к закону Гоголя гласила бы: «женщина влюблена в Люцифера», и притом в молодого Люцифера, когда он, гордый, страдающий и одинокий, упал с неба на землю. Красота, одиночество, гордость и страдание – вот составные части романтического супа, который в любой пропорции кружит женщинам голову и валит их с ног. Жирный блеск этого супа всегда различим в любой славе любого романтического актёра, но блеск этот собственно актёрам не принадлежит. Чара наводится, напускается извне – и рассеивается по чьему‑то приказу, но никак не по воле носителя чары. Если отец наш Шекспир прав и актёры – это зеркала, выходит, что сам хозяин обморочных чар и романтических туманов любит заглядывать в подставленные человеческие зеркальца? Но какой он тогда выходит шалун, однако. И сколько у него свободного времени!
Надо заметить, к Маревичу хозяин чары заглянул явно мимоходом, предпочтя затем иных избранников, – наверное, его раздражила откровенная глупость артиста. Да, Маревич был дурачок, и девочкам, после трёхлетнего священнослужения, удалось это обнаружить. Реакция была смешанной: Лиля несколько разочаровалась, Алёна огорчилась, Марина отнеслась с ироническим спокойствием, а вот Роза отказалась воспринимать глупость Маревича как факт, отменяющий Служение. У её подруг мечты как‑то путались и мешались с жизнью, и они могли всерьёз видеть в длинношеем красавчике нечто вроде идеала. Роза же твёрдо знала, что Маревич – это мираж. Так при чём тут были реальные черты его личности?
Она с великим неудовольствием, просто за компанию, оставалась ждать артиста у служебного подъезда («Ну что вы хотите увидеть? Вышел, пошёл, как все»), но зато с великим удовольствием занималась приобретением цветов для него. Три года у Маревича на поклонах были лучшие букеты в театральном Ленинграде. Цветы тоже являлись прекрасным миражом, так что – мираж к миражу, такова была безупречная логика Розы…
«Гамлет» в Детском театре шел в самой простодушной интерпретации из возможных–хороший мальчик, бывший школьник, попал в переплёт. Маревич играл элементарно и сильно: хватался за голову при явлении призрака, на словах «Дания – это тюрьма» колотил руками в чёрные металлические ворота, кстати сооружённые на сцене, отчаянно рыдал над телом убитого им Полония, а советуя Офелии ступать в монастырь, сардонически хохотал. Нерешительность его прямо объяснялась неопытностью – добрый, весёлый мальчик жил до поры в счастливой семье, учился в привилегированной школе, и откуда ему было знать, как вести себя в треснувшем мире, где завелась и быстро прогрессирует гниль разложения? Стоит ли в нём жить вообще? И на диво уместно звучал у Маревича монолог про «быть или не быть» – отличник учёбы концентрировал в рассуждении все резоны, по которым жить не стоит, и единственную причину, по которой жить всё‑таки приходится. Роза смотрела этого «Гамлета» бессчётно. Она и заразила девочек Маревичем, Шекспиром, страстью к фантомам и к блаженному небытию зрителя. Ведь когда гаснет свет и освещается сцена, тебя нет, ты ещё не родился или уже умер, ты не имеешь никакого влияния на ход действия, сиди и смотри, как для тебя, несуществующего, разворачивается мираж Драмы Бытия… «Смотрите, как получается из „Гамлета», – говорила Роза, – всякое знание об иномире блокировано. Отец является сыну рассказать о своей земной смерти, но не имеет никакого права рассказывать о теперешней загробной жизни. С помощью блокировки любых конкретных сведений о другой жизни людей запирают на земле. Они не знают, что там, за чертой, они боятся шагнуть, они трепещут… Вам это ничего не напоминает? КПСС тоже запирает своих подданных за железным занавесом, чтоб не утекли. Дания – тюрьма, весь мир – тюрьма, но и мироздание тоже тюрьма. Правящие миром просто копируют своего создателя!» – «Какого создателя, Роза? – возражала Лиля. – Надо ещё доказать, что он есть». – «Это аксиома», – зло отвечала Роза.
Маревич для Розы воплощал идеальный образ человека‑жертвы: то был центр её зарождающегося трагического мировоззрения. Совсем иначе относилась к артисту Марина – он для неё был частью рукотворного, искусственного, забавно‑игрушечного мира, в который она сразу решила попасть в качестве фигурантки. Это к ней должно быть обращено лицо героя‑любовника, это она будет «о радость, о нимфа», это ей положено гибнуть, петь и плыть по вечной реке в белом платье ничьей невесты. Она хотела навсегда очутиться в нутре этого мира, где идёт другой снег и светит другое солнце. Что до Лили, то она давно искала себе службу вне фасадной идеологии, нечто всепоглощающее, несколько мученическое и разделённое с товарищами, – и нашла. Лиля откосилась к своей театральной вахте совершенно серьёзно: писала Маревичу подробные записки, как он сегодня сыграл и что следовало бы улучшить, очень волновалась о его моральном облике и всегда дожидалась актёра после спектакля, как будто желая убедиться, что непременная сценическая гибель ему ничуть не повредила. (Л Маревич на сцене отчего‑то постоянно гиб.) Алёна же была по‑простому рада – счастлива вырваться из коммунального ада с его распаренными бабами и бузящими мужиками в чистое интеллигентное житьё: спектакли‑книжки, умные разговоры.
Следующий удар но священной любви нанёс спектакль на военно‑революционную тему под названием «Горячий ключ», где Маревич самоотверженно и на редкость бездарно играл комиссара Боренко. Семиградский, главный режиссёр театра, решил стереть с Маревича нажитые штампы, и в результате бедный артист, совершенно не понимая, что ему делать, орал два часа дурным голосом» а его дивные пшеничные волосы были зачёсаны назад и покрыты лаком, отчего обнаружились начинающиеся залысины. За эту роль Маревич получил премию Ленинградского обкома комсомола, за чем последовал последний и окончательный удар – артист не только вступил в партию, но и немедленно возглавил партийную организацию театра. Хитрый и мудрый ход Семиградского, осторожно и с большим умом выстраивавшего оборонительные укрепления театра (на носу была премьера по Окуджаве!), оценили все посвященные, но девочки были потрясены. В сладкую область чистой мечты замешалась кислая скука реальности! «Парторг не может играть Гамлета, – отчеканила Роза. – Максимум – Клавдия».
Она не перестала любить Маревича, но её чувство осложнилось: избранник выказал признаки очевидного падения. Да, так и должно было быть в испорченном мире, где погибало всё прекрасное, потому что прекрасное было случайностью, а гибель – законом, но ведь единственное, что позволено человеку, – это личное отношение ко всему на свете, позволено до поры, пока он это свое личное хранит в душе и не трезвонит о нём по миру. И чувство Розы приняло надрывный и страдальческий оттенок – падение любимого было не остановить, оставалось скорбеть и оплакивать его гибель.
Марину тоже царапнуло известие о партийности Маревича: оно неприятно свидетельствовало, что мир, в который она так хочет попасть, замешен на общей грязи и дискретен. «О радость, о нимфа», разгримировавшись, идёт на партсобрание, где вечно погромыхивают ключами от очередной плахи. И всё‑таки, верила Марина, есть тайные способы превращения в человека‑невидимку, которого глупости исторического времени обходят стороной. Надо уметь немножко исчезать, и учиться этому придётся прямо сейчас!
Алёна простила Маревичу всё и сразу: он не виноват, его попросили, уговорили (кстати, так и было). Она росла среди жалких, слабых людей, которые не могли справиться с простейшим бытом, с элементарными нормами разумной жизни, с собственной немудрёной природой. Они ненавидели свою работу, тупо и внезапно напивались, рьяно разводили огонь бессмысленных свар, и партия, обречённо зависшая унылой храминой над этой толщей судорожно корчащейся мелкой живности, была такой же торжественной бесполезностью, как раньше церковь. В спорах с девочками Алёна твердила одно и то же: и партийные бывают хорошими людьми. «Да, – глубоко иронически улыбалась Роза, – как бывают хорошими людьми дурочки вроде тебя». Добродушие Алёны притягивало и бесило её одновременно.
Но Лиля сломалась. Совместить в уме прекрасного принца с парторгом ей не удалось, и она поступила резко и бескомпромиссно: перестала ходить в Детский театр навсегда. О, своих критиков и отрицателей партия воспитала по своему образу и подобию – они были такими же, как заветные герои коммунистических сказок, только с другим набором идей и лозунгов. Некоторое время девочки продолжали служение втроём, без Лили, но Серебринская, продолжая общение с ними, все разговоры о Маревиче встречала, как замёрзшее железо встречает тёплый глупый язычок.
Странным образом беспечный Маревич почувствовал неладное. Он давно заметил смешных, старательных девочек, которые были достаточно воспитаны, чтобы ничем ему не досаждать, и иногда оказывал им знаки внимания – улыбался и приветственно махал рукой, когда видел их у входа в театр. Даже несколько раз подмигнул со сцены. И вдруг они исчезли. «Выросли…» – подумал Маревич, стараясь не увязывать пропажу поклонниц с печальным и суровым письмом, которое он получил от Лили Серебринской. Она, конечно, не могла уйти просто так. Она объяснилась. Маревич пожал плечами и сунул письмо в ящик, где лежали разные полученные от зрителей курьёзы, но что‑то щёлкнуло и в его душе, и в его судьбе. Внезапно надоел театр, опротивел город, потянуло куда‑то на свежее, новое, незамаранное житье, где бы он перестал быть парторгом, изображающим Гамлета. Через год Маревич уехал в столицу и стал для девочек воспоминанием.
– Но, кошечка моя, как это бывает, тра‑ля‑ля, повод прошёл, а привычка осталась! – засмеялась Марина. – Мы уже так приспособились друг к дружке, что продолжали собираться и ходить вместе без всякого Юры Маревича. Ау, да и нужен ли он нам был, на самом‑то деле? Знаете, я ведь и сама встречалась с такими явлениями – поклонники, восторги, обожания… фу‑ты‑ну‑ты, ой‑ой‑ой… куда ж комиссару без штанов, как говорится… Всё отлично, принимаем и благодарим. Такая профессия, да‑да‑да. И всё‑таки мне всегда казалось, что это не ко мне,  что обожают не меня, что я вместо кого‑то изображаю что‑то. Наверное, это и значит – быть символом… 
– А когда вы заключили договор? – невинно спросила Анна.
– Какой такой договор?
– Ну… этот… священный, –наугад ляпнула Анна.
– Что вам об этом известно?
– Почти ничего.
– Ну так и не выдумывайте на ровном месте. Ах, Боже мой, Боже… Фаина Раневская в молодости играла в какой‑то пьесе… Погодина, кажется… Провинция, меблированные комнаты, она – проститутка, молится Богу. А в конце и говорит: «Боже мой. Боже! Неужели и ты, Боже, хочешь того же?! Так приходи». Кто‑то рассказывал или писал… Фу, не помню ничего, но как мне нравятся эти глухие театральные предания, бормочущие рассказчики, тёмные воспоминания… мрр… всё так зыбко. И эти загадочные люди, эти великие артисты, которые умели вызывать любовь и умирали в одиночестве. Красиво!
– Что же тут красивого – умереть в одиночестве?
– Не понимаете… Не просто умереть в одиночестве, а быть великим и умереть в одиночестве, вот что красиво. Не выклянчивать любовь и помощь, как все. Не цепляться за ничтожных ближних…
– Вы очень горды, Марина.
– Есть такое дело. Мамашей своей переболела в детстве. Мамашка у меня была та ещё птичка божья. Шляпы делала немыслимые и платьишки мастрячила, но это ладно. Всё со своей фабрики ткани таскала – обмотает штуку вокруг жопы и выносит. Шила мне из кусочков, вот тоже, я вам скажу, такой от кутюр был, у‑у! Но как унижалась перед своими мужиками, это не рассказать. Есть такие женщинки, у которых на лбу написано, что их следует обмануть и бросить, – вот моя Ирма была из таких. Из тех, кто мужикам бутылки ставит, да ещё с закуской…
– А что – нельзя? – осведомилась Анна. – Совсем нельзя, никогда?
– Никогда! Да‑да‑да – дада – дада – да! Когда вам стукнет пятьдесят, уже можно, – серьёзно ответила Марина. – До пятидесяти – ни в коем разе. До чего же эти русские задушевные идиотки сбили нам цену, просто кошмар и ужас. Они, видите ли, любят, у них, понимаете ли, душа нараспашку и всё мечи, что ни есть в печи, ёж твою мать! То, чего так много, аж до тошноты, то, что само стелется под ноги и умоляет, чтоб его взяли, – кому ж оно нужно, а? Погубили русские женщины русских мужчин, задурили голову, обкормили даровым своим глупым жаром, отравили задушевной дешёвкой… Теперь не то. Теперь прежней халявы не будет, и таких птичек, как моя Ирмочка, больше не будет никогда. Теперь за капелькой любви придётся ползти, на коленях её вымаливать… цу‑цу‑цу. А вот вы плохо едите. А молчите и слушаете – хорошо. Мрр… хотите – поедем ко мне? Я нынче просторно живу. Поболтаем…
– Как же мы поедем? Вы кувшин саке выпили…
– Э‑э, моя крошка. Я дама‑невидимка. Меня не останавливают никогда! Но, однако, в случае чего – выкуп всегда со мной. Ту‑ду! Ту‑ду‑ду‑дуду.. Прелюдия и фуга. Прелюдия сыграна полностью. Поедете? Умничка. «Не ломается! – как говорил Гарин в «Золушке». – Не ломается!» Дивные интонации, да? Сейчас так уже никто не интонирует – шипят, орут. Шпана! А Лильку мне жалко. Не уберегли мы Лильку. Злюсь на себя, а чуть не каждый день плачу.

12к

В итоге получалось, что судьба дает человеку право выбора, включая право на отказ быть ею выбранным, но не позволяет ему в этом театре самому стать режиссёром. Одновременно самой себе она может позволить всё – она агрессивна, безответственна, беспринципна и разнузданна. Имей она как сущность человеческое воплощение, её наверняка упекли бы в психушку..
Павел Крусанов. Бом‑бом

Саке не оставило приметных следов в поведении Марины, как не оставило их время: видимо, в её существе было нечто зеркальное, отражающее мир и не пропускающее его внутрь.
– Вот злые люди, – пропела Марина, – болтают, будто я корыстна. Ей‑богу, клевета! Я же не деньги люблю, не вещи, хотя вещи я немножко люблю… я люблю пространство, простор, приволье! Я, живучи в Москве… оу‑оу… двенадцать… нет – тринадцать мест жительства сменила. Сейчас пока всё нравится.
– А театр, наоборот, не меняли.
– Не меняла. Хотя меня сам Эфрос звал, Анатолий Васильевич. Вахх! Не пошла – у него была Яковлева, и я бы вечно торчала на втором плане, пусть и у великого режиссёра. А из Ленинграда я уехала из‑за Фрейндлих – не было смысла быть актрисой рядом с ней. Это не страх конкуренции, а разумное пони‑ма‑мание своих возможностей, если хотите. Я завяну, заглохну, если буду находиться в одном пространстве с определённым типом актрис. Мне нужна некоторая пустота‑та‑та… Знаете, я никогда уже так сильно ни к кому не привязывалась, как к девочкам. Ведь возможности души ограничены…
– Я вас понимаю, – ответила Анна. – Я и сама мало к кому «привязана». И потребности нет.
– А ведь была! – воскликнула Марина, прехладнокровно проскакивая на красный свет. – Ух ты, помню, лет тридцать‑сорок тому назад людей – ру‑ру‑ру – прямо не оттащить было друг от дружки – вцеплялись, въезжали друг другу в печёнки, свивались жизнями… Я думаю, кстати, мы скоро придём к обществу полного взаимного омерзения.
– А не пришли ещё ? – засмеялась Анна.
– В дороге.
Движение точки само по себе ничего не значит, но движения точек складываются в узор: человек его видеть не может, как не может понять нить, куда её прикрепляют и кому служит всё полотно. Но человек удавится скорее, чем признает себя нитью и точкой, ему подавай полноценное отдельное значение,  а где ж его взять‑то, милый?
Что, думаешь, добрый Бог припас для нас шесть миллиардов значений? Иные и готовы быть камушком – но только непременно Великой стены,  тонкой струйкой – но парадного царского фонтана. Можно подумать, вас кто‑то спросит. Возьмут и отправят копошиться в углу Вселенной, на остатках времён, ползать по честно заработанной предками дегенерации. Могут и вообще назначить червяком – опарышем, – прилежно подъедать труп чьей‑нибудь национальной истории. Придётся быть противным и отвратительным, и сносить презрение тех, кто назначен быть светлыми лучами, дивными звуками и чудными красками.  И напрасно молил бы призванный быть червяком, чтоб его вдруг назначили цветочком. Это разве в земных иерархиях по самодурству фаворитов так может случиться. В узорах  такого не бывает. Запутавшуюся нитку просто рвут – и вдевают в игольное ушко другую.
На дома, подобные тому, в который её везла сейчас Марина, Анна всегда смотрела с легким комическим удивлением, как житель одной страны глядит на внезапно явившуюся чужую цивилизацию, настолько невероятную, что она и не пугает, и не раздражает. Будто сделана из другого вещества, которое всё‑таки не исчезает, даже если хорошенько протереть глаза. В этих домах, возведённых точно за одну ночь проворными джиннами из арабских сказок, не было ни малейшей соразмерности с окружающей средой – но такова была глубинная сущность новой цивилизации, её неотменяемый закон: никакой соразмерности никогда. Красовавшееся на берегу Москвы‑реки высотное сновидение с отпиленной башней и четырьмя фасадами (чтоб никому из жильцов обидно не было) не только сияло наружной подсветкой, но, казалось, светилось и изнутри: как‑никак, внутри теплились сытые, здоровые, счастливые люди, которые кроме добротных испражнений всегда выделяют ароматные лучи благополучия. Цвета фуксии.
В золотисто‑перламутровом лифте Анну рассмешил красный кожаный диванчик и держатели для журналов, отдельно – для мужских и для женских. Игривость буржуазии её вообще забавляла: она не могла представить себе голову, устроенную так, чтоб выдумывать вот такие трогательные идиотические фокусы вроде диванчика в лифте, – или этим диванчиком всерьёз пользоваться. А впрочем, если никогда не задумываться о смысле жизни, вся энергия пойдёт в правильном направлении, то есть на то, чтобы эту жизнь употреблять, и бог весть тогда до чего дойдёшь. Двухуровневая квартира принадлежала мужу Марины, Гарику, который, как поняла Анна из болтовни Марины, был в отъезде. Дома жило какое‑то существо, которое Марина величала Мисой, и подуставшая Анна так и не могла понять, кошка это, человек или птица.
В отделке квартиры преобладали белые, голубые и серебристые тона, что весьма шло к её хозяйке; был простор, фотографии знаменитых актрис прошлого и большие окна повсюду – конечно, здешние обитатели должны были чувствовать свою приподнятость над миром, свой полёт сквозь тяжесть материи… С удовольствием устроившись в белом кожаном кресле, Анна потягивала виски и думала, разглядывая портреты: интересно, считает ли Марина себя саму великой актрисой? Марина, переодевшаяся в щегольской шёлковый костюм‑пижаму в сине‑белую полоску, её взгляд поймала и поняла.
– Это всё мои любимочки, да… Лю‑лю‑шеньки бедные, великие, неповторимые…
– Комиссаржевская, да? А это Коонен, Бабанова, Раневская… Так. Орлова и… Марецкая? А вот эту не знаю.
– Это непостижимая, невозможная – Серафима Бирман. Неужели не помните? В «Иване Грозном» играла старую царицу. Самая некрасивая и самая гениальная актриса всех времен и – оуф – народов. Оцените: меня здесь нет. Мои фотки там, наверху, в кабинете. Но – не с ними, нет… Миса! – закричала Марина. – Миса! Выползай, мы дома! Гости есть образованные!
«Выползай, – подумала Анна. – Не дай бог, змея какая или ящерица. Чёрт их знает, богатых, чего они в домах держат…»
– Гарика, жалко, нет, он у меня хорошенький тиранозаврик. В Политехническом когда‑то учился, и пласты свои виниловые, где джаз допотопный, у себя в кабинете держит на спецхране. Жу‑жу‑жутики, до чего мы злы и сентиментальны. Представляете, он меня видел в семьдесят девятом году, когда я Женьку играла в «А зори здесь тихие», – спустя двадцать лет встречаемся, он слезу пускает! Милый ящер. Мы отличненько живём… Кстати, чтоб вы знали, я свои границы чувствую и не считаю себя великой актрисой, – вдруг серьёзно сказала Марина. – Для величия мне не хватает душевности, и взять ее решительно негде. Не выдали в лавочке, йес. Но своё маленькое кое‑что я чирик‑чирик могу, и этого у меня уже никому не отобрать. По‑любому, кроме искусства, мне жить здесь негде. Не будь я актёркой, работай где‑нибудь, ну, где там публика работает, я бы читала целыми днями или кино смотрела по сто раз одно и то же…
– Культурка! – раздался хриплый голос, и Анна увидела стоящее возле двери слева существо в чёрном, лохматое и глазастое.
– О! Миса выползла! Вот, Мисочка, это Анна, историк из Петербу‑бу‑рга. «Трамвайчик» сегодня смотрела. Подружка Яшки. Я же рассказывала про первого про своего мужа, ну? А это наша Миса. Это, Анечка, что‑то типа женского Маугли…
Миса, длинная худая девушка с чёрными кудрявыми волосами, сквозь которые сверкали её темно‑карие, казавшиеся от расширенных зрачков чёрными, глаза, медленно, подволакивая правую ногу, прошла в гостиную и легла на диван, напротив Марины и Анны, сидевших в креслах.
– Видали кошку чёрную? – засмеялась Марина. – На улице нашла. Честненько, да‑да.
– Врёт, – отозвалась Миса сипловатым голосом. – Она всё время врёт. Как не лень. Что делать – культурка! Там и учат, как врать.
– Нашла на улице. В состоянии, как пишут в протоколах, наркотического опьянения.
– В состоянии, только не на улице, а ты к Денису пришла по тому же самому делу. Отовариться.
– А вот зачем это говорить? – несколько разозлилась Марина.
– А я не из культурки, что хочу – то и говорю…
Миса достала из кармана чёрных джинсов сигареты, откинула волосы и закурила, всё так же валяясь. У неё был длинный, клювом, нос и бледные сухие губы.
– Двадцать лет, нигде не работает, не учится, ничего не делает. Правда, и не ест ничего. Валяется в гардеробной целыми днями. Законченная нигилистка.
– Ничего не делала и не буду. Я ни в чём в этом не хочу участвовать. Всё херня полная.
– Вы имеете в виду цивилизацию? – вежливо поинтересовалась Анна. Марина же, сдерживая восторженную улыбку, напряжённо следила, как её Маугли понравится гостье.
– Цили‑вили‑зацию‑хренацию. Культурку тоже. Я хочу посмотреть, как всё это ёкнется наконец. Ария из оперы «Евгений Онегин» и па‑де‑де из балета «Дон‑Кихот». Морщинистые вампиры, суки‑дирижёры с их палочками. Вопящие певицы с жирными губами. Надутые бляди‑графоманы с их романами по шестьсот страниц. Театры‑хренатры, где раскрашенные пидоры изображают принцев. Вообще вся эта сраная манная каша на сгущённой моче… Ёкнется, ёкнется, уже скоро. Вон Марка, – она кивнула в сторону Марины, – ржёт надо мной, а самой небось тоже хочется посмотреть, как её культурка вся ёкнется.
Марина не выдержала и засмеялась.
– Папа – режиссёр, мама – актриса, – объяснила она Анне. – Ушла от них, три года не вернуть домой. Типа обкормили‑мили ребёнка культуркой.
– Лучше пластмассу жрать, чем эту культурку, – отозвалась Миса. – И ведь как плесень, всюду пролезет. Начнёшь какие‑нибудь новости смотреть, как придурки живут, так, из интереса дурного, нет – по‑любому культурка нарисуется. То у них опять новая премьера херни состоялась, то приехал какой сучий потрох спеть арию из оперы, то юбилей у старой задницы и она сидит лоснится. Под конвоем всю дорогу! Детишкам бедным впаривают про добрых крокодилов и ласковых медведей, те сидят, глазёнки ещё чистые, впивают про дружбу мышей с кошками и про блядских принцесс, а помрёшь, залудят симфонический оркестр, сто сволочных лабухов лабают музон этот скрипучий…
– Вам совсем ничего не нравится? Ну, а Шекспир, Достоевский?
– При чем тут! – недовольно отозвалась Миса. – Есть ну сто священных текстов, на двух полках поставить, прочитать, и конец. На всё про всё года хватит. А то культурка! Это вот для Фанардиной специально! Море из лжи, Марке купаться. Но всё, всё. Я это заканчиваю. Мне бы только найти своих, таких же, как я, хоть человек десять, хватило бы.
– Чем же вас так родители обидели? – спросила Анна.
Миса помолчала. Затем ловко кинула окурок, так что он попал в бокал к Марине.
– Миска, чёрт! – крикнула Марина. – Хватит, расшалилась! У нас гость – что подумает?
– А мне до п…ы, кто что подумает, – отозвалась чёрная нигилистка. – Слушай, Марка, у меня нога болит, купи мне что‑нибудь втереть… Родители‑грабители… у меня мамашке сорок пять, она Золушку играет. И не в том дело, что ей сорок пять, а в том, что она вся грязная, вся фальшивая. У неё вот это вот, – Миса провела рукой по губам, – рабочий половой орган, а она щебечет про крёстную фею и глазками своими бесстыжими хлопает: ах, принц!
– Леночка очень хорошо выглядит в последнее время, – вставила Марина. – Верхняя губа, конечно, совсем мёртвая стала, но лобик ей мило сделали. Ах, если бы я так панически не боялась врачей, может, и сама бы легла. Но – не могу. Психоз.
– Вы знаете маму вашей… Мисы? – спросила Анна.
– Господи, да чего ж не знать. Пуф! И маму, и папу. Папа‑лапа у нас «Театр» Моэма ставил, Леночка там со мной играла, три года продержалась в театре… мр‑мр… скушали. Я и скушала, собственно. Я Мису маленькую помню, семь лет ей было, она папу звала вместо «Миша» – «Миса», так её и прозвали, у‑тю‑тю. Я её потому и взяла к себе, и родителей успокоила, наврала, что Миса у меня готовится в институт. А вы ж понимаете, какой там институт… фрр… вот так вот лежит неделями. Гарик‑шарик привык, она ему даже нравится. Он тоже культурку не очень…
– Гарик – нормальная буржуазная гадина. Он ничем не притворяется. Он пришёл в этот мир его сожрать, и он сколько может – сожрёт. Скучная у тебя эта тётка, ничего не говорит. Чего ты звала, я не въехала…
И бунтарка гордо удалилась, откуда пришла.
Кто там идёт? Кто идёт? Тот, кто знает, что делать.  У него в руках коробочка гвоздей. Будет ли он спать на них, распнёт ли кого или повесит на стену портрет любимого революционера – важно только то, что эти гвозди у него есть.  А у вас их нет. А были. А выдавали. Весёлые, острые русские гвозди – заколачивать старьё в гроб. Что делать, такая у нас музыка. Джаз! Рок! Хряп! В гроб! И вдруг тихо, и всюду лысые, и нет юных и волосатых. Где музыка? Ушла в землю, подождите. Скоро прольётся гвоздевой дождь, и она снова взойдёт, бередя сердца инвалидов… да, было, было Солнце за нас и мы всегда знали, что делать, а потом сдурели, ожирели, полысели, заснули, напились, растерялись. В тяжёлых пьяных снах музыка хочет пробиться к нам – и не может…
– Видали? – вскинула Марина тонкие бровки. – Классная кошка, такая злобная! Я с ней отдыхаю.
– Отдыхаете?
– Конечно. Она же действительно, не поверите, но факт‑факт, крякали утки: ни грамма не врёт…
– А вам нравятся люди, которые не врут, да? Вот и Лилия Ильинична была из таких, мне кажется.
– – Лили‑лили… – вздохнула Марина. – Правда хорошо, а счастье лучше, вот в чём правда. Меня злило, что Лилька так быстро сдалась, ну, стала такой старой тёткой. Испугалась. Женщину в женщине съедает страх, вы согласны? Подумаешь, на пенсию вышла. Постриглась бы покороче, купила мотоцикл…
– Мотоцикл?!
– А хотя бы. Лильке бы пошло. Фрр! Поехали! А что? У нас в театре Галя Шмакова тоже мужа схоронила, закисла, с поломанными ногтями и в кофтах старушечьих начала ходить, у‑у‑у, думаем, всё, погасли костры пионерские. И тут она оп! – в шестьдесят один год за руль села, а через год замуж вышла за отставного мента. И бегает в джинсах, и премию оторвала за моноспектакль. Понимаете, проблему надо решать кардинально: выбрали не жить – очень хорошо, убирайте себя из пейзажа. Но если уж выбрали жить – так извольте не сдаваться…
– Так она и решила, как вы говорите, – кардинально, убрала себя из пейзажа.
Марина посмотрела синими глазами на Анну, закусила губку.
– Странно, я вот как будто всё время забываю об этом. Говорю о ней как о живой. Точно вырубает участок памяти…
– Четыре лилии…
– Четыре лилии – это нам письмецо.
– Письмецо о чём? – напряглась Анна.
– Так. О молодости. Об одной глупости, которую мы сделали. Нет, это вам совершенно ни к чему знать, и для вашей статьи о Лиличке не нужно. Тук‑тук. Смерть пришла – и ушла из таверны… Знаете такую песенку?
– Знаю. Это «Малагенья», стихи Лорки, фрагмент из Тринадцатой симфонии Шостаковича.
– Я убита, – засмеялась Марина. –Такого не бывает.
– Почему? – удивилась Анна. – Я в музыкальной школе училась пять лет, собиралась на театроведческий поступать, а там на собеседовании спрашивали про любимого композитора, я и выбрана Дмитрия Дмитриевича. Я Тринадцатую знаю почти наизусть. «Три лилии, три лилии, три лилии… они на могиле моей растут…»
– «Мадам, посмотрите, потеряли вы что‑то…» – радостно напела Марина.
– «Ах, пустяки, это сердце мое…» – подхватила Анна.
– Да‑а‑а, – покачала головой Марина, – мы с вами культуркой‑то отравленные. Вот Миска будет комиссаром, так они нас всех к стенке поставят. «Напой, падла, Сорок пятую Гайдна! – Там‑пам‑пам‑пам‑пам‑пам‑па‑рам‑пам‑пам… – Кончай его, робята…»
Конца виски не предвиделось.

13л

Целый новый ряд мыслей безнадёжных, но грустно‑приятных…
Во время этого путешествия он как. будто вновь обдумал свою жизнь и пришел к тому же прежнему, успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.
Лев Толстой. Война и мир

Там, снаружи, задул порывистый ветер и разорвал мглу. В окне появилась нарядная аппликация – перламутровая пуговица луны на клочке чёрного плюша. Луна заглянула к девчонкам и нашла, что всё обыкновенно, девчонки спокойны и немного пьяны. Поживиться было явно нечем – луну даже никто не заметил, не поприветствовал, и она, сердито бликнув на впалой щеке Серафимы Бирман, надменно скрылась за кулисами, как недооценённая актриса…
Еще в гримёрке Анна обратила внимание на то, что Марина опрыскала себя душистой водой из какого‑то слишком крупного по женским меркам флакона, да и её щегольской чёрный пиджак был явно мужским, при том что сидел на её тощем теле превосходно. Посетив ванную, она убедилась, что Марина совершенно последовательна в своих действиях: все кремы и одеколоны, туалетные воды и шампуни были fm, for men.
– Марина Валентиновна, – спросила она осторожно, – вы, я вижу, предпочитаете… мужские вещи? То есть вот я, извините, посмотрела на полочках – туалетная вода и прочее…
– Вынуждена, дорогая моя! Вынуждена предпочитать!
– Почему?
– Потому что женские вещи – дерьмо, – спокойно ответила Марина. – Потому что они сделаны для идиоток и чёрт знает что туда для идиоток напихано. А себе они плохо не сделают! 
Такое Анне никогда в голову не приходило.
– Удивлены? Странно, – сказала Марина. – Ведь это так очевидно. Вы замечали, что женскую косметику часто рекламируют знаменитые мордашки? Это приманка для ля‑ля идиоток, которые действительно купят шампунь или крем потому, что такая‑то пи‑пи звезда якобы им пользуется. Но так не поступит почти что ни один мужчина. Он не побежит в магазин только оттого, что какой‑то раскрашенный петух станет что‑то нахваливать сладким голосом… Они покупают именно то, что покупают, – конкретную вещь. Попробуют, проверят, расспросят, уточнят и купят. А дамочки покупают не крем, не духи, не шампуни, не костюмы – они покупают надежду!  Мне лично – надежды не нужны…
– А что вам нужно? – осторожно спросила Анна, заметив, что в поведении Марины стали слышны нервные, истеричные нотки, не в самих словах, но в резких поворотах головы, визгливых интонациях, судорожных жестах – она стала часто ломать пальцы и передёргивать плечами. Актриса устала, гостье надо было уходить – но она ничего не узнала по своему делу и всё‑таки надеялась, что с устатку хозяйка о чём‑нибудь проговорится.
– Вот что мне совершенно не нужно – это шпионы из Питера… мрр… ты мне не нравишься. То есть ты мне нравишься – и не нравишься… Зачем тебе Лилька?
– Хотела понять – почему, – ответила Анна.
Физически слабые люди несовместимы с актёрским трудом, и напрасно Анна изумлялась внезапной перемене в хозяйке: по лицу Марины прошла волна нервного оживления и она опять стала искриться и пульсировать, точно включился неведомый источник силы.
– Почему‑у‑у‑у.. мычат коровы на лугу‑у‑у.. А потому, заинька моя, что надо уметь занимать себя, а не бомбардировать мироздание своими пре‑ре‑тензиями. Хор‑р‑рошо. Я тебе покажу одну штучку.
Марина задумалась, что‑то припоминая, а затем метнулась наверх, в свои покои, и принесла шкатулку, из которой достала и протянула Анне несколько листков, вырванных из блокнота. Анна узнала почерк Лилии Ильиничны. «А, – подумала Анна, – там же в дневниках был пропуск, точно. Вот и отыскались листики…»
– Читай. Не всё подряд, а бегло. Чтоб схватить общий вид. Даю тебе ровно три минуты – и отбираю.
За три минуты Анна все‑таки успела «схватить общий вид» под пристальным взглядом Марины, привычно и ловко считывавшей её реакции. Ровно через три минуты актриса забрала листки из рук Анны и спрятала их обратно в чёрную шкатулку. Даже на ключ её закрыла.
– Ну и как тебе?
– Марина Валентиновна, а откуда у вас это?
– Весной прибывает ко мне Лиличка, она здесь хлопотала по каким‑то делам своего Фронта защиты. На прощание даёт мне вот это произведение своей больной головы. Прочти, говорит, без меня, говорит. Ой‑ой… Я читаю это ку‑ку, ничего, естественно, ей не говорю… Так и похоронилось это несчастное безобразие между нами, в приличном молчании…
– – Простите, но в том, что я успела прочесть, никакого уж особенного ку‑ку не было. Речь шла о сильном травматическом впечатлении, которое Лилия Ильинична получила летом 196… года, когда вы приехали к Серебринским на дачу..
– Ах ты боже мой, сильное травматическое, фу‑фу! Смех сказать! Просто обычные детские глупости, которые никогда никто и не вспоминает из нормальных людей. Кто из советских детей не играл в партизана и фашиста?
– Извините, насколько я успела понять, у вашего фашиста, то есть у вас, простите, и у вашего партизана, то есть у вашей подруги, были не такие уж нормальные отношения… то есть… я ужасно излагаю, но…
– Это всё было невинно, глупо, в шутку просто! Я шалила!
«Интересное у тебя представление о невинных шалостях, – подумала Анна, освоившая почерк Серебринской и успевшая схватить из текста довольно много деталей. – Заводить подругу в лес, ставить на колени и заставлять целовать себя в задницу., обхохочешься….»
– И она из‑за каких‑то дурацких игр, которые были при царе Горохе, вдруг обвиняет меня, что это из‑за меня у неё сформировался какой‑то «синдром жертвы». Да такого и нет синдрома вообще.
– Скажите, это было только тогда, тем летом? Больше не повторялось?
– Ни боже мой. Да меня завели тогда в пионерлагере на всякую чепуху, я приехала к Лильке вся вскипячённая, ну и надо было как‑то разрядиться… Ничего больше никогда. Че‑че‑честное пионерское. Мы и не вспоминали ни разу. Что вдруг всплыло, откуда?
– И она вас не спрашивала о том, что вы прочли?
– Нет.
– Конечно, Марина Валентиновна, такие далёкие события не могли повлиять так уж непосредственно на решение Лилии Ильиничны, но ведь очевидно, что её душевное состояние… много свободного времени, копание в прошлом… могло усугубить…и в этой идее про синдром жертвы что‑то есть…
– Я ни в чём перед Лилей не виновата. Точка. Отметаю. А если ты хочешь докопаться до того, почему она покончила с собой, то скажу тебе вот что. Я это прекрасно знаю.
– Что? Что вы знаете?
– То, что ты никогда не узнаешь, любопытная синица. Всё. У‑у‑у… Я падаю. Я устала. Мне завтра на репетицию, между прочим.
Марина опять выключилась, съёжилась, погасла.
– Сейчас я тебя провожу в гостевую комнату.. Господи, в глазах точно песок…
– А Миса ваша где спит?
– Миска в гардеробной, там диванчик есть, и ноутбук врублен. Курит травку, переписывается с какими‑то чертями всю ночь… юность гения, так сказать… слушай, а может, она правда гений и всамделе всё прикончит, а? такие детки пошли, ох ты, такая эск… экспедиция тут у нас приземлилась, да не эти идиотки с пупками, а вот такие, как Миска… Лилька, гадина, хочет меня с собой утащить, Лимра, сволочь, что вспомнила, четыре лилии, а ты давай спи, а завтра со мной на репетуйку пойдешь. Скажу – что ты мой личный биограф… все, гуд бай. Ча‑ча‑ча.
В гостевой спальне было так же чисто, прохладно, бело‑серебристо и декоративно, как и во всей квартире. Явный недостаток жизни, нехватку, так сказать, в среде обитания бактерий и микробов, наверное, компенсировала для хозяйки кудлатая Миска‑нигилистка. Впрочем, звание «хозяйки» никак не лепилось к Марине… Видела бы она жилище своего бывшего супруга! Яков Михайлович поразительно наращивал хаос – положит газету на грязную тарелку, сверху опять тарелочку, потом опять журнальчик или квитанцию, тут же и ножичек найдется, рядом ложится полиэтиленовый мешок, на него очистки, а если ещё добавить несколько использованных чайных пакетиков – о, этот символ мусора, мгновенно обращающий в помойку любое маленькое пространство! – и рассыпать сахарный песок, и, пытаясь его убрать мокрой тряпкой, всё покрыть прелестной липкой плёнкой… А всё‑таки у Яши было уютно. Грязно, смешно и уютно… Анна разделась догола и подошла к окну, откинув голубые шторы. Тут же луна, несколько оживившись, выглянула в просвет и залила гладкую, без единой родинки, кожу Анны одобрительным сиянием.
«„Лилька, гадина, хочет меня с собой утащить» – вот что важно, – подумала Анна. – Она боится потустороннего влияния покойной подруги, что ли? С её‑то трезвостью, практическим умом? Хотя… ведь бывают странные случаи, цепочки смертей среди родственников, друзей… а уж не занимались ли наши подружки какой‑нибудь доморощенной магией… надо будет узнать…»
Анна нырнула в постель, блаженно потянулась на синем шёлковом белье и с лёгким неудовольствием прогнала ласковую волну, метнувшуюся из низовых глубин тела по руслу позвоночника в мозг. Ни к чему. Она всегда умела выключать половое напряжение, однако вызывать желание приказом не могла, как и все смертные. Волю пола по‑прежнему можно было только подавить, и для Анны это было так легко, что она хотела бы, наоборот, каким‑нибудь чудом обучиться наращивать свои маленькие всплески, разогревать очажки волнения. Хотя бы иногда, изредка. Просто чтобы понять собственным нутром, о чём велась речь в истории… Но нет, море шумело и ярилось где‑то вдали. И ладно. Одним – одно, другим – другое. Она часто мечтала о весёлом, нежном друге, с которым бы они болтали, путешествовали, влипали в забавные истории и никогда не въезжали бы в жирную пошлость мещанской семейной жизни с её оскорбительным, свинским неуважением к свободе личности. И ведь не меняется песня этой шарманки! Муж Анны был тяжёлый, беспорядочный, страстный человек, и если бы она липла к нему, стараясь посадить на цепь, то в борьбе за свободу он мог бы дойти до смертного боя, но Анне всегда казалось, что нет ничего бессмысленнее и пошлее вопросов «когда ты придёшь?» и «где ты был?». Если человек захочет, он скажет сам, а если не захочет, к чему заставлять его врать? Анна так и вела себя, и подразумевалось, что так же будет вести себя спутник жизни. Ну да, сейчас. Обнаружив, что за свободу бороться не надо, спутник тут же всю энергию внутрисемейной жизни бросил на завоевание свободы Анны…
«Удивительно, –думала Анна, не в силах уснуть, обеспокоенная луной, – всего за один год можно совершить множество дел… Родить ребёнка и выкормить его до трёхмесячного возраста. Овладеть иностранным языком. Приобрести профессию, даже две – скажем, выучиться на маникюршу и парикмахера. Написать книгу, уж не говорю, сколько можно стоящих книг прочесть за год‑то. И вот помню этот первый год семейной жизни, когда я не могла вообще ничего. Ребёнка он не хотел, занятия мои его раздражали, с книжкой присесть – сразу привязывается с разговорами, по телефону говоришь – маячит перед глазами с недовольной рожей. Хорошо, пусть бы мы этот год выстраивали, творили свои отношения – глубокие, интересные, удобные нам обоим, так ведь ничего, ничего не творилось и не выстраивалось, кроме изнурительной, тёмной борьбы, этих вечных семейных боёв без правил. А стань я вдруг такой, какой он вроде бы хотел меня видеть, – тут же сожрал бы и выбросил… Ох уж эти поганые паучьи игры…»
Усмехнувшись про себя, Анна согласилась, что самым подходящим человеком из тех, что повстречались на пути за последнее время, был бы для неё Яков Михайлович Фанардин, если бы, конечно, не возраст и пьянство – свойства, увы, субстанциальные, то есть если вычесть из Якова Михайловича возраст и пьянство, он переставал быть Яковом Михайловичем.
Впрочем, и это иллюзии. Пока с ними пьёшь чай, говоришь о Василии Розанове или ругаешь губернатора, вроде люди как люди. Стоит завестись чему‑нибудь личному,  так и полезет древнее чудище… Анна вспомнила директора гимназии – оттуда пришлось потом уйти, – представительного, энергичного мужчину, отличного работника, который несколько увлёкся Анной и своего добился, поскольку та была свободна и любопытна. Приключение ей понравилось, директор, хотя и храпел сильно и носил ужасное бельё, оказался пылким и внимательным. Она бы ничего не имела против необременительной связи двух порядочных людей одного круга, более ни на что не рассчитывая и не покушаясь, но директор. зная вообще женский пол, сразу залез в бронированную камеру, всем своим видом стараясь внушить, чтоб всяк входящий (то есть Анна) оставил всякую надежду и ни на что не рассчитывал и не покушался. Смешно и горько было наблюдать, как умный, добрый человек плясал удивительные балеты на тему «ничего не было», старательно оберегая то, на что никто и не нападал, – на его грустную, унизительную семейную жизнь. Этот высокий, физически сильный, интересный мужчина съёживался, тускнел, угасал рядом с крикливой, мелкого птичьего вида женой, которая с каким‑то садистским наслаждением дёргала за невидимые веревочки… «А ещё демагогию разводят – надо женщин во власть… Да упаси нас боже от власти женщин. При мужчинах ещё можно рассчитывать хоть на какое‑то снисхождение, – думала Анна, – а такие пошлячки, как жена Вадика, лопаясь от восторга самовластья, ничего не простят, ничего не забудут, ни одной ошибки не признают, они ведь всегда правы, по их мнению…»Жена Вадика в её глазах олицетворяла кошмар женского пола – то, чем Анна до смертной тоски не хотела быть.
«Да, да… свобода, и труд, и покой, и чистота… Одиночество. Это хорошо, – ворочалась Анна на скользком шёлке, томимая луной, – хотя пока мама жива, ещё рано говорить про одиночество. Господи, только бы мама была жива и здорова! Наверное, я и вожусь с этой историей про Лилию Ильиничну, потому что боюсь за маму..»
Мама Анны была несколько старше Серебринской и значительно крепче душой; как бывший врач, она сохранила хорошие связи ещё с прежней жизни, а потому какое‑то время можно было поддерживать здоровье без особых денег, но случись вдруг большая беда, пришлось бы туго: никаких запасов, денежных отложений не было. «Придётся продать книги деда Андрея, – подумала Анна, – спасибо ему, хорошие люди и после смерти добро делают. И Боря обещал пересылку оплатить, тоже спасибо. Положить на счёт, пусть лежит… Как это ловко, однако, нас всех перевели на цифру,  приучили считать…»Тут Анне пришло в голову, что её мама никогда не спала на шёлковых простынях, и ей стало жалко маму, жалко всех смирных, работящих женщин, которые никогда не смогут беззаботно открыть меню в дорогом ресторане, поставить свою  машину в гараж… Интересно, неужели Серебринскую не раздражал образ жизни Марины? И дружеские чувства пересиливали социальное неравенство, так сказать? Не может этого быть. Зачем она дала Марине читать эти постыдные листки? Да, это вопрос, была ли к этому времени жива‑то их дружба, не предъявила ли Серебринская грозный счёт каждой подруге? 
Кто знает? Знает луна и охотно струит в мир серебристую ленту снятого ею бесконечно печального фильма о том, что веками приходится ей наблюдать по ночам, но никто не умеет смотреть лунные ленты, было когда‑то два‑три немецких безумца, да отцвели уж давно голубые цветы. Анна уснула, Город за окном, чужой и ненужный, притих, но не замер – и самой глубокой ночью по его улицам мчались дорогие машины, а в машинах мотали головами и вертели клювом люди с настоящим аппетитом, которых не могла обеспокоить такая мелочь, как исход души из тела.
Медленно, никуда не спеша, но и не собираясь более возвращаться, от мира отделится душа, и вот, день за днём, начнут остывать страсти, таять дружба, горячее, вскипавшее на губах гневом и любовью Слово закаменеет опостылевшей жвачкой, и от великой армии чувств останутся лишь прозрачные вялые тени, не сразу и не везде, очагами, пятнами, пустотами, и тогда – бежать, бежать из заражённых мест, чтобы успеть застать ещё одушевлённый мир, ещё пожить живой жизнью, пока она не сделалась чучелом, ещё поплакать настоящими горючими слезами и в ответ на искренний порыв ощутить встречное движение другой родной души, отвесить пощёчину предателю, обнять любимого, вздохнуть от счастья над великой книгой, пока она не захлопнулась, пока ещё пока ещё пока ещё спи.

14м

– У меня кружится голова! Как же стоит театр?
– Стоит, как видите, и прекрасно стоит.
Михаил Булгаков. Записки покойника

Утром Марина в широкой тельняшке до колен, что было пикантно и шло ей, с хмуринкой в глазах, но личиком ясным, разглаженным, принесла пакетик с одноразовой зубной щёткой и позвала «деушку из Петербурга, мрр» пить кофе в кухню‑столовую. И там царил серебристо‑голубой мир, комфортный, просторный и безразличный.
Мама Анны любила русский расписной жар подносов и досок, небелёное полотно и цветастый ситец, и Анна с детства без дерева и красных цветов не чувствовала бытовой радости, но Марине, конечно, торжество металла и холодных тонов было к лицу и к душе. Она поставила перед Анной на стеклянный круглый столик стеклянную чашку с кофе, а сама, попивая полезный напиток айран, стала комментировать телевизионные картинки, в которых то и дело попадались хорошо знакомые ей лица.
– О! глядите‑ка! Лера! Её Величество свинка Лера с дочуркой волшебный крем рекламируют. Йо‑йо! Обе редкие бездарности, даже в сериалы не зовут – паскудный характер. Я её, старшую, тут посмотрела, она с дуба рухнувши решила «Внезапно прошлым летом» Уильямса игрануть. Уй, мама! Она ж по типу – генеральская жена, как в шестьдесят седьмом за своего Пышкина вышла, так и живёт за ним припеваючи, жизненного опыта – ноль, мозгов – ноль, нервы как брёвна, Уильямса она играет, обалдеть. Я вообще не догоняю, зачем такие бабцы идут в актрисы. Несчастные русские бабы опротивели до колик, но я вам скажу, деушка из Питера, счастливые русские бабы, которым достались на всю дорогу мужички с головой и членом, – это такая дрянь, такие скотины самодовольные…
– Ну не все, – заметила Анна.
– Да почти. И заметьте – эти «генеральские жёны» со своими гладкими лицами‑задницами обязательно их хоронят, этих своих «генералов»… Фрр, это без вариантов. А, сейчас фильм будет с Катей Михайловой… жалко, идти пора. Пробки – ехать час, не меньше.
– У нас тоже пробки, – ни к селу ни к городу заметила Анна,
– Пробки у них! Bay! Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй… У вас, дуся моя, не пробки, а бездарность и сонная одурь. Все ваши проблемы, ля‑ля, на дорогах можно решить за полгода, если их решать, а не спать на ходу. А здесь реально труба. Та самая труба, из которой… Да, Катя способная была тётка, не спорю, ей бы хоть каплю ума – стала бы актрисой… Знаете, вот какая любопытная закономерность: не все умные женщины обязательно становятся большими актрисами, но все большие актрисы – умные женщины, без исключения! Потому что надо прежде всего понимать, что ты играешь.
– А как же там… особенная природа, вдохновение, интуиция, чувственность?
– Без ума – ни …уя, – отчеканила Марина. – На одну, на две роли хватит. Пожалста вам примерчик. Взяли в наш цирк молодую кобылку – фу‑фу, прелесть что. Рыжая грива до попы, рост метр восемьдесят пять, высокие скулы, лепка лица изумительная плюс карие глазищи, улыбка, голос низкий, волнующий, двигается, поёт еще, зараза, и это всё называется Аделаида Федорчук. Ввели её в «Соседей», в «Иванова» – аплодисменты посреди действия, слушок по всей Москве, тут же – ассистенты по кастингу и милости просим в сериал «Маша и мечты». Поснималась годок, и вдруг новые новости – я, грит, теперь не Аделаида Федорчук, а я теперь Воскресенская, потому что я во сне видела покойного императора и он мне сказал, что я буду отныне Аделаида Воскресенская. И погладил по голове. Паспорт поменяла, слушайте! Ну ничего не поделаешь, стали её писать как Воскресенскую, а чего зрителя путать? Ладненько, тик‑так, тик‑так. Сыграла Моэма ничего себе, опять позвали в сериал «Это ты, любовь», и тут наша Аделаида встречает короля цветных металлов Олега Фриденберга, выходит за него замуж и в обход покойного императора становится Аделаидой Фриденберг. Какой уж тут театр! Ушла, завела какую‑то антрепризу немыслимую и там поставила сама себе супершоу, а что она, бедная девочка из Новокузнецка, могла поставить, трам‑пам‑пам, вам понятно, надеюсь. А Фриденбергу тоже ни к чему жену пускать на панель искусства, да ещё за свой счёт, пошли свары, так что недолго музыка играла, разводится наша рыжуха и… выходит замуж за итальянца. Фамилия Пизаличелло… Ага‑ага, ну, вы понимаете, карьера‑актрисы Аделаиды Пизаличелло была бурной и короткой. В Италии она сделалась Ад единой, родила малышку и с оной малышкой, оформив развод и без копья денег это чудо сибирской техники заявляется обратно в наша Раша и падает в ноги Муранову. Муранов, друг всех сирот и разведённых дам, вопрошает: как вас теперь называть? Теперь – лепечет она – я буду просто Аделаида, по типу как Далида… Так что – ум, ум, прав хитрец Кречинский, всюду нужен ум, всюду только ум…
– А что бы вы ей посоветовали, этой Аделаиде, Марина Валентиновна?
– Поступить так, как это сделала я, – взять звучную, красивую фамилию на четвёртом курсе театрального института и уже никогда её не менять. Или упорно оставаться Федорчук, но сделать всё, чтоб это звучало для зрителя как – оу! – музыка. Я, впрочем, сторонница красивых актёрских фамилий, это и в карьере помогает… Что бы светило Фане Фельдман, не стань она Фаиной Раневской? Заправились кофеинчиком – пора, пора, у нас уже репетуйки на сцене, вам разрешат посидеть, да ещё бы он не разрешил, ха‑ха, расскажете потом, как впечатленьице, йес?
Сто лет назад, на Большой Козловке, где нынче располагается Театр имени Театра, тоже был театр – частный театр Кречетова, славившийся развесёлым бульварным репертуаром, изумительным буфетом и гран‑кокет Истамановой. Истаманова владела самой тонкой талией в Москве, сердцем самого злобного театрального критика Саввы Заборо‑Забровского и мужем‑коннозаводчиком, который запрещал ей на сцене открывать грудь, отчего Истаманова всегда дефилировала в декольте, затянутом в газовую дымку, и сводила всех с ума уже бесповоротно. После революции театр Кречетова стал Театром Пролетарской гигиены, а Истаманова бежала в Берлин, где прославилась в синематографе под именем Иза Манн, но что самое поразительное – в революционных вихрях уцелели и вскоре оказались возле неё и Кречетов, и Заборо‑Забровский, и муж‑коннозаводчик. Из чего автор заключает, что по адресу Большая Козловка, 27, явно находилось заколдованное место и бил живой источник: искупавшиеся в нём становились неуязвимы. Иза Манн скончалась на своей вилле в Лос‑Анджелесе на сто третьем году жизни, значительно пережив пролетарскую гигиену и даже сам пролетариат, о котором на исторической родине, куда перевезли её прах в 1992 году, уже никто не вспоминал. Удивительно, куда он так быстро делся, этот пролетариат, – воистину нельзя делать слишком серьёзное лицо в истории и так назойливо заявлять о себе! Во всяком случае, то, что театр пережил пролетариат, как пережил царей, дворянство, НКВД и КПСС, наводит на мысль – а не есть ли русский театр вообще наиболее устойчивая форма русской жизни?
Вадим Спиридонович Муранов думал, что так оно и есть. Муранов возглавил театр – он тогда назывался Театр Профсоюзов – в 1957 году, уже будучи народным артистом СССР. (Звание это дал ему лично товарищ Сталин за главную роль в картине «Илья Репин» (1951).) Человек высокомерный и замкнутый, как и все сталинские соколы, Муранов прекрасно ладил с любыми властями, потому что великолепно владел собой и быстро схватывал набор ключевых ходов всякой демагогии. Единственное, что его выводило из себя, – это постоянно всплывающие толки о соответствии театра и «правды жизни»: для него любые персонажи, заявляющие о своей современности, будь то комсомольцы, солдаты, рабочие, проститутки или наркоманы, были в той же мере родственны реальности, как Снежная королева, дядя Ваня и король Лир. Вадим Спиридонович был глубоко, непоправимо театральный человек, ведь его отец Сафир (Спиридон) Муранов, впоследствии известнейший театральный администратор, играл у Кречетова два сезона, аккурат перед революцией, «Прекрасную Елену» Оффенбаха, где Еленой была Истаманова, а Сафир Муранов – Парисом.
Что тут объяснять! Карточка с изображением тоненькой женщины в белой тунике и белом воздушном шарфе, с короткими ножками в легких сандалетах, сложно завязанных на щиколках, маленьким капризным ртом, светлыми кудрями и невероятными глазищами, женщины, на диво изящно вывернувшей плечико вперёд и отставившей крошечную ступню чуть‑чуть вбок так, как никто больше не умеет в подлунном мире, висела в кабинете Муранова всегда. Случайные посетители иногда обращали внимание на разительное сходство женщины на фотографии и ныне здравствующей актрисы Марины Фанардиной. «Это Фанардина образца тысяча девятьсот шестнадцатого года, – объяснял Муранов. – Пожизненная любовь моего отца, Марина Истаманова». Излишне, наверное, и говорить, что Фанардина находилась в Театре имени Театра на совершенно особом положении – Муранов с ней даже никогда не спал, а спал он со всеми, и не для разврата, а для порядка.
Марина облачилась в белый свитер и чёрные джинсы, наверное, чтобы подшутить над Анной, одетой точно так же, и по дороге рассказывала разные забавности про свой театр.
– …и когда мы похоронили старушку Истаманову, я говорю Вадиму Спиридоновичу: о‑ля‑ля, слушайте, ну не могу я никак быть её реинкарнацией как родившаяся при жизни Марины Егоровны, в 195… году. На что он мне отвечает, что речь идет не о переселении душ, а о том, что я отлита по той же модели, по той же формочке. То есть, как я поняла, у него такое бредовое мировоззрение, что где‑то там, в небесной мастерской, хранятся идеальные заготовки, шаблоны, по которым в контуры духа заливают материю, а раз Истаманова уже свою материю износила, то её формочка перешла в новый проект, в меня, значит. Ту‑ду! У нас ведь каждый, как этот дивный персонаж у Гоголя, до сотворения мира своим умом доходит. Он, между прочим, убежден, что итальянский малыш нашей Аделаиды – это он, бух! Муранов, то бишь, значит, по его модели изготовленный… А знаете, отчего у нас этот Бисов нарисовался с «Инсулином»? Муранов решил, ах‑ах, что Бисов изготовлен по форме Николы Караждалова, который у Кречетова, ещё перед Первой мировой, поставил новаторскую «Принцессу Грёзу»…
– А похож? – заинтересовалась Анна.
– Внешне ПОХОЖ немного, по сути сходства никакого. Караждалов был человек с университетским образованием, а этот… честно говоря, шарлатан. Но – фиу‑фиу – ко мне с полным респектом, как говорится, целует ручки и ластится, как собачка, а много ли нам, старушкам, нужно? Хорошо, я откажусь, будет Крюкина играть, сто газет напишут, потому что этот сучий Бисов в топе, так нам оно приятно, да?
– Нина Крюкина, полная такая?
– Полная, полная, та‑та‑та. Полная коробочка дерьма… Напрасно Лиля меня чмырила за «Инсулин» – на сцене прежде всего надо быть, и точка.
– Любой ценой?
Марина скосила на Анну насмешливые синие глаза.
– Любой ценой, да, но из тех расценок, что действуют в театре. У нас же мир мягкий, игрушечный, за роли не убивают. У нас хорошо. Вообще всем русским надо играть в театре хоть в каком, вот при Советах это знали, потому так обтеатралили страну. Скидывать, трам‑пам‑пам. лишний темперамент и аффективную память…
Путь от служебного входа до сцены ни в одном театре не бывает элементарным: тут обязательно будут лестницы разных назначений, по которым надо то подниматься, то спускаться, длинные коридоры без всяких признаков жизни и внезапные оазисы площадок сильно обжитых, с табличками‑указателями фамилий и должностей при входе в кабинеты, облака кухонных и столярных запахов неизвестно откуда, потайные дверцы в стене, выводящие на новый виток путешествия… вся эта умно придуманная непростота, привычная для человека театрального, хорошо вымаривает спесь из любого нахала, самоуверенно решившего шагнуть в театр с улицы. Но Анна, вовлечённая потоком жизни в новую для себя историю, была смиренна и покорно шла за Мариной, которая действительно представляла её людям как «своего личного биографа».
В просторном зрительском фойе, окрашенном в терракоту, на потёртом паркетном полу стояла группа из трёх человек: Бисов, весь в чёрном, с массивным медальоном на груди, изображавшем Деву – его знак Зодиака, и двое молодых людей. Один из них был маленького роста, плешивый, бритый, с серьгой в ухе, а другой ростом повыше и с густой длинной шевелюрой, на висках заплетённой в косички. Это и были «братья Кердыковы», и по изящной иронии судьбы, обоих драматургов в реале звали Максимами – Максим Корнев с серьгой и Максим Древенко с косичками. Завидев Марину, Бисов стал всем телом изображать необычайную радость, причем волна игривого притворства прошла аж по бедрам и коленям; что касается драматургов, в их глазах стояла такая чума, что обычный спектр человеческих чувств тут в употребление не годился.
Наличие у Марины Валентиновны личного биографа совершенно восхитило Бисова, и даже Максим с серьгой как‑то мелко повёл ухом, чем‑то вроде бы заинтересовавшись. Максим с косичками – тот был неколебим. Далее между театральными деятелями состоялся диалог, понять который нетеатральным деятелям было бы затруднительно.
Бисов. Чечётка не канает. Туда‑сюда – не стреляет, и всё.
Максим с серьгой. Потому что Тропинин не в теме.
Бисов. Тропинин в теме. Просто он даёт водочный кайф, а надо реальный.
Максим с косичками. Это Серпухов! (Скорбно улыбнувшись.)  Это не лечится.
Бисов. Как будто в Серпухове люди не живут.
Максим с серьгой. Это не разговор, Богдан. Ты газируешь отстой, а он пузырьков не даёт.
Максим с косичками. Меня первый раз на свой текст не пробило. Это симптомчик или не симптомчик?
Бисов. Всё, чечётку снимаю. Пусть разденется и вальсирует. Голый с мамашей. Кусок из «Гамлета» вставить.
Максим с серьгой. А музон?
Бисов. А куда он денется? Пойдёт пулечками между реплик. Марина Валентиновна, вы не возражаете, если Тропинин в нашей сцене немножко разденется?
Марина. Вы режиссёр.
Бисов. Всё тогда, по коням. А вы – Анечка, да? Запишите, что у Бисова с Мариной Валентиновной на репетициях будущего гениального спектакля «Инсулин» никаких разногласий не было…
Что всё это значило, Анна понемногу стала понимать на репетиции.
Репетировали сцену между мамашей (Марина) и сыном (молодой артист Олег Тропинин, нервный субъект с рыжеватыми волосами, скошенным подбородком и слишком острым лицевым углом). В этой сцене сын выяснял отношения с мамашей, а затем душил её голыми руками. Но неудачно – мамаша вскоре оживала. Почему сын решил прикончить маму, было непонятно, потому что персонажи говорили не о своих отношениях, а о вещах, с ходом действия никак не связанных, – то о Чечне, то о Петре Великом, то о Швейцарии и под конец почему‑то о «Парсифале» Рихарда Вагнера. Притом говорили они, по требованию режиссера, запредельно быстро. Артист Тропинин раздевался и вальсировал с Мариной, а в конце тура, коротко прорычав, быстро сдавливал её шею крупными руками позднего ребёнка из семьи потомственных серпуховских алкоголиков. Неудовольствие драматургов Анна поняла – Тропинин изображал типичную водочную невменяемость своего героя, требовалась же совсем иная. Репетиция вообще шла плохо – из‑за Марины. Она и с справлялась с растущим раздражением от текста.
Наконец она уселась на край сцены, свесив ножки и молча глядя в зал.
– Что такое, Марина Валентиновна? – обеспокоился Бисов. – Всё было дивно, чудесно!
– Я. Больше. Не могу, – отвечала Фанардина.
– Вы всё можете! Вы гений! Сейчас сделаем перерывчик…
– Я не могу больше репетировать эту., фрр… галлюцинацию.
– Почему – галлюцинацию? Это вечная тема – мать и сын. Представьте себе, что это новый «Гамлет»!
– Но это не «Гамлет». Это… бред чёрного козла. Чёрных козлов, точнее говоря.
Максимы переглянулись и, коротко пошептавшись между собой, вышли из зала, даже в спинах сохраняя выражение оскорблённого величия.
– Ничего не понимаю… – огорчился Бисов. – Олег, милый, у нас перерывчик! Марина Валентиновна, давайте обсудим ситуацию.
Марина, видимо, задумав недоброе, медленно спустилась со сцены и подошла к Бисову.
– Что случилось? Вам что‑то не нравится в пьесе? Текст не идет? Давайте переделаем как вам удобно! – Глубоко посаженные и оттого будто обведённые чёрными кругами, хронически злобные глаза Бисова приняли умоляющее кисло‑сладкое выражение.
– Богдан, дело не в том, что мне неудобно. Вот именно мне, такой капризнице, ах‑ах. и вдруг неудобно. Этого никакой актрисе не удалось бы сыграть. Это вообще невозможно сыграть. Никому. У меня сын погибает от наркотиков, он приходит ко мне, чтобы меня обокрасть, и начинает рассказывать про друга, погибшего в Чечне, а я ему отвечаю монологом про то, как микроцефал Петр Первый насиловал свою жену.
– Это цепь ассоциаций! Игра интеллекта! Тут создаётся поле обмена знаковой информацией! Нормальные постсимволические приёмы новой драмы. Таковы способы открытия новых объёмов бытия человека, я же вам рассказывал, и вы не возражали.,. – простонал Бисов.
– Я не возражала, потому что вашему словоблудию ничего возразить нельзя. Его можно только забыть, как забывают ночные кошмары. Я тридцать два года на сцене. Мне вы ничего не впарите про обмен знаковой информацией, морочьте голову молодым, а я… я… не буду это играть. Да. Да, – повторила Марина и рассмеялась радостно, с облегчением и беспечной весёлостью. – Я не буду это играть! Господи, как же мне стало хорошо! Как ты мне надоел, придурок, халтурщик, невежда!
– Марина Валентиновна! – вскричал Бисов в ужасе. – Послушайте! Подождите!
– Пошёл ты в жопу, – коротко ответила актриса.

15н

– Довольно кукситься! – бывало восклицала она. – Смотри на арлекинов!
– Каких арлекинов? Где?
– Да везде! Всюду вокруг. Деревья – арлекины, слова – арлекины. И ситуации, и задачки. Сложи любые две вещи – остроты, образы, – и вот тебе троица скоморохов! Давай же! Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!
Так я и сделал. Видит Бог, так и сделал.
Владимир Набоков. Смотри на арлекинов!

Вздыхая от пережитого, нервно оправляя волосы и чёрный шёлковый шарфик на шее, которая только что избавилась от драматической угрозы, Марина сидела в маленьком служебном буфете и ласково отвечала на вопросы людей театра о случившемся. Все уже знали всё. Марина послала Бисова! Что теперь будет! Люди ликовали. Даже те, кто искренне – а театральные жители все делают искренне, чтоб вы знали, – полюбил новатора и поверил в новую жизнь Театра имени Театра…
– Марина Валентиновна, я хотела вас спросить, а почему именно сегодня… – начала Анна.
– Понимаю. Пирожное будете? А я съем на радостях. Ра‑ра‑ра‑рам, у‑ту‑тум… Я сделала это из‑за вас, детка. Дя‑дя‑дя, и не смотрите оленьими глазами. Из‑за вас. Я все время смотрела на происходящее с вашей точки зрения. Вот приехал свежий человек, образованный, неглупый… И я видела, какая на сцене творится скучная, тупая, грязная лабуда, и меня так тошнило от каждого слова…
– Но вы не могли знать мою точку зрения! Вы её просто придумали!
– Да? А разве вам не было противно?
– Нет, – ответила Анна. – Я ничего толком не понимала и пыталась разобраться, что к чему. Никаких чувств не возникло ещё.
– И вам не было стыдно за меня? Что я в этом участвую?
Анна, улыбнувшись, отрицательно покачала головой.
– Какое же я имею право вас осуждать? Я ничего о вашей жизни не знаю толком. И пьесу не читала, и спектаклей этого режиссёра не смотрела. На основании такой скудной информации как я могла сделать заключение?
– Разумно. Вы отвечаете – разумно. Ко‑ко‑ко, возразить нелегко. Вы знаете, на самом деле я поступила так в память… о Лиличке. Да, верно: вы соединились у меня с образом Лилички. Я перенесла на вас её строгость, идеализм, пуританскую чистоту..
Анна иронически двинула бровью, вспомнив странички из дневника Серебринской.
– А нечего тут бровки вскидывать – да, чистоту. Нелепости её последних дней только оттеняют чистоту её жизни в целом. Подумаешь, какие‑то мелкие пятнышки… Лиля просто ненавидела этот «Инсулин». «Ты состоятельная женщина, ты играешь Островского, Шекспира, ты в таком положении, что тебя в театре пальцем не тронут, и ты связываешься с модной дрянью, ты тащишь на сцену пошлость времени, пену дней! Вы обезумели! Вы губите культуру! Вы преступники, государственные преступники!» О‑о‑о, как она вопила, боже ж мой…
– А вы теперь думаете, что в этих словах есть доля правды? – осторожно спросила Анна.
Марина нахохлилась, задумалась, кроша сложное новомодное пирожное с противным белковым кремом.
– Не понимаю, – наконец сказала она. – Не понима‑ма‑ю. Зачем я взяла эту гадость. Вот что это такое? Какие‑то перья, хлопья, крем этот жуткий синего цвета… Невозможно есть, у‑у‑у.. Десерт «Космическая фантазия»! А я так любила раньше старые пирожные – корзиночки, буше, эклеры, те, что с масляным кремом… Нет, это много чести Бисову будет – приписать ему гибель культуры. Наш милый театр и наша доблестная публика съест этот «Инсулин» и не подавится. Пошлость времени! Да в театре всегда есть пошлость времени! Вот она теперь так выглядит, как наш Богдан. Он тут интервью дал – ну сплошь Джойс, Кафка, Фассбиндер с языка слетают. Его спрашивают: а какова самая переоценённая книга нашего столетия? Он отвечает: Библия. Дать бы ему в блин, пошляку, – нет, на руках носят…
К Марине подбегали люди, возбуждённо сверкая очами, подошла и крупная, встревоженная дама, мощно разрезавшая воздух грудью, как океанский лайнер воду, – Ирина Михайловна, секретарь Муранова, и Марина, изобразив притворное волнение, отправилась к властителю местного пространства.
Анна ждала Марину в прихожей у секретарши, пытаясь представить себе всероссийски известное лицо Вадима Муранова, с его резко очерченным квадратным подбородком, клоком седых волос, которые он без всякого стилиста укладывал элегантно падающим на крепкий высокий лоб, умными лукавыми глазами и крутым разлётом густых когда‑то бровей.
В этот момент, рассеянно глядя сквозь Марину, сидящую в его кабинете, Вадим Спиридонович остатки бровей хмурил подперев голову правой рукой, причем указательный палец упирался в висок, а безымянный, согнутый крючком, подымал кожу над бровью, так что глаз изумленно‑иронически округлился. Он пригласил в театр Богдана Бисова точно с теми же целями, с какими выпускал когда‑то спектакли о Гражданской войне и колхозной жизни: задобрить Молоха времени, сунуть ему что‑то в пасть, чтоб отвязался. Он не хотел никаких скандалов, расколов… Окна кабинета, выходящие на тихую когда‑то, а теперь разутюженную джипами Большую Козловку, были плотно зашторены коричневым бархатом, и два бронзовых ангела, фривольно обнявшие часы над камином, облицованным искусственным малахитом, казались угрюмыми, потускневшими. Они умели быть и другими, эти ангелы, много чего повидавшие в кабинете Театра имени Театра, где стоял известный всей труппе чёрный кожаный диванчик, на котором пришлось уже семь раз за сорок лет менять обивку.
– Марина Валентиновна, – говорил Муранов, что было признаком показного охлаждения его к актрисе, поскольку обычно она была для него просто Мариной, с того дня, как пришла первый раз в кабинет, синеглазая, злая, великолепная, в джинсах, сползающих с худых бедер, и он поразился фантастическому сходству её с легендарной возлюбленной отца. – Вы читали пьесу три месяца тому назад… Вы согласились играть…
Марина понуро кивала и, наполнив глаза слезами, умоляюще сложила ручки на груди.
– Ну, мы сейчас будем ломать руки и вздыхать, да? – фыркнул Муранов.
– Читала, Вадим, читала… Согласилась…
– Так в чё‑ом дело? Что случилось, а?
Марина закрыла глаза, медленно открыла, комически простерла руки к Муранову и патетически воскликнула:
– Ну не сдюжила я! 
Муранов прикрыл рот кулаком, но Марина все равно угадала его улыбку и обрадовалась, что по‑прежнему пробивает любую мурановскую защиту, всегда пробивает, с того дня, как она, вконец оголодавшая молодая вдова, все деньги, привезённые подругой Розой, ухнувшая на дефицитные о ту пору джинсы, явилась к нему в театр и заставила взять себя в труппу.
Все обошлось превосходно. На роль матери была срочно назначена даже не полная Крюкина, а загадочная актриса Иванайлова. Загадочного в этой тихой женщине с плоским лицом и бесцветными глазами было то, что она никогда, ни разу в жизни не получила ни одной роли естественным путем распределения. Роли доставались Иванайловой путем чрезвычайным – после смерти других актёров, вследствие чьей‑либо болезни, злостного нарушения трудовой дисциплины или скандала. Но переходили они к с уже навсегда, потому что заслуженная артистка России Елена Николаевна Иванайлова никогда не умирала, не болела, ничего не нарушала и ни с кем не скандалила. Таким образом, за двадцать пять лет работы в Театре имени Театра она скопила себе богатый репертуар и почиталась внутри коллектива как замечательная рабочая лошадь; критики, правда, не написали об Иванайловой ни единого слова.
Так бывает: в столице живут сотни актёров, не читавших о себе ни строчки, их удел – фамилия в скобках после имени действующего лица, и ничего. Иванайлова давно свыклась со своей судьбой, снималась в эпизодах тягучих дневных сериалов, купила подержанную «тойоту» и на досуге клеила затейливые коллажи из сухих цветов, обрезков тканей и журнальных обложек со знаменитыми красотками, лица которых она изрезала самым причудливым образом.
– Свобода! – пела Марина, вырвавшись из Театра и утащив за собой Анну. – Мы будем тратить целую‑у‑у пачку свободы! Возьмём Миску, закатимся в Сандуны! О, йес! Там сидят в полотенцах чудесные бухгалтерши малых предприятий и пьют пиво Corona…
Анна отговаривалась – напрасно. Тут же были куплены резиновые тапочки, шампуни, минеральные воды, взята из дома сонная Миска, и моментально образованное тело компании  закатилось в Сандуны.
– Вот люблю я эту архаику, – говорила Марина, распаренная, ловко перетянутая простыней, концы которой она в греческом духе завязала под грудью. – Эти лавки деревянные, попами натертые! Эти гуси‑лебеди! Эта тётка сердитая, хранительница парилки! Ух‑ха‑ха, выпьем, девчонки, за старину, за меня, которая… рая‑рая… сегодня свалилась с корабля‑бля современности!
Анна и Марина пили виски, смешанный с нарзаном, а Миска ничего не пила и не ела. Она и в парилку не ходила, а только бесшумно поплавала в бассейне, почти не шевеля длиннющими руками.
– Чудище ты, – ласково сказала ей Марина. – Умом можно тронуться – в двадцать лет ничего не хотеть. Ни вина, ни мальчиков, мрр. То есть – брр!
Миска дёрнула костлявым плечиком, накинула на влажную, облипающую её бесплотное существо простыню ещё и полотенце, как шаль. Мёрзла.
– Кто‑то должен остановить колесо, – вымолвила она. – Всю эту дешёвку слить. Про мальчиков и вино в двадцать лет.
– А что надо делать, по‑твоему, в двадцать лет?
– Подвиги, – без тени улыбки ответила Миска.
– Отцы и дети! – веселилась Марина. – Ей‑богу, люблю эту русскую упёртость! Конца‑краю не предвидится. Опять – двадцать пять – лягушки, нигилистки, Аркадий, не говори красиво, топор и пистолет! И лопухи, конечно.
– Лопухи при чём? – сердилась Миска. – Кто лопухи?
– Лопух. Который вырастет на могиле. Классику читать надо…
– Это ещё как посмотреть – насчёт могилы, – туманно отозвалась Миска.
– Грубит, – печально сказала Марина. – Вот, кормлю волка. Ты хоть понимаешь, что я сегодня сделала? По‑подвиг! Я свершила подвиг! Это же самая крутая театральная мафия сегодня – Бисов, Крязев, Пучкина. И эта сука Леня Грибанов. Они всю критику проплатили, они по ночам в Кремль бегают… на консультации, уже тропинку протоптали, Я ж могла ж с ними вась‑вась на всю дорогу, мне же ж пошли бы щас призы и премии – греби лопатой. А я вжик! Порвала всё. Я героиня… был такой стих поэта Вознесенского: «Я Мерлин, Мерлин. Я героиня самоубийства и героина. Кому горят мои георгины?» Ах‑ха‑ха! Круто… Кому горят мои георгины?! Я Марина, Марина, я героиня…
– Самодовольства и кокаина, – кивнула девушка‑нигилистка. – Отстань ты от меня, не знаю я ваших дел. Мне что Муранов. что этот твой Бисов – один чёрт, культурка. Мёртвый дом.
– А вы что молчите, биограф? Ваше мнение, Анна Кареткина? Наша, как выражается Миска, «культурка» – это мёртвый дом или нет?
Анна думала о том, что пить третий день подряд надоело и пора бы как‑то отпасть от Марины, но, как всегда, более сильный, чем у неё, энергетический поток увлекал помимо воли.
– Вообще‑то первоначальные, творящие импульсы, то есть, если использовать терминологию физиков, большие взрывы в области культуры не происходят. Но это ещё не означает смерти. В любой человеческой жизни есть ведь и ключевые, творящие судьбу события, и периоды накопления и сохранения нажитого…
– Большого взрыва нет? – зло сощурилась Миска. – Вы, наверное, оглохли, товарищ биограф? Вы в каком холодильнике лежали пятнадцать лет? Пришли гориллы и строят тут свою горилльскую цивилизацию, курочат города, пишут обезьяньи книги, снимают кинцо про мартышек и для мартышек – и это не большой взрыв? А что ваша культурка? Съёжилась в кокон – ах, дайте дожить спокойно, с Пушкиным в зубах и Моцартом в ушах. Да если бы вам в самом деле всё это было нужно – вы бы должны были пойти и расстрелять всех горилл! Истолочь их в ступе за своего Пушкина, свернуть гориллам шеи за каждую испоганенную классическую книжку, за свои родные улицы, которых больше нет, за дома снесённые, за каждый тополёк урыть гадов! А вы что? Сидите и хлопаете в ладоши. Чё ни покажи – хлопают, суки! А где гнилые помидоры? Итальянцы за фальшивую ноту любой знаменитости помидорчиком в рыло залепить могут. За культуру надо бить и убивать! А  если этого нет, значит, ничего этого и не нужно никому, понятно? На хер всех ваших Брамсов…
– За культуру надо бить и убивать… – протянула Марина. – Оп‑ля, интересная позиция.
– Да. Если сука‑архитектор на месте исторического дома впендюрил свое новорусское говно – иди и переломай ему руки и ноги. Не спорь с гориллой, ах, у меня другое мнение, ах, как нехорошо, что вы тут у нас всё уничтожаете – а переломай ей руки и ноги! ещё лучше – выколи глаза, чтоб уж наверняка. Режиссёр испоганил пьесу – отбей почки. А певцам, которые под фанеру разевают рот и вякают о любви, – вырвать язык. Журналы глянцевые сжечь публично, за растление женщин… Много чего можно хорошего сделать! И вот тогда они бы испугались, присмирели, да… Тогда бы всё всерьёз пошло, а не ваши картонные дела.
– Миса, ты поди поплавай немножко, ты Анечку напугала совсем, – вздохнула Марина. – Я‑то попривыкла уже, а которые люди новые, так прям страшно за них…
Миса, надменно вскинув голову, отправилась плавать. Марина хотела было определить, какое впечатление её странная приятельница произвела на Анну, но не смогла: Анна умела быть непрозрачной.
– Интересная молодежь пошла… – заметила Марина неопределённо.
– Бесконечно интересная. Особенно если они на самом деле будут за культуру «бить и убивать», – ответила Анна.
– Будут. Не обязательно за культуру, но за что‑нибудь будут.
– Уверены?
– Уверена, на‑на, на‑на. Ан‑на‑на… загадочная Ан‑на‑на… особенно когда вся эта рулящая сволота научится продлевать себе жизнь до ста лет, а к тому всё идёт. Они, бедолаги, сидят и думают, когда их папочки, дядюшки и дедушки ёкнутся и освободят хоть чуток места у котла, а папочки и дедушки купят себе какую‑нибудь чудодейственную «сыворотку из‑под простокваши», да ещё придавят годков пятьдесят сверх срока, и что тогда? Что тогда молодежи‑то делать? Тогда ау‑ау, дверка закроется вообще. Отстанется «бить и убивать», пи‑ра‑пи‑ри‑рам… Здоровски – в эту вот пору прекрасную жить не придётся ни мне, ни тебе… Хотя ты, может, и доживёшь. Я – нет.
– Почему? У вас есть средства, тоже сможете продлить себе жизнь.
– Спасибо, я не хочу жить.
Марина сказала это самым обыденным тоном, как говорят «Спасибо, я не хочу есть». Анна рассмеялась.
– Марина, простите, я вас наблюдаю два дня – вы всё делаете с таким удовольствием, с аппетитом… В вас ничто не оборвалось, не погасло. Зачем вы сейчас кокетничаете со мной и говорите, что не хотите жить? Это неправда совсем.
– Ай, улёт! Я же нечаянно представила себе… у‑у‑уах!… что вы на самом деле мой биограф! И решила спровоцировать роскошный абзац вашего будущего сочинения. «Мы сидели в Сандунах, и Марина вдруг сделалась серьёзной и печальной. „Я не хочу жить», – тихо сказала она. – „Но почему, почему?» – „Это тайна, и я унесу её с собой»”. Тирлим‑бом‑бом!
– Яков Михайлович считает, что женщины средних лет – опора государства и не имеют права не хотеть жить и решать сами себя. Он говорит, что такой привилегии у них нет и не может быть. Это, говорит, настоящее мужское дело. Не хватает еще, говорит он, чтоб тётки стали кончать с собой от неведомых причин.
– Э! – оживилась Марина. – Эге‑ге! У нас прорезались такие миленькие питерские зубочки! Тра‑та‑та… Угу. Значит, я тётка, а тётка должна знать свое место, так?
Марина приблизила к Анне злые синие глаза и прошипела:
– Я тебе, б… не тётка нах… Я Марина Фанардина, которая никогда тёткой не будет! Я чер  ная моль, я летучая  мышь. И я решу лично – когда, где и как мне умереть. Я. Это. Решу. Сама. Понятно?
Анна поняла – что устала от этой женщины.

16о

Надо помнить, что смерть – это не наказание, не казнь. У меня, вероятно, под влиянием владевшего мною некогда алкоголизма, развилось как раз такое отношение к смерти: она – наказание. А может быть, так оно и есть? Тогда за что? Тогда и рождение – наказание, со своим, ещё более трудно объяснимым «за что»?
Юрий Олеша. Книга прощания

Мир для Анны стал разваливаться на фрагменты ещё в Сандунах, сбрасывая один за другим круги восприятия. Она уже не смотрела, что и сколько ей наливают, перестала понимать, что находится в чужом городе, с чужими людьми, напротив – обнаружила удивительную, невыразимую общность всего сущего, которая раньше скрывалась от неё за горой ненужных деталей.
Была общая, нежная, сине‑серебристая несчастливость, которая имела прямое отношение к луне, в полном праве сиявшей на небе, к лицу Марины Фанардиной, к уличным фонарям, к блеску автомобильных, мимо льющихся боков, который повисал на ресницах, все казалось пропитанным этим блистательным, артистическим несчастьем – быть декорацией, прелестным ничтожеством, переливаться даром, напоказ. Ничто не растёт в лунном свете… Но сверкающая бесполезность ненастоящих существ и фантомных вещей сейчас забавляла Анну, ей всё нравилось, только часто тёрла глаза руками – они отчего‑то слезились и побаливали там, глубоко, на дне. Была дикая идея протереть глаза водкой – слава богу, Миска вовремя заметила дурной жест и остановила. Из Сандунов они отправились в подвальный ресторанчик в переулке у Тв…кой улицы: там после водки стали пить коктейли с адскими названиями: «Чёрный оргазм», «Секс на вулкане». Марина утверждала, что им необходимо погрузиться в океан мировой пошлости.
На вершине этого процесса был заказан коктейль «Крейзи вумен» – водка 10 г, джин 10 г, текила 10 г, ром 10 г, коньяк 10 г, мартини 30 г, ананасовый сок 50 г, малиновый сироп 10 г, лёд, мята. Марина сказала, что это есть кратчайший путь к счастью, но «Крейзи вумен» сшиб не её, а Миску, остаток гулянья пролежавшую на заднем сидении. А что, кто‑то вёл машину? Конечно: Марина и вела. Анна нисколько не возражала. Ей казалось совершенно ясным, что никто Марину не остановит и ничего с ней не случится. Почему? Потому что луна. Потому что всё чертовски смешно и легко, и ничего нет тяжёлого и настоящего. Анна смотрела, как Марина танцует на парапете набережной, и смеялась, и сама подпрыгивала, удивляясь лёгкости тела.
Память потом сработала, как претенциозное авторское кино: всплывало лицо Марины, шевелящее беззвучно губами, а сумбурный, с всхлипами и междометиями, текст накладывался на падающие в глаза улицы с пустыми тротуарами и оживлёнными трассами. Марина всё порывалась навестить какую‑то «толстую сволочь» и объяснить ей, кто есть кто в подлунном мире, причём оказалось, что эта сволочь – её дочь Аля, которая, несмотря на сложные отношения с матерью, жила в одной из её квартир и на её деньги. Марина утверждала, что именно из‑за дочери она не стала великой актрисой, и вовсе не потому, что дети забирают силы и время, а потому, что потеряшкам  вообще нельзя размножаться.
– Заземлилась, замутила воду, потеряла ключи! – кричала Марина. – Наполовину стала обезьяной… и чего ради? Га‑га‑гадюка с меня денежки тянет, и я же у неё во всем виноватая…
В полёте прихватили мужчину лет сорока, в дорогом бежевом пальто, который романтично стоял посреди моста, глядя в воду. Марина решила отговорить встреченного от напрасного гибельного шага, но тот, как оказалось, вышел откуда‑то пописать и пописал, но это и было всё, что он помнил. Бежевое пальто поместили к Миске на заднее сиденье, и, как спокойно заметила Марина, «теперь на компашку пятьдесят процентов брёвен, непонятно, как отгружать будем».
В её злой, бурной и холодной крови кроме алкоголя явно сновали и другие дурманы, однако принимала их Марина тайно от собутыльниц, не признаваясь и не предлагая разделить. Но концентрация в ней яда, видимо, была такой, что окружающие невольно дурели и сами. Посвистов и припевок в её речи стало значительно меньше, зато повторять слова она стала чаще. Проступила навязчивая тема сравнения, и сравнивала себя Марина не с фривольной певичкой Истамановой и не со своими ближними и дальними современницами, а с Верой Комиссаржевской. Получалось, что вся русская история в XX веке упорно и очень успешно вела к тому, чтобы Марина не стала Комиссаржевской. «У них языки с гувернантками и в них Чеховы и Блоки влюбляются, а у нас мама‑воровка с ткацкой фабрики и никаких Блоков». Наконец Марина договорилась до того, что в мире всегда есть всё, что нужно миру, и если в мире нет великих актрис, значит, они миру и не нужны. Анна согласилась, добавив, что не только великих актрис, но и вообще никаких великих людей более не нужно, потому что это ведёт к дискриминации людей по признаку масштаба личности, а это ничем не лучше пропаганды национального или социального превосходства.
– Да! – воскликнула она. – Следовало бы изъять из оборота выражения «великий писатель», «великий учёный». Запрещено!
– А «известный», «знаменитый», фррр… что ещё?., «прославленный», «выдающийся»? Можно?
– «Выдающийся» – ни в коем случае, это дискриминация того ряда, из которого он выдаётся, а остальное можно.
– Не‑е. – засмеялась Марина. – Ничего нельзя. Тоже дискриминация. Надо упразднить… это всё. А то получится, что тот, кто известен, лучше тех, кто неизвестен. Обида людям! Подумаешь, одного в лицо знают миллионы, другого тридцать человек, ну и что?
– Правильно, – согласилась Анна. – И вообще, знаете, Марина, я никогда не могла этого понять, что понаписано везде… и в русской литре тоже… что человек – это тайна и бездна. Я не вижу никаких что‑то бездн… безднов. Все такие элементарные… вроде автоматов с напитками. Положишь денежку, нажмёшь на кнопочку – льётся в стаканчик. Какие бездны‑тайны? Все переварено‑выговорено. Заболтано.
Они нашли на Большой Н….ской старорежимную забегаловку с дешёвой водкой и котлетами, где сидели уютные потрёпанные люди, по‑хорошему размякнув своими насупленными лицами. Напротив располагался Театр имени Маяковского, и Марина, взяв порцию котлет и вдохновенно повизгивая, принялась мечтать о том, что вот сейчас войдет актриса Н. или режиссёр А. и она скажет им: «Ребята, привет! Я была Марина Фанардина, я нахамила Бисову и теперь я стала бомжом! купите бывшей актрисе водки!» Но випы маяковские не появились, и от котлет набравшись сил, двинулись к устрицам в ресторан на К…рском переулке, где располагалась, по словам Марины, могила русского художественного театра. «Да, помер он и погребён, и за тобой черёд… – пела она Офелией. – Могила! И при ней могильщики с жёнами, и детьми, и внуками, и все это брюхатое, мохнатое… мхатое… кодло выращивает на могилке какие‑то свои монструозные огурцы…»Миска и Хорошо Пописавший тем временем лежали в машине, чуток поблевав, блаженно сопя и заслужив от Марины титул «хлипкая молодёжь». Её же саму чёрт не брал.
Однажды оказались вместе в клозете перед зеркалом: Анна увидела двух похожих, небольшого роста, стройных молодых женщин в белых свитерах. Заметила, что Марина что‑то достала из сумочки и запила водой прямо из‑под крана. «Хочешь?» – спросила она Анну, но та отказалась, и Марина, приблизившись, быстро и хищно укусила её в губы. Анна резко отпихнула Марину, та надулась и с полчаса не разговаривала вовсе. Потом потребовала от официанта изготовить коктейль «Зелёный дракон» (водка, мятный ликёр, лёд) и выкушала трёх «драконов» подряд, после чего Анна сказала, что Вера Комиссаржевская уж точно не могла уговорить за двадцать минут три стакана эдакого пойла. Марина ответила, что, разумеется, эта перехваленная дегенератка ничего такого не могла, раз позволила себе сдохнуть от какой‑то пошлой оспы. «Ей было положено покончить с собой, а она всё тянула, тянула – вот и убрали некрасиво, как скотину какую‑то. А я тянуть не буду». – «Хотите покончить с собой?» – «Нет, не хочу. Надо». – «Лилия Ильинична позвала?» – «Не позвала. Дверь открыла». – «Ой, не смешите меня, Марина Валентиновна. С вашей любовью к себе…» – «Разве люди не убивают то, что любят?» – «Так то люди, а не актёры. Актёры… того… самоубиваются редко. Гораздо реже писателей, например». – «Ваша правда, госпожа историк. Но можно таблеточками ошибиться, не так ли?» – «Желаете стать Второй лилией? Там было четыре…»  – «Как ты мне уже надоела, деушка из Пр…брга… Ехала ты бы уж обратно в этот свой Прбрг… там ваше люди не знают, живы они или уже умерли…»– «Можно подумать, вы здесь это знаете…» – «Нет, это что‑то изумительное… постоянно вырастают какие‑то лица без спросу, я их пою‑кормлю, а они мявкают…» – «Так я пойду себе, чтоб вас не раздражать». – «Вот ещё! А кто наши брёвна будет таскать? Не забывай, что у нас в машине пара гнедых без домкрата…»
По дороге домой Миска очнулась и помогла донести до квартиры Хорошо Пописавшего, который ласково улыбался и хлопал чудными зелёными глазами в слипшихся ресницах. Куда бы он ни повернул голову, перед ним возникало женское лицо, и счастливый человек, красноярский бизнесмен, забытый на мосту одуревшими столичными товарищами, смекнул, что движется в сторону неба. Тем более в ухе звенел тот самый голос, из его любимого сериала «Звёздный час», голос Ангелины, роковой возлюбленной отставного полковника Мурина. Голос, правда, кричал и матерился, но это была вина Пописавшего, который позволил себе уйти в звёзды неприбранным, нераскаянным, вдребезги пьяным и укрывающимся от налогов.
А чего было не пить? Все равно уже три года как не стоял.
Теперь уходить не было сил, и пришлось, скорчившись в кресле, слушать записи Эдит Пиаф. Пописавший, сложив руки на груди, как бы обнимая что‑то заветное, лежал на диване, Миска и Анна скорчились в креслах, а Марине не лежалось и не сиделось – она металась по зале. Марина все‑таки добралась, допилась до души,  и её душа, истеричная девчонка‑подросток, редко выбирающаяся из‑под завала профессиональных деформаций и спекулятивных построений хитрого ума, теперь требовала немедленной выпивки и себе – искренних слов, отчаянных воплей, слёз побольше, песен понадрывистей. «Mon Dieu, mors Dieu…» – завопила утробным голосом французская святая шлюха, душа получала свою дозу, и Марина принималась рыдать, поминая то Алёшу, второго своего мужа, отца Али, погибшего случайно в пьяной драке, то Лилю, и Анна остатками сознания пыталась было уловить какую‑то информацию – вотще! Лиличка Лиля прости меня господи как я могла уехать я видела что ты погибаешь Лиличка и уехала тварь сука гадина выродок Лиличка я выродок ты просила помочь никогда себе не прощу Лиличка 
И какая тут информация? Ноль информации. Как всегда, когда «в чистом поле душа гуляет». Анна тоже немножко поплакала, оросила свою душу – кроткую вежливую девочку, – всё‑таки тридцать два года, а счастья нет. и накормленная слезами душа, всхлипнув, удовлетворённо заснула.
Неранним утром, когда тела ещё валялись в живописном беспорядке, Анна твёрдо решила избавиться от этой компании и нажитой с нею за два дня «маленькой жизни», которая её порядком уморила. Она тихо покинула квартиру. Внизу, на выходе из лифта, ей встретился носорожий мужчина‑буржуин с оптимистическими пакетами в руках. Анна подумала, что это, наверное, и есть нынешний муж Марины Гарик, и заранее порадовалась за него, едущего навстречу оригинальной картине семейного счастья.
Якову Михайловичу Анна позвонила на следующий день после возвращения домой.
– Ну что вам сказать, – начала Анна. – Ничего особенно существенного я и не узнала. Так, детали прошлого, психологические подробности. Судя по всему, конечно, у Лилии Ильиничны было… ну, наложение разных факторов, стрессов… Я при встрече могу рассказать…
В трубке висело глубокое, тяжёлое молчание.
– Ау, Яков Михайлович, вы меня слышите?
– Аня. Мне позвонили из Москвы часа два назад. Марина…
– Что – Марина? – вскрикнула Анна, уже поняв, что – Марина…
– Остановка сердца. Официально – так. Вечером будет в новостях культуры…
– О господи. О, чёрт возьми. В новостях культурки, понятно… Мать твою мать твою мать…
– Согласен.
– Поедете на похороны?
– Наверное, поеду, придётся поехать. Всё‑таки… И она у меня в биографии, и я у неё в биографии, куда денешься…
«Марина, боже мой, – подумала Анна. – А я её подначивала, помню, – не сделаете вы этого, не сможете… Ни черта я в людях не понимаю. Я же думала, она так, пустельга, поплавок, блуждающий огонёк такой… Но – почему? почему? Вторая лилия… Лимра… Ничего не догоняю…»
«А всё потому му‑му, что деушка из Прбрга у нас… фъю‑фъю‑фъю… дурочка мрр… с переулочка…»  – раздался в ушах знакомый голос. 
Как, ты не полюбил мою Марину? Да почему, за что? Вот чугунок какой. До чего ж вы, солнечные, не любите их, лунных. Что ваше солнце‑то? Зажарит, замутит кровь, наплодит червей. А что луна  – безделушка! По ней человек гулял, она родная наша игрушечка, да… Мне нравится Марина, мне вообще нравится в избранных женщинах их красивое бесплодие, знак лунных и звездных привилегий. Я люблю то, чем не была и никогда не буду… Теперь соберись, мой дорогой, нынче придётся потерпеть. При всём моём бесстрашии, что‑то цепенеет и замирает во мне  – только бы мне выкрутиться на этот раз, как‑нибудь извертеться, уйти от расплаты. Ах, только бы не отобрали слово, не ослепили за дерзость глаза… 
Мы покидаем легкомысленный луна‑парк Марины, мы приближаемся к угрюмой твердыне  – нас ждёт Дом Розы. 
Нас ждёт Дом Розы, сказала я, ибо имею власть открыть двери этого дома  – где гостей никогда не ждут. 

Действие третье:
РОЗА

Бог повелел быть равнодушию; Бог не желал, чтобы на земле стала известна Его ужасающая тайна… Он почувствовал, что на его голову обрушиваются все древние проклятия Господни; он вспомнил Илью и Моисея, которые на горе закрыли себе лица, чтобы не видеть Бога; Исайю, павшего ниц, когда его глаза узрели Того, чьей славой полнится земля; Саула, глаза которого ослепли на пути в Дамаск; раввина Симона Бен‑Аззаи, который узрел рай и умер; знаменитого колдуна Джованни из Витербо, который обезумел, когда ему удалось узреть Троицу; мидрашим, которые презирают нечестивцев, произносящих Шем‑Гамфораш, Тайное Имя Бога… А не стал ли он повинен в этом таинственном преступлении?
Хорхе Луи Борхес. Три версии предательства Иуды

17п

…а мысли стреляли в космос. Они попадали где‑то, может быть в глуши Млечного Пути, в сердце планет и расстраивали их пульс – и планеты сворачивали с орбит и гибли, падая и забываясь, как пьяные бродяги.
Андрей Платонов. Эфирный тракт

Как не хотелось Анне избежать этой встречи, после смерти Марины она стала неизбежной. Роза Борисовна Штейн, ещё не увиденная, мерещилась в полусне, слышался её хриплый надменный голос. Яков Михайлович хлопотал, Яков Михайлович, опечаленный и напуганный, храбрился и черпал силу, как все благоразумные люди, в мелких движениях но ходу жизни.
– Состоялось, – сказал он наконец промёрзшим январским голосом. – Иди. Она тебя приме!:..
Роза жила в доме на К.жовом канале, напротив Ни….ского собора, в просторной четырёхкомнатной квартире, в которой и родилась когда‑то. Борис Иосифович и Анна Абрамовна, её родители, поначалу занимали две комнаты в этой квартире, а затем заполнили и её всю, по мере жизненных перемен у прочих обитателей жилплощади – старушки Захаржевской и семейства Петровых. Старушка Захаржевская решила свои проблемы с жилплощадью наиболее кардинально, Петровы – наименее: вступили в кооператив Борис Иосифович, критик, переводчик, драматург (как драматург он звался Борис Рурин и писал в соавторстве с Вадимом Бориным; Борин и Гурин – звонко верещало с афиши, Борин тоже был не Борин и даже не Вадим, но эту тропинку рассказа мы прикроем властной рукой: выживали себе люди и ладно, нам‑то что?), жил с Анной Абрамовной, редактором ленинградского радио, мирно и согласно. Так же мирно и согласно в 1988 году они решили уехать из Советского Союза всем семейством, в котором кроме Розы было ещё двое детей, брат Дмитрий и сестра Соня.
И они уехали, и поселились в Нью‑Йорке, и как люди толковые и работящие, нашли себе занятия – но без Розы. Она осталась одна в квартире, которую удалось закрепить за ней, прописав туда престарелых боковых родственников. Сколь отчаянно ни взывали новые американцы к своему упрямому отпрыску, сколько ни стращали разрухой, трусом, мором и гладом, на которые так щедра мать‑Россия, девушка проявила характер, который в ней, впрочем, обитал с рождения.
«Если я говорю „нет», то это „нет», а если я говорю „да”, то это „да”», – не раз объясняла Роза своим родным, обескураженным библейской крутизной своей дщери. Но они и сами знали, что такое бывает, случается: среди тысяч конформных, услужливых, мерцающих, клубящихся вдруг зарождается ещё тот, ужасный, ветхозаветный, древлего письма  образ, и тут уж вали в сторонку – не то раздавит.
А Роза была воистину ужасна. Роза была урод живописный, незабываемый. Из‑за сильной сутулости и короткой шеи она выглядела горбатой, её длинное, бледно‑жёлтое лицо с горящими чёрными глазами было точно вдавленным в плечи, и всё это в сочетании с огромным носом, крупными зубами и скошенным подбородком врезалось в память навечно. Над ней никогда не смеялись в школе – маленькие звери чуяли, что такая может запросто убить и ей за это ничего не будет. Ещё во втором классе случилось: шпанистый мальчик со смещёнными центрами безопасности отнял у Розы красивый карандашик, с резинкой на тыльной стороне. Роза взяла деревянный пенал и молча стала бить мальчишку по голове, вздымая руки так, как будто в них был меч. Очевидцы оцепенели. Она училась всегда лучше всех, и, чтобы не допустить Розу к золотой медали, ей пришлось поставить четвёрку по физкультуре, хотя она прекрасно сдала нормы ГТО, «Готов к труду и обороне», комплекс обязательных упражнений для учащегося. А не допустить Розу к золотой медали начальство было вынуждено: в параллельном классе на медаль шёл сын академика Раппопорта, и два еврея с золотом в зубах – это был уже сильный перебор по району. Слова незабвенного Передонова из «Мелкого беса» о том, что нельзя допускать евреев в профессора, потому что тогда все профессора будут из евреев, в истощённой войнами и революциями Красной России грозили сбыться буквально. Лучше пусть профессоров не станет вообще, чем допускать такое – решили жоповатые Иван Иванычи, но это им, правда, не помогло, а евреям не помешало. Ноль‑ноль, главный русский счёт.
Семья была возмущена очевидной несправедливостью, негодовали и подруги, но сама Роза невозмутимо улыбалась. Она с самого рождения знала, что она – чужая, чужая всему и всем, земле, на которой родилась, людям, с которыми вместе в одно время живёт, даже родным и близким – чужая. Разве что для Лили, Марины и Алёны она была отчасти своя. Кругом были враги, готовые убить, обокрасть, опозорить, а потому Роза жила по законам войны, где мораль мирного времени недействительна.
Ей доставляло удовольствие воровать в магазинах, обсчитывать продавцов, проходить в метро без пятака, дурить контролёров, морочить голову доверчивым учителям. Она подделывала билеты в театр, доставала липовые справки о болезни себе и подружкам, писала анонимные письма, полные всякого смешного вздора, – никому, просто так, опускала в ящик по прихоти. Развлекалась. Маринка веселилась – Роза иногда придумывала классные трюки, Алёна пожимала плечами, равнодушная к таким развлечениям, Лиля – та, конечно, негодовала. «С таким умом!» – «Да, с таким умом, – парировала Роза. – Если б не я, тебя бы забили, дура, затравили». – «Да, я дура!» – «А дура, так и молчи. Я таким манером отдыхаю. У вас мечты, танцы, мальчики, тряпки, а у меня ничего нет и не будет». Тут Лиля осекалась – что возразишь?
Липовые справки о болезни доставать было легко – Роза действительно много болела в детстве и юности, знала наизусть скорбно‑весёлый мир Большой Болезни. Терпеливым и внимательным родителям удалось вылечить её от хронической пневмонии, но головные боли так и остались на всю жизнь, и причину их установить не удалось. Аллергию же выявили классическую, на домашних животных, так что – ни кошечки тебе, ни собачки. Месячные пришли рано и своей идиотской регулярностью приводили Розу в бешенство. «Не идиотизм ли вся эта природа, а? Ну вот сделала выродка, прекрасно, большое спасибо, так хоть избавь от этого своего обыкновенного женского, ведь ничего обыкновенного женского у меня не будет!  Нет, изволь протекать, как все твари. Какая сволочь природа! Правильно Достоевский сказал – тарантул». На это Алёна обычно отвечала спокойно и лениво: «Не бунтуй, Розанчик. Может, пригодится…»
Нет, не пригодилось. Биологический оптимизм Алёны действовал только в границах жизни Алёны.
На выпускном вечере многие запомнили на всю жизнь горбатую еврейскую девочку в алом платье, которая, получив аттестат, громко заявила: «Спасибо от всей души ненавистной советской школе за эту бумажку, которой даже подтереться нельзя», – и ушла. Скандал затушили, списав на болезнь и обиду за неполученную медаль. Родители принесли справку от психиатра. Психиатр там намечался давно, поздненько они спохватились. Даже самой добродушной из девчонок, Алёне, часто казалось, что Роза безумна. Но в своём кружке она имела громадное влияние.
Роза говорила девочкам, что нет и не может быть моральных законов, которым бы подчинились миллионы человек надолго. Насилие, производимое такой сверхагрессивной моралью, приводит исключительно к падению нравов. Человек от природы – слабое говно, и на крупное зло не способен. Только если вооружить его хищной моралью, он пойдёт подчинять ей прочих тварей, и всегда – огнём и мечом. Когда у него опять ничего не получится, он затоскует и станет ещё хуже, чем был до обольщения Большой Моралью. Мораль может быть только небольшой, красивой, для узкого круга избранных – например, для их сообщества такой моралью будет поддержка друг друга всегда, во все времена. То хорошо, что хорошо для нас. Роза первой из девочек прочла «Один день Ивана Денисовича» и восхищённо говорила им: «Вот это книга! Как они так сами себя разоблачили, а! Какая ещё там партия, какой народ – зона, и существа в зоне, и ничего нет, кроме этого, и ничего не будет!» Лиля, с робким гневом, интересовалась: а что, разве не существует естественной симпатии человека к человеку? Но ведь такое бывает? «Что‑о?» – выкатывала Роза изумлённые, гипнотические глаза.
Глаз, точно, был дурной, тяжёлый, от него и в институте шарахались, но на работу брали, даже охотно – Роза вписывалась в типаж советской учительницы, в самый устрашающий вариант. Она преподавала английский и немецкий, а в последнее время читала курс МХК, мировой художественной культуры, в одной почтенной гимназии. Жалоб не было никогда – учила Роза отменно, а на собраниях сидела в углу, всегда молчала, только кашляла. Учителя нервно озирались. «Может быть. Роза Борисовна хочет что‑то сказать?» – «Нет. Всё нормально. Ученики по‑прежнему ничего не знают». Коллеги думали, что она шутит, но Роза нисколько не шутила. Преподавала она исключительно в старших классах, потому что маленькие очень боялись.
У неё непременно водились деньги, и при жизни в семье, и когда она осталась одна. Семья, где она была нелюбима и знала это, как бы тщательно родители ни скрывали неумолимый факт, щедро помогала и в перестройку, и в эпоху реформ. Но Роза имела и свою денежку, охотно ввязываясь в разные спекуляции с выгодой для себя. Девчонки всегда могли занять, и занимали, порой и без отдачи – Роза, ни копейки не ссудившая чужим, своим помогала легко, даже с пафосом. «Налетайте, мои птички, – любила говорить она подругам. – Мама Роза ещё покрошит. Это всё бумажки, бумажки, гадкие бессмысленные бумажки…» В молодости Роза писала яркие, тяжёлые, безумные стихи про сумасшедшего Бога, про Кровавый Путь на месте Млечного, про хищную звезду Антарес, про Агасфера и Носферату, про цветы с когтями и зубами, про злую фею, крадущую спящих детей, про солнечных псов и лунных волков, кикимор, отъедающихся гнилым картофелем на пустых полях (а в рифму к картофелю, конечно, спешил der Teufel, совершенно неизбежный и даже где‑то необходимый)… Потом, кажется, перестала. На занятия по МХК она являлась с чёрной лакированной квадратной сумкой семидесятых годов, вынимала носовой платок, утирала вечно текущий нос и объявляла тему, которую никогда нельзя было угадать заранее. «Афины и Спарта». Или: «Рим. Классика бандитского государства». Или: «Ловушки рока в трагедиях Шекспира». Или: «Томас Манн и Владимир Набоков: история одной ненависти». Говорила ровно сорок пять минут, после чего опять доставала платок, опять утирала нос, прятала платок в сумку и уходила. Ни здравствуйте, ни до свидания. Ученики между тем медленно приходили в себя. Её никто не любил, но, по единодушному мнению, горбатая Роза была круче всех.
Кстати, выдающаяся уродливость её вызывала живейшее мужское любопытство, и не будь Роза столь надменна, могла бы сделать недурную женскую карьеру. Ещё в старших классах нашлись два товарища, поспорившие между собой насчёт пылкости черноглазого страшилища, однако смельчака ждал воинственный отпор. Уродам положено тяготеть к прекрасному, и Роза не была исключением – она любила классический балет, академическую живопись, восхищалась воздушными гимнастами в цирке и всегда, если удавалось, вырезала и похищала портреты иностранных актёров. Эротический интерес к таким существам, как она, вызывал брезгливую злость. Она твёрдо решила, что единственная цель посягающих – посмеяться над ней.
Но кто хотел смеяться – чахоточный, придурковатый поэтик, втайне покорённый Розой и воспевший её в стихах под именем «Руфь, ангел‑истребитель». или опившийся книжный график, тишайший человек, буйный во хмелю, который однажды рухнул перед Розой на колени и предложил руку и сердце навечно, «ебэжэ» – добавил несчастный, и Роза, решив, что он ругается матом засветила рыцарю по сопатке. Но график всего лишь кстати вспомнил знаменитое сокращение Льва Толстого – «е. б. ж.», «если буду жив. Что‑то такое главное о Розе некоторые мужчины чувствовали безошибочно, но стену никто не прошиб. Роза не воспринимала никаких чувств, направленных к ней, в её сторону.
Мама её недолюбливала, потому что Роза вольно или невольно излучала грозное обвинение – мать не справилась со своей главной женской работой и родила бесполезное, а может быть и вредное существо. Вредное по глубокому отчуждению от дел и забот рода. Папа свою вину охотно признавал – нос и подбородок было трудно не признать – и относился к дочери ласково до приторности, а потому Роза мать терпела, но отца почти ненавидела. Пожалуй, она любила только Соню, пока та оставалась резвой, симпатичной малышкой, которая совсем не боялась старшей сестры и даже просилась «на ручки». Для маленьких ведь нет уродов и красавцев.
Дружба с девочками немного оттянула жар её личности в общение, в кружок, в болтовню, рассеяла опасную концентрацию энергии во внутреннем мире. Кружок сложился именно с приходом в класс Лили и Марины – Розе нравилась Алёна, но она не осмеливалась предложить ей дружбу, боясь быть отвергнутой. А тут они обе сошлись, защищая новеньких, и с удовольствием разглядели благородство друг друга.
Да, несмотря на краски и кисточки, стянутые в канцелярских магазинах, на безбилетный проезд и лютое домашнее враньё. Роза была благородна. Она не могла унизить слабого, не заискивала перед сильными, была надёжным товарищем и другом и даже в своих сомнительных «развлечениях» не искала выгоды, а просто щекотала шальные, скучающие нервы…
К этой женщине и направлялась сейчас Анна. Ноги не шли – и буквально, поскольку навалило тяжёлого, мокрого снегу, и фигурально, поскольку настроение у Анны было тягостное. Вот как будто обязательно надо добраться до театра, где наверняка вымотают все нервы, и автор пьесы не внушает доверия, и о режиссёре ничего утешительного не слыхать, но почему‑то всё равно ритуал исполняешь прилежно: попал в свою зрительскую колею, терпи.
Уже смеркалось, когда Анна добралась до солидной стальной двери с глазком.
– Это вы – Анна?
– Это я Анна. Добрый день.
– Прошу.
Величественная женщина в бордовом платье, с чёрной ажурной шалью на плечах, с аккуратно уложенными на затылке чёрно‑бурыми волосами, вовсе не показалась Анне отталкивающей. Пожалуй, с годами, уносившими красоту красоток, Роза лишь набирала выразительности, становясь всё более интересным существом. Но запах, исходивший от её пространства, встревожил Анну. Это был сильный, назойливо сладкий запах каких‑то старых духов, в котором звучала нота издевательской пародии на запах ладана, нечто вызывающе‑пошлое, насмешливое, душное и агрессивное.
Роза приняла у Анны её скромную дублёнку, отряхнула от снега на пороге и повесила в добротный, старинный гардероб. Любезно нашла мягкие замшевые тапочки как раз по ноге своей гостьи.
– Хотите посмотреть квартиру?
– Если можно.
– Прошу.
Роза потрудилась над квартирой своего детства – комната Петровых, выходившая окнами во двор‑колодец, обратилась в спальню, обитую зелёным шёлком, с тяжёлыми плюшевыми шторами и узким трюмо‑модерн. Обитель старушки Захаржевской, лучшее место в квартире, зала с эркером и видом на канал, стала гостиной. Здесь царили антикварная мебель и синий шёлк, но другие комнаты – кабинет и библиотека–были аскетично окрашены в нейтральный бежевый тон, какой бывает на изнанке обоев и на упаковочной бумаге. Кухня же казалась чистым уголком самолётной  современности – вся техника принадлежала последнему поколению инженерной мысли. Запах двигался по квартире вместе с Розой, это был её запах.
– Здесь я живу всю жизнь, – чуть улыбнулась Роза. – Я ещё помню, как в нашей кухне стояла чугунная дровяная плита…
– Вы, можно сказать, переменили пространство. Спасли квартиру.
– А это как посмотреть – спасла я его или погубила. Переменила – точно. Я думаю, нам будет удобно поговорить в гостиной, в креслах.
– Как вам угодно, – ответила Анна, стараясь попасть в преувеличенно‑вежливый тон хозяйки.
Они расположились у окна, возле низкого круглого столика, где стояли два ампирных кресла карельской берёзы, обитые голубым шёлком.
– Креслица‑то мои фамильные, – сказала Роза, – бабушка после войны где‑то нарыла. Может, даже из дворца Зимнего кто свистнул. Я кучу денег на них извела, чтоб не развалились. Вы с ними поосторожнее, ладно? Крупных и нервных людей я на них вообще не сажаю.
– А я мелкая и спокойная.
Роза достала из буфета бутылку минеральной воды и два бокала.
– Что вы мелкая, то есть некрупная внешне, я спорить не буду. Хотите водички? А вот ваше спокойствие под вопросом. Каков ваш интерес в этом деле, в деле, которое касается только нас, четырёх женщин?
– Из которых две уже покойны… 
Чёрные глаза Розы расширились и впились в глаза Анны. Приторный запах усилился, нашёл союзника в сумраке гостиной, и все они вместе – пульсирующие чёрные дыры глаз, сизый полумрак и сладкая духота – атаковали разум Анны…

18р

В каждый момент своей жизни мы носим в себе труп; труп бездыханный, холодный и столь же вкусный для червей, как и тот, каким он станет несколько лет спустя для них. Но пока – черви от него отодвинуты, холод отдален на 37 градусов и в мёртвые лёгкие гонится живительный воздух безмерною мощью овладевшего этим трупом принципа…
Василий Розанов. По поводу одной тревоги гр. Л. Н. Толстого

– Вам плохо? – Роза наклонилась над Анной, и запах стал нестерпимым. Вдавленное в плечи жёлтое лицо стояло перед глазами Анны, как сонный кошмар.
– Нет, всё в порядке. Немножко… сильные у вас духи. Нормально, нормально, садитесь, пожалуйста, Роза Борисовна.
– Хорошо. Продолжим. В настоящее время все люди заняты наконец своим прямым делом – борьбой за существование. Все грёзы наконец из них вылущены и дурные мечты испарились, или лучше сказать – испражнились вместе с небывалым общественным строем, где каждому полагалось галлюцинировать по заданной программе от детства к старости. Мы имеем жизнь как таковую – и можно сказать, что жизнь как таковая имеет нас. Вы, молодая женщина интеллигентной профессии, должны думать только о себе и о своей семье, если она у вас имеется. Не имеется. Значит, об этом и следует думать. С какой стати вы мечетесь, разыскивая какую‑то таинственную правду о пожилых дамах, которые никак не участвуют в вашей судьбе? Ни для чего вам не нужны? Вы не оперуполномоченный, не следователь, не частный детектив, не друг и не родственник покойных. Вы что, скучаете, как принц Флоризель? Вам некуда девать время? Такой симпатичной женщине?
–: В том, что вы говорите. Роза Борисовна, есть правда. Но это не вся правда.
– Какая же вам ещё нужна?
– А такая, что человек всегда был фантастическим животным, и даже борьба за существование у него не обыкновенная, а фантастическая. Действительно, я должна то‑то и то‑то. И всё я про это знаю. Но есть вещи, которые вроде бы мне не нужны и меня не касаются, а выходит, что очень нужны и не просто касаются, а цепляют всеми когтями и волокут куда‑то. Зачем люди собирают марки, лезут в горы, валом валят в религиозные секты, читают отвлечённые, ничего общего с бытом не имеющие книги, да с таким пылом, с таким самозабвением? При чём тут борьба за существование, при чём тут нужды тела? Я вам говорю честно: меня эта история зацепила и поволокла. А с тех пор, как умерла и Марина Валентиновна, я вообще, как говорится, места себе не нахожу. Мы почти три дня вместе провели… Роза Борисовна, прошу вас, что вы знаете об этом деле? О чём вы говорили тогда, двадцать восьмого сентября, когда собрались у Серебринской?
Роза помолчала, потом достала из особого узкого шкафчика в углу гостиной длинную, изогнутую книзу черную трубку и табак. Неспешно занялась известным ритуалом. Когда она раскурила трубку, Анна готова была поклясться, что более уместного зрелища не придумаешь, да и сладкий противный запах, к счастью, был перебит вишнёвым дымом.
– Вам исключительно идёт. Странно, что женщины так редко курят трубку. Наверное, терпения не хватает… Скажите, это правда, что мне говорила Марина, – вы тогда все поссорились?
– Правда.
– Почему?
Роза молчала, попыхивая трубкой.
– Князь Мышкин в начале романа, сидя в передней у генерала Епанчина и разговаривая с лакеем, просит у того дозволения покурить. Объясняет, что привык за границей, и у него табак с собой, а вот уже три часа как он не курил. То есть, так надо понимать, он трубочку курит.
– И что?
– И то, что потом князь ни разу эту мифическую трубку не достаёт, и нигде нет ни малейшего упоминания о том, что он курит. Как вы можете это объяснить?
– Наверное, Федор Михайлович просто забыл про эту деталь. Или сознательно выкинул такую Князеву привычку. Она бытовая, конкретная, а для Достоевского быт – только фон общей катастрофы. Трудно себе представить, что в том сверхъестественном напряжении, в каком находится в романе Мышкин, у него было время и настроение спокойно попыхивать трубкой.
– Да, – ответила Роза. – Вы подошли близко. Трубка Мышкина – часть швейцарского или, точнее, небесного пейзажа, из которого он прибывает в Петербург и на землю, то есть в ад. Горы, дети, прекрасная страдалица Мари, добрый доктор, никаких товарно‑денежных отношений, покой – и вдобавок трубочка. Но эта небесная Швейцария закончилась в вагоне поезда, привезшего князя в иной мир. Здесь иные дети, иные страдания и иные хозяева. Поэтому трубка другого мира так и остается в другом мире, где жизнь слушалась князя, даже подчинялась ему. Вы спросили, отчего мы поссорились, и я отвечу – вот поэтому. Потому, что рай на земле невозможен. Мы, наш кружок я имею в виду, нашу маленькую семейку, мы слишком долго и слишком упрямо предъявляли жизни тип отношений, для этой жизни, в общем, ненужный. Мы, можно сказать, создали бесполезный идеал. Всё это должно было погибнуть.
– Зачем же так фатально? Люди всегда стремились дружить, и многим это удаётся, несмотря ни на что.
– Многим? – Роза брезгливо передёрнулась, будто мысль о каких‑то «многих», дружащих между собой, была ей невыносимо противна. – Если цель жизни – личное преуспеяние, индивидуальный успех, скажите на милость, при чём и зачем тут дружба? Хвастаться друг перед другом новыми победами? В советских мультфильмах наши  сценаристы вбивали в голову, что дружба – это главное, без дружбы никуда, давайте жить дружно, вот и вбили. У вас много друзей?
– Может быть, в каком‑то высоком смысле их у меня вообще нет. А так, по жизни… Если что случится, кое‑кто поможет.
Роза попыхивала трубкой, глядя перед собой.
– Вам интересно жить? – вдруг спросила она.
– Пожалуй, да. Скорее – да… А вам?
Роза сделала странное комическое движение – пожала одним плечом и дернула одним углом губ.
– Я носитель разума, – сказала она. – Мои личные печали не должны тормозить его работу.
– О, – улыбнулась Анна. – Если вы знаете, как это сделать, – поделитесь с людьми. Это было бы величайшее открытие века…
– Открытие состояло бы в том только, чтобы поставить интересы разума на первое место в жизни. Мужчины это умеют иногда. Женщины – в редчайших случаях. Но какова зато победа, каков триумф – родиться жалкой, уродливой женщиной и, нисколько не извиняясь за своё существование, не унижаясь, никому не угождая, развить свой разум до возможного предела! Какое удовольствие – лететь над всеми ничтожными предрассудками, запретами, советами идиотов, над мышиной долей миллионов… и Лиля могла бы так. Могла! Она умненькая девочка была. Но без полёта. Осталась на земле. А эти судороги на теле родины, сетования насчёт нелепостей жизненного уклада – абсолютно тупиковый путь рассуждения.
– Тупиковый?
– Конечно. Приходится оперировать одним и тем же набором фактов и методологий, ограниченных историческим опытом данной нации. Это хождение по кругу с постепенно затухающей энергией. Заявить, мол, вы говорите, в России всегда было так‑то и так‑то, а я говорю, теперь будет не так, внести что‑нибудь принципиально новое в эту жизнь мог бы какой‑нибудь гениальный невежда, да ещё обладающий титанической волей и властными полномочиями – случай невероятный практически. В виде убогой пародии на такого фантомного титана явился было Хрущёв, да и то пал скоренько. Лиля… Лиля всю жизнь жила в ожидании чуда. Какой‑то человек‑амфибия… Ведь действительно при социализме удалось вывести искусственную породу людей. Нет. мудрый обыватель ни на что не поддался, свято храня в неприкосновенности свое священное «мурло мещанина», но все эти врачи «скорой помощи», пишущие по ночам прогрессивные романы, учительницы, собирающие после уроков наиболее пытливых учеников, тихо помешанные на камешках истины краеведы, зачитавшиеся в избе на краю села агрономы и прочая публика – это же всё питомцы некоего Профессора Сальватора. Профессор от дел отставлен, и что прикажете теперь делать жертвам его в высшей степени удачных экспериментов? Помилуй боже. Лиля каждый день читала газеты!
– То есть вы не сомневаетесь в том, что Лилия Ильинична покончила с собой добровольно, что никто её не доводил, не принуждал, не провоцировал?
– Лилия Ильинична покончила с собой добровольно, сё никто не принуждал и не провоцировал.
– А как вы объясните её предсмертную записку: «натёрли пятёрку на тёрке»? Что такое ЛИМРА?
– Всё это ничего не значит. Вымученная шутка несчастной женщины.
– Роза Борисовна, всё‑таки, если вам не сложно, расскажите о вашей последней встрече.
Роза помолчала, раскуривая погасшую трубку.
– Что ж.,. Лиля не умела готовить, поэтому мы всё принесли с собой, всю эту банальную роскошь новых времен – сёмга‑нарезка, ветчина‑салями, бананы‑винограды. Из оригинального были только консервы с Алёнкиного завода – курица в собственном соку и огурцы эти их необыкновенные, там же, в городе Горбатове, какие‑то феноменальные огурцы… Марина стала рассказывать, что в её театре принята к постановке новая пьеса…
– «Инсулин»?
– Да. Рассказывала смешно, однако Лиля нисколько не смеялась. Стала нападать на Марину – как она может участвовать в таком дерьме, как она смеет своими руками умножать распад культуры. Было произнесено столь же эффектное, сколь и бессмысленное слово «позор». Алёна попыталась их помирить, но неудачно – стала объяснять, что и весь театр есть «позорище», и это безразлично, что там играть, Чехова или «Инсулин», всё одно бесовская затея. Тут Лиля сказала, что Алёна и так была небольшого ума, а от благодати, которая на неё внезапно напала, ей и совсем поплохело. Что солить огурцы дело хорошее, но не для того мучилось человечество, чтоб образованные люди становились мракобесами и начинали презирать многовековой духовный труд предков. Что её тошнит от православных дамочек‑кликуш, которые поют с голосов невежественных священников, которые и знать не знают человеческой жизни… Словом, завязалась настоящая, полновесная ссора.
– А вы?
– А что я? Мне что «Инсулин», что православие, что Лилькины призывы к идеалам, что Алёнкины огурцы… Как сказал один поэт, «смерти очень скучно ждать – надо время коротать». Девочки изобрели себе кумиров, но я им не поклонялась, я любила их самих. Только их. А крыша, на что мне их крыша!
– Крыша? – удивилась Анна.
– Когда идёт ливень, люди прячутся в укрытие, ищут крышу, и когда идёт жизнь, то же самое–для кого‑то такой «крышей» будет искусство, для кого‑то – религия, для кого то – идеалы общественно го устройства, или наука, или даже просто увлечение. Но крыша сама по себе, а люди сами по себе.
– Вы старались их помирить?
– Да я всерьёз и не принимала сначала эту свару. Так было хорошо – снова оказаться среди родных людей.
Роза, попыхивая трубкой, смотрела в сумерки за окном, и её карикатурный профиль казался Анне нереальным, призрачным, как почеркушка пальцем на запотевшем стекле. «Интересно, – подумала Анна, – почему считается, что природа обижает уродов, смеётся над некрасивыми людьми? Разве насмешливый художник не любит свои карикатуры так же нежно, как милый лжец‑романтик – портреты идеальных красавиц?»
– А у вас разве нет «крыши»? – спросила Анна.
– У меня – нет. Я хочу не скрыть, а я хочу открыть.
– Что открыть?
– Истину.
– И… как, получается?
– Да, – спокойно ответила Роза и включила напольную лампу – матовый шар на высокой и крутой стальной ноге‑дуге. В мягком свете лампы Анна разглядела фотографию на стене, единственную в гостиной, – светловолосый молодой человек, с пышной чёлкой и густо подведёнными бровями, одетый в камзол с широкими рукавами и белую рубашку с большим отложным воротником, печально смотрел куда‑то вбок и ввысь. «Неужто Маревич? – подумала Анна. – Какая преданность, однако…»
– Роза Борисовна, вы это серьёзно говорите?
– Да. У меня вообще плохо с юмором.
– А бывает истина без юмора?
– Многие известные нам свидетельства и описания истины указывают на то, что она, во‑первых, скрыта, окутана покрывалом, во‑вторых – что откинувший покрывало и увидевший истину должен ослепнуть. Хотелось бы узнать, где здесь найти место для юмора?
– К таким спорам я не готова, – улыбнулась Анна. – Можно, мы вернёмся к вечеру вашей встречи с подругами? Вы помирились в конце концов?
– Скорее – устали, исчерпали душевные силы. Мне не показалось, что произошло что‑то исключительное, мы, бывало, и раньше ссорились.
– Серебринская рассказала вам о деньгах, которые она взяла от Балиева?
– Рассказала и рассердила меня. Она прекрасно знала, что я могу дать ей любые деньги! Любые! Тем более такую жалкую сумму. Но она принципиально не хотела моих денег…
– Почему?
Роза внимательно посмотрела на Анну, усмехнувшись.
– Потому что мои деньги, как она считала, ворованные.
– А‑а… вы так не считаете?
– Для меня это пустые слова. Да вы что же думаете, я на людей нападаю в подъездах? Глупости. Игра цифр, игра слов. Больше ничего. Маленькие перестановки значков…
– Снимаете по сто, пятьдесят единиц? За месяц накапливается?
– Именно так.
– Здорово, Роза Борисовна. Похоже, это с вами страстно хочет познакомиться мой троюродный брат в Москве. Он вас ловит и поймать не может, – развеселилась Анна.
– Вши троюродный брат?
– Да, Боря. Это его работа. Восхищался вами – то есть он не знал, что это вы.
Тревога промелькнула на лице Розы.
– Надеюсь, сказанное мной неосторожное слово…
– Да, конечно! Ни за что на свете, да и зачем? Но хотелось бы все‑таки разумно договориться. Я ничего не скажу Боре, но хотелось бы поговорить с вами насчёт этих странных смертей… Серебринская оставляет записку с четверостишием про пятёрку на тёрке, и подписано: ЛИМРА. Я так думаю, что это первые буквы имен – Лилия, Марина, Роза, Алёна. И вот уже нет ни Лилии, ни Марины… И неужели вы ничего не знаете и у вас нет никаких предположений?
– Да… ясно. Предложение принято. ЛИМРА, а ещё АМРОЛ, РОМАЛ, МАРАЛ… Я вам расскажу, что это такое, это совершенно невинно. Дело в том, что наша душенька Алёна родила ребёночка ещё на третьем курсе. И мы все сидели с ним по очереди, чтоб ей помочь, чтоб Алёнка не вылетела из института. Там был призрачный муж, вскоре испарившийся, комнатёнка в коммуналке на Садовой, мы тоже учились, крутились, были заняты по уши – и установили дежурство по очереди. Вот эти аббревиатуры означали, в какой последовательности мы будем дежурить возле младенца Вани. Расписание написали, кто кого сменяет. Так продолжалось года полтора, а потом уже Алёна устроила крошку в ясли. Так что это привет такой из юности. Когда мы помогали друг другу.
– Роза Борисовна, а вам не кажется, что предсмертная записка Лилии Ильиничны… намекает на последовательность совсем иного рода?
– Вы хотите сказать, что если бы в записке стояло ЛИРМА, то я, с помощью какой‑то мистической силы, ни с того ни с сего скончалась бы вторым номером? Вы всерьёз думаете, что бедная пожилая женщина, рациональная, строгого нрава, научилась распоряжаться чужими судьбами, вот так просто перечисляя первые буквы имён подруг?
– Вот насчёт ни с того ни с сего, я и не знаю – может, были причины… Я в дневнике у Серебринской читала про какой‑то договор…
– Договор был, не спорю. Но он касался только наших отношений! Мы договорились, что если кто‑то требует встречи – мы собираемся обязательно, что каждый имеет право позвонить другому в любое время дня и ночи, что мы можем занимать друг у друга деньги без обязательной отдачи, вот и все. Ещё разные мелочи. Так сказать, регламент.
– И там было только про жизнь, не было ничего про смерть?
Роза возмущённо развела руками:
– С какой стати? Что за идиотский романтизм – уходить из жизни группой?
– Ну, идиотский – не идиотский, но вы сами знаете, что такое бывало в истории.
– Вы познакомились с Мариной. Как вы полагаете, она была похожа на человека, желающего смерти? Марина, обожающая себя красотка Марина?
– Может быть, смерть Фанардиной никак и не связана со смертью Серебринской. Но простите мне мой вопрос: вы сами, вы лично, уверены, что вам ничего не грозит?
Роза потемнела лицом, встала и вышла из комнаты.

19с

Мудрствующие мира сего всегда полагали, что сейф откроется тому, кто наберёт правильную последовательность знаков, составляющих имя Бога. Уже более двух тысяч лет продолжают они свою каббалистику и гематрию… Но истина состоит в том, что Иисус не оставил никакой записи любителям «кодов да Винчи». И царство, сокровища которого хранятся в кладовых, закромах и сейфах, – не Его царство.
Александр Секацкий. Дезертиры с острова сокровищ

Она вернулась, пахнущая коньяком и валерьянкой, и Анна, уловившая запах, подумала, что в этом сочетании есть нечто занятное и противное. Но и сама Роза была занятна и противна Анне.
Роза уселась на своё место, вновь раскурила чёрную трубку и уставилась на гостью.
– Вы меня взволновали. Вывели из себя. Затронули. Я выпила одновременно валерьянки и коньяка. Это удивительно противное сочетание Такое же противное, как я сама.
– Нет, что вы…
– Я всё‑таки всегда старалась быть художественной, это может обольстить, смягчить… Люди многое могут простить за художественность. Скажем, «Лолита». Вам нравится «Лолита» Набокова?
– Наверное… Да, нравится. Удивительно плотный и красочный текст.
– А конечно. Удивительно плотный. С присущей ему обстоятельностью и, кстати, с иезуитским наслаждением посвятив этот роман своей жене, Набоков даёт некие точные цифры, в фунтах и дюймах описывающие желанный для героя предмет. Прямо скажем, к набоковской жёнушке Верочке эти цифры имеют мало отношения… Лолита представляет собой существо ростом в один метр сорок пять сантиметров и весом тридцать пять килограммов. Это маленькая худая девочка, заморыш, которую ГГ, извините, два года е..т три раза в день. Через день заставляя её работать ртом, отчего у девочки случаются рвотные спазмы. И что, какое читателям до этого дело? Одни вообще не представляют никаких реальных картинок и просто читают красивые умные слова, сбитые в гладкий художественный мусс, другие как раз очень хорошо все представляют, что и заставляет их корчиться от горячей судороги в паху. Классическая книга. Скоро будет в школьной программе, в университетской‑то уже есть. Вот что такое – художественность! Прелестная, надо сказать, штучка…
Вы можете мне сказать, что я не отвечаю на ваш вопрос, и это так. Я увиливаю. Хотя никаких особенных тайн, честное слово, нет.
– Помните, в записке стишок: «две тройки, четыре четвёрки, их девять девяток жуют», что это такое?
– Две тройки – Марина, она родилась третьего марта, четыре четвёрки – я и Алёна. День рождения Алёны четвёртого апреля, а мой… восьмого ноября. Мы одно время увлекались каббалой, цифрами, что‑то считали, вычисляли… смешно. Бедные крошки считают‑вычисляют свою судьбёнку.
– А девять девяток?
– Не знаю… чушь. Мне сейчас надо всё это вынести за скобки. На время. Извините, что я так раздражённо говорю с вами, но мне важно отрешиться от всего и доделать одну работу, смертельно важную для меня. Я давно перестала писать. Болтать на лекциях мне легко, а писать тяжко. Начинается мозговая боль и какая‑то удивительная тоска. Идёт откуда‑то из позвоночного столба, впивается в область сердца, зудит, насылает дремоту, злость, ужасное недовольство собой. Но я обязана преодолеть мучения и выскрести до конца свой мозг. Тем более если мне реально что‑то грозит, как вы говорите…
– Роза Борисовна, простите, я вмешиваюсь не в своё дело, но мне за эти месяцы вы все стали как будто близкими знакомыми. Я за вас переживаю, ей‑богу..
– Да. Да. Понятно. И Яша вас расхваливал – добрая, говорит, девочка. Да. Ну, что сидеть без толку – давайте пройдёмся, я вас провожу. Мне иногда бывает невмочь дома сидеть, я тогда выбегаю, как зверина, быстро, в никуда, мечусь по району. Ночью бывает. Никогда не нападали, никто: если подойдет шпана, я оскалюсь и вою, знаете, как они драпают? Выгоды уродства и психопатии так же замалчиваются, как полезные свойства алкоголя и табака.
Роза облачилась в длинную шубу из чернобурки с пышным воротником, удачно драпировавшим её загорбок, и надела берет из белой норки. Анне, с удовольствием наблюдавшей за её облачением, Штейн успела прочесть маленькую лекцию о печальном исчезновении барских предметов одежды в пролетарском государстве.
– И заметьте, они исчезали, так сказать, сфумато, постепенно тая в красном историческом воздухе, ещё долго дотлевая на телах каких‑нибудь старых учительниц, переводчиц, актрис… Муфта! У меня в детстве ещё была муфта! Старушка Захаржевская подарила. Большая котиковая муфта, с кармашками внутри, такая уютная, и так мило было там держать руки. Получался силуэт скромной и лукавой барышни. Отдала бы сейчас полцарства за муфту! Но нет, разве пролетэры могут руки в муфте держать? У них они всегда должны быть наготове… А потом отсохло, не возродить…
Они шли по Коломне без цели, без плана гуляния, мелкий, без всякого обаяния, снег норовил свить гнёзда на шубе Розы, но она то и дело раздражённо отряхивалась – снег не был кристаллизован в образы снежинок и оттого был ею забракован.
– Такое впечатление, что мир исхалтурился, то есть исхалтурились поддерживающие его форму мастера. Уже большими пятнами идет разная никудышность, провалы качеств и свойств. Я снежинок настоящих, звездчатых, крупных, не видела несколько лет уже. Какие‑то хлопья вываливают, точно из неликвидных остатков. И морозных узоров на стеклах больше нет. И представьте себе, я летом подошла к сиреневому кусту в сквере – а не почуяла никакого, никакого запаха!
– Марина Валентиновна что‑то такое мне говорила, да… про мир без свойств…
– Она мне звонила. Несколько раз. Под кайфом всегда. Очень боялась.
– Смерти?
– Внезапной смерти. Что не успеет уладить дела, поговорить со всеми, проститься. Что всё будет мгновенно.
– И всё так и вышло.
Обруганный снег таял на лице Розы, и оно блестело в унылом больничном свете фонарей.
– Марина всегда была химической девушкой. Она раньше всех стала курить, научилась пить водку, а потом и доставать вещества. Кофеин в ампулах раздобудет, отломит носик и пьёт, прямо из ампулы. Бодрит, говорит! Я смотрела на эти игры с брезгливым ужасом. Поразительно, как долго она продержалась и как чудесно выглядела притом. Правда, она много удовольствия получала…
– От чего?
– От самой себя. Счастлив тот, кому доступно это блаженство! Марина упивалась звуками своего голоса, обожала свою внешность, восхищалась собой на сцене. Всё её поведение было, точно мёдом, намазано кайфом самообожания. Я думаю, привязанность к нам – это был предел её человеческих возможностей, но, вы знаете, этот мёд любви к себе и делал её неотразимой, на него залипали, приклеивались. Полная противоположность мне! Я никогда не любила себя. Никогда. Ни минуты. Даже не догадываюсь, что это за чувство… Не знаю, смогла бы Марина грамотно постареть; по‑моему, нет. Она хорохорилась, но была ведь на грани паники. При всей её моложавости – фантастической моложавости! – через три‑четыре года пришлось бы идти под нож пластического хирурга. Как это дико – зависеть от двух квадратных дециметров кожи своего лица… А впрочем, лучше ли зависеть от килограмма своего мозга? Ха. Может, всё и к лучшему в этом лучшем из миров? Кстати, в этом регистре рефлексии – хорош ли наш мир и лучший ли он из возможных – было сказано много забавного…
Она шла скорым широким шагом человека, не привыкшего приноравливаться к спутникам; частенько значительно опережала Анну, и не подумав остановиться или сделать паузу в разговоре. Расстегнула шубу, жадно вдыхала тяжёлый влажный воздух. На предостережение Анны лишь презрительно дёрнула головой.
– Я, знаете, иду путём Гёте. Он в юности был крайне болезненным, но с годами поразительно окреп и умер практически здоровым: свидетели дивились его мощному телу без признаков старости. Это весёлые проделки духа… Как вы думаете, что такое дух?
– Напрямую определить трудно… это нечто, связанное с творческим критическим разумом… самосознание жизни…
– Не имеющее материальной формы?
– Не имеющее видимой глазу материальной формы.
– Человек вырабатывает его сам или он вселяется в человека?
– Опаньки, – засмеялась Анна. – Откуда же мне знать? Может, и так и эдак. И ещё как‑нибудь.
– В человечестве, – заметила Роза, – давненько бродит идея о великих божественных существах, в которых дух, называющийся также «премудрость», соединён с женской природой. Или, во всяком случае, выступает в женском образе. Хтонические женские божества чудовищны, в них все свойства бесформенны, громадны, они рождают и уничтожают порождённую жизнь, их страсти неотрывны от преступлений. И вдруг от монструозной Иштар мы переходим к эллинской Афине! Строгая воительница, вышедшая из головы Зевса, заведует мудрым и серьёзным мироустройством и не замечена в бесконечных адюльтерах и мезальянсах. Она, рожденная непорочно (прямо из головы), воплощает какую‑то одну, но важную мысль отца, и только её. В православном космосе мы находим странный образ по имени «София, премудрость Божья», фигурирующий на иконах как довольно крупная полуженщина‑полуптица, в красном одеянии. Однако в Книге книг ни о какой красной женщине с крыльями не говорится – образ проник контрабандой, из гностических еретических учений, вычищенных ортодоксами из богословской жизни грубо и оттого нетщательно. София гностиков – падшее, заблудшее божество, сделавшее ошибку в выборе супруга и родившее несовершенного Демиурга, который, собственно, и есть творец нашего мира.
Но ни о каком несовершенстве Бога для христиан речи идти не могло, а потому София была омыта от подозрений, переодета и переназвана. Из матери несовершенного Демиурга она становится мудрой мыслью всеблагого и всеведущего Творца… Отголоски образа «Божественной премудрости» мы найдём и в сказках, где постоянно встречается нам некая «умница», спасающая мужа, город, царство, а вспомните нашу блуждающую по сказкам Василису Премудрую – откуда она взялась со своим запасом молодильных яблочек и ясновидящих блюдечек? Афина, София, Василиса, мудрые царицы и «умницы» сказок – не есть ли это развитие одной и той же темы, столь же коварной и двойственной, как всё на этом свете? Поскольку из‑под величавого лика «Божественной премудрости» в женском виде все‑таки торчит гнилая, ядовитая, но непреодолимая, преступная, ужасная, но столь многое объясняющая, такая простая и очевидная мысль  гностиков?
– Всё это бесконечно любопытно… – растерянно ответила Анна. – Но вы это к чему?
– К тому, что вижу повседневно и о чем много читала. К тому, что прививка духа к женской земной природе  – назойливо повторяющийся, мучительный, трагический и неудачный эксперимент.  Вот будто кто‑то – да хоть та же Премудрость Божья, Афина, София, Василиса – хочет воплотиться и не может. Потому, что мир, который создал её сын, ещё ниже и несовершеннее, можно сказать – дегенеративнее, чем она сама, если продолжать бредни гностиков…
«А, это она о чём‑то своём, заветном», – подумала Анна.
– Так ли всё безнадёжно и трагично. Роза Борисовна? Кое‑что ведь удаётся. Вся Премудрость целиком, конечно, в отдельную ограниченную индивидуальность не влезает. Но ведь были и есть и святые, и подвижницы, и воительницы, и правительницы… и сочинительницы. Да и вообще, наверное, прививка духа к любой природе, хоть женской, хоть мужской – дело трудное…
– Развитие духовного начала в женщине в девяноста девяти случаях из ста приводит её к самоотрицанию и ненависти к своей природе.
– Да неправда!
– В одном оставшемся, в лучшем случае – к равнодушию.
– Не могу согласиться. Вот вы сами, вы лично, что – разве ненавидите себя?
– Ненавижу, – сказала Роза.
Они уже возвращались, подходили к дому, и Роза остановилась у решетки К..кова канала, напротив колокольни Ни….ского собора. Роза отвернулась от собеседницы, оперлась о решётку и глухо сказала:
– У меня странное ощущение: когда я говорю с вами, я вот будто бы ни с кем не говорю, и тем не менее я не одна. Чувство присутствия никого…  Говорить легко. Вы словно бы ничего не излучаете… Вы не подумайте, будто я какой‑то бунтарь, еретик, восстающий против порядка вещей в Божьем мире. Эдакий горбатый Иван Карамазов пятидесяти шести лет, еврейского происхождения и в юбке, который собирается властной рукой ткнуть Создателя, как нашкодившего котёнка, носом в смрадные страдания человечества… Поймите  – это не бунт.  Бунтовать может тот, кто ощущает хоть какую‑то силу в себе, за собой, чувствует истину, пусть и ложным чувством, – но я‑то знаю, что ни силы, ни истины во мне и со мной нет. Какой же возможен бунт на таких основаниях? Истина вне меня. И она мне… отвратительна. Это так и я с этим живу и буду… наверное… смиренно жить дальше, зная истину и зная, что она мне отвратительна. 
– Роза Борисовна, простите, о чем вы говорите сейчас?
– О себе. Знаете, до девяти лет моя жизнь была адом. Меня не удалось сдать в детский сад – дети, эти ангелы, избивали маленького уродца до крови, до обморока. Но потом пришёл великий гнев, такой, что я чуть не убила сама нескольких сволочонков – и с тех пор бояться стали меня. Тут я окрепла, затем встретила девочек–Алёну, потом Лилю и Марину – и спасительный круг замкнулся. Моя омерзительная, отталкивающая внешность не вредила дружбе – дружба ведь не ищет внешности. По принципу полноты развития форм если на свете есть красавцы – должны быть и уроды. Мне выпало быть одним из воплотителей этого великого принципа, вот и всё. Какой‑нибудь прихвостень старинного мыслеблудия мог бы тут вставить, что я в прошлой жизни очень сильно нагрешила, вот и уродилась уродкой… славно! Чего ж только не выдумает человек, чтобы оправдать свои несчастья! Но мы это сразу и навсегда отметём за ненадобностью. Вина, оправдание – ни к чему. Есть факт рождения уродливого существа, в которое втиснули искру разума, что очень мило со стороны ваявших меня мастеров. Мерси. Но скажите, пожалуйста, для каких надобностей мне была дана ещё и огромная, яростная женская природа, для чего она раскалённым углем жгла мои внутренности десятками лет и не угасла до сих пор? Что вы хотели этим сказать, скульпторы меня? Для чего женскому уродцу дикая сила желания, которое ничем не утолить и ни во что не воплотить? А вы знаете, сколько нас на свете  – отвратительных женщин с вечно раскалённым угольком внутри? Для чего, для каких надобностей нужна эта мука? 
– Ох, как вы всё преувеличиваете, Роза Борисовна… Ничего отвратительного в вас нет. Своеобразная такая внешность, не более того. Это всё… психология. Вы сами создали отталкивающий образ себя, в своем воображении, и решили кого‑то в этом обвинить, вот вам и нужен образ нехорошего Творца‑мучителя. На Бога вообще что хочешь можно свалить, ведь никаких возражений не поступит. И доказательств не надо… Я знала женщин пострашнее вас, и ничего… как говорится, нашли они своё женское счастье.
– Счастье! – усмехнулась Роза. – Вы о чём? Ничего вы не поняли. Какое для меня возможно счастье? Я прирождённый отщепенец. У меня нет чувства родства ни с чем, ни с кем на свете. Никого не было, кроме девочек, а вот и девочек моих нет.
– Алёна…
– Мы могли быть… только вместе, вчетвером. Теперь всё рассыпалось. Теперь впереди только ночь и зима.
– Разве ваша жизнь так уж безрадостна? Вы освоили компьютерные технологии, и так ловко, что вас опытные люди поймать не могут. Вы много знаете, по слухам – отлично преподаёте, вас уважают. Есть родственники… Прекрасная, удобная квартира… Извините, Роза Борисовна, не слишком ли многого вы хотите от жизни?
– Вообще ничего не хочу. Я сейчас… пишу одно сочинение, мне его обязательно следует закончить, хотя закончить его невозможно. Вот, пожалуй, единственное, чего я хочу по‑настоящему, – написать это свое сочинение. На вольную тему, ха‑ха…
– О чём?
– Если угодно – о Боге. В конце концов, Единый Бог – это наша еврейская сказка, и я не намерена её никому уступать… А вы знаете, – и Роза пристально взглянула на Анну чёрными глазами, – я вам его покажу. Допишу и дам прочесть. И про договор  расскажу, всю правду расскажу.
– Про ваш договор с Лилей, Мариной и Алёной?
– Да, именно так. Договор от девятого мая тысяча девятьсот семьдесят второго года… очень надеюсь, что вы будете разочарованы… 

20т

«Над жизнью нет судьи». Так ли? Ведь как‑никак в человеке природа и жизнь перерастают самих себя, в нём они утрачивают свою «невинность» и обретают дух, а дух есть критическое суждение жизни о самой себе.
Томас Манн. Философия Ницше в свете нашего опыта

Неделя миновала со дня встречи Анны с Розой, и это была спокойная неделя, без тревог и неприятностей. Анна задёшево купила в секонд‑хэнде мягкий чёрный свитер интересной фактуры – мелкий неровный рубчик. Как многие закоренелые петербуржцы, Анна азартно радовалась, когда удавалось артистически сэкономить, обуздать демона транжирства. Свитер был удачно обновлён за ужином в кафе «Снежинка» на улице Ле…а, чудом оставшегося ещё с советских времён. Конечно, поменяли стулья, прибили телевизор, облицевали поддельным мрамором, но всё же – хотя бы название осталось, хотя бы чашка чая не стоила три доллара, хотя бы в людях было что‑то помято‑родное, тихо‑светящееся… Ужинала Анна не одна, а в компании давнего приятеля – учителя пения, хронически весёлого кудлатого чудака. Юрий Адольфович везде, где бы он ни появлялся, заводил хоры и утверждал, что русские инстинктивно знают, где их спасение, – но ленятся пойти верным путём. Спасти и утолить русскую душу может только ежедневное хоровое пение, но под профессиональным руководством. А не безобразный рёв в пьяном виде. Юрий Адольфович славился обыкновением подходить к угарным компаниям и предлагать услуги по грамотной организации вокального экстаза. И успешно: чуть не каждый день приносил занимательные знакомства. Анну он знал ещё ученицей школы, любил за прилежание и чистый, чуть надтреснутый голосок. «Тебе бы под шарманку петь – озолотилась бы! Классическое уличное пение…»
Он и замуж звал. Говорил: да мы с тобой так споём!
Роза Борисовна возникла в телефоне как хриплый, явно больной голос и попросила зайти. Анна опять подивилась ощущению, возникшему на подходе к дому, – ноги не шли, заплетались, и в том месте, где у человеческой плоти располагается желудок, а у человеческой души – неназываемый, неведомый центр тяжести, бегали тонкие холодные змейки, которые сопровождают страх, но сами не являются страхом.
Роза долго не открывала дверь. Она пожелтела, осунулась, дышала тяжело, куталась в серый пуховый платок, пахла лекарствами, с трудом передвигала ноги, обутые в затейливые, сказочно‑восточные шлёпанцы с загнутыми носами. Но прежней враждебной настороженности не было: Роза искрилась лихорадочным, энтузиастическим восторгом. Она попросила Анну сесть у её кровати и сама прилегла. Рядом лежала тетрадь в красной обложке, Роза взяла её и прижала к груди.
– Вот и всё, Анечка, – сказала Роза, слабо улыбаясь. – Я написала…
– Ваше сочинение, о котором вы мечтали?
– Да.
– А вы напрасно тогда расстёгивали шубу – я говорила, простудитесь.
– Какая там ещё простуда… Это лихорадка духа, воспаление разума, так сказать…
– Ну, от лихорадки духа температуры не бывает.
– Вы ужасно заблуждаетесь. Неверные пути ума, опасные рассуждения могут повести и к болезням, и даже к физической смерти носителя рассудка. Правда, это по большей части несчастные случаи. Человек попадает под машину, и всё шито‑крыто, и никто не будет думать: отчего это человек ни с того ни с сего попал под машину?
– А это его устранили мистические хранители тайных знаний. Понятно. Я читала что‑то такое…
– Конечно, сейчас всё заболтано и опошлено, и тем не менее рисунок угадывается. Как вы относитесь к поэме Лермонтова «Демон»? Нравится?
– Я её со школы не перечитывала. Не знаю. Стихи эффектные, хорошо запоминаются…
– По‑моему, – сказала Роза со вздохом, – эта поэма – сущее безобразие. Немыслимый парфюмерный кич: какой‑то надутый красавец, летающий над горами Кавказа, как будто бы князю мира сего больше негде летать, как только по месту ссылки юного нахала‑автора… Какая‑то кондитерская Тамара – ну имечко! – которую он якобы возлюбил и усиленно занялся ликвидацией её жениха, жгучий поцелуй смерти в келье… Бредятина полная! Одеколон! Мыло! Русский шансон! Можно обожать образы зла, можно их ненавидеть, но делать из них красивое мыло – это извините. Этого вам никто не позволит. Романтизм был призван оправдать Люцифера, а не понаделать из него глянцевых картинок для потехи обывателя – потому‑то романтизм был разгромлен начисто, а его деятели казнены. Буквально казнены – расстреляны, заточены в психушку. Вот и Лермонтов пошел по этой самой статье. А попозже – посредственный художник Врубель. Этот несчастный мог бы стать приличным, хоть и несколько безвкусным дизайнером, но вместо этого, вдохновлённый лермонтовским «Демоном», принялся рисовать какого‑то кудрявого опереточного тенора‑наркомана, валяющегося в кустах сирени. Мыло «Демон» обрело материальную обёртку!
– Романтизм был призван оправдать Люцифера?
– Оправдать и возвысить, что и дало нам такое развитие индивидуальностей в жизни и в искусстве. Такое развитие индивидуальностей и такую уродливую их гипертрофию. Ведь вместо того чтобы выполнить миссию, эти бурные гении, тираны, революционеры, поэты, художники – сами сделались маленькими пошлыми Люциферами. Всем захотелось летать над горами и смертельно целовать перепуганных тамар. В результате в разделе «Новое время» мы имеем кучу карикатурных кукол, самовлюблённых и самонадеянных идиотов, а вместо оправданного Люцифера – мыло «Демон»…
– Это неплохо. Роза Борисовна, – одобрительно заметила Анна. – Остроумно, по крайней мере. Конечно, если вы это рассказываете в гимназии, ученики вряд ли вас понимают. А вы верите в Люцифера?
– Я думаю, это Старший Сын, – ответила Роза. – Там же семья, там – целое кодло…
Она сильно закашлялась, продолжая прижимать к груди красную тетрадь.
– Вы здесь прочтёте… Я решила вам это отдать… Прочтите на досуге и скажите мне о ваших впечатлениях. Тут почти всё. Приходите, когда прочтёте, поговорим, я вам расскажу всё, что вы хотите знать про наше прошлое, про девочек, про глупость, которую мы тогда сделали… Возьмите, – и она протянула Анне красную тетрадь.
Анна, помедлив, взяла тетрадь.
Но вернуть её автору ей уже не довелось.

Красная тетрадь. Записки Розы

Эту тетрадь в тёмно‑красной обложке, исписанную классическими фиолетовыми чернилами, ровным, твёрдым‑чётким почерком, Анна долго не решалась открыть. Там пульсировала опасность, тяжесть и одновременно – свет, тяжёлый и опасный, тёмно‑красный свет. Анна прочла эту тетрадь за три часа, прочла только один раз и более никогда в жизни её не открывала.
Красная тетрадь подарила ей несколько мгновений чистого ужаса, о котором она потом даже вспоминать не хотела. Три часа времени она провела внутри чужого космоса, внутри чужого, острого и разъярённого разума, и этого было достаточно. Впоследствии Анна никому эту тетрадь не давала и ни с кем не обсуждала её содержимое. Единственным её желанием было как можно скорее забыть прочитанное.
Но забыть не удавалось. Красная тетрадь впечаталась в память с тем злым шипением, с каким раскалённое железо прижаривает живое мясо. Главный пункт помешательства Розы был чужд Анне, никогда не испытывавшей желания усиленно размышлять о личности Творца и тому подобных удалённых от жизни предметах, но тем силён безумец, что в экстатическом порыве он делает чужое своим и далёкое близким, тем он и заражает, что соединяет несоединимое в одной голове, в одной душе… ведь безумие – это революция из одного человека.
Впрочем, была ли Роза подлинно безумна? Анна сомневалась в этом. Так было, конечно, проще всего – пожать плечами и забыть писания сумашайки, с удовольствием почувствовав твёрдые и хорошо охраняемые границы собственного разума. И хуже всего было увлечься путём автора красной тетради, пойти вместе с ним. Хорошо охраняемые границы растворялись, впуская лютую еретическую контрабанду..
Роза писала почти без помарок и выражалась ясными, простыми словами, отчего становилось ещё хуже. Некоторые места красной тетради вызывали особую, ментальную пюшноту  –Анна не хотела бы когда‑нибудь испытать это вновь. Красной тетради так и суждено было остаться у Анны навсегда. Несколько раз она давала её читать, и каждый раз с одним и тем же результатом – никто из читателей не вымолвил о прочитанном ни слова, а когда Анна спрашивала напрямую, смотрел ошарашено, как бы не понимая вопроса.
Сначала Анна хранила тетрадь в ящике письменного стола, но затем обратила внимание на то, что в этом месте завелась какая‑то зона несчастья: слишком быстро перегорали, да ещё с грозовыми вспышками, настольные лампы; исчезали мелкие предметы, бесследно таяли визитки и квитанции, да и резкая боль в левом виске стала регулярной, стоило только сесть за стол. Тогда Анна обернула тетрадь в пищевую фольгу и сунула в бельевой шкаф: и ничего, никаких аномалий. Там красная тетрадь, надо думать, лежит и сейчас. Автор, разумеется, знает весь текст красной тетради – ещё бы не знать! – но, щадя читателя, особенно его левый висок, бдительно охраняя его душевный покой, намерен обнародовать только избранные фрагменты, поскольку духовное здоровье автора, без преувеличения, феноменально, чего никак нельзя сказать наверняка о его читателе.
«Начну с самого простого: наступает моя очередь. Или очередь меня? Как это сказать по‑русски? И почему‑то с утра в голове играет дешёвый мнимо‑экстатический вальс из какого‑то их сериала. Драгоценное содержимое моей головы, лихо вращаясь, пузырится какими‑то дикими формами чужого мусора. Музыка, отдельные фразы, картинки. Да, Солярис, Солярис, каша из разума и пустоты. Я понимаю, что уже скоро. Скоро. Интересно, как они это устроят? Изящно или примитивно? „Дупло, где ворон складывает крылья, поток, где неизменны три струи, и ты, кто остановит дни мои, в единый ствол, в последнее усилье…» Как там дальше? „Мешок, что отложили для меня, убийца, что спускается по сходням…» . Это моё? Нет? Собственные стихи забыла, и хорошо: я же их нарочно перестала записывать, когда поняла, как важно быть осторожной. Я хитрила, петляла. Подруга моя, дорогая Лиличка, не понимала, для чего я подворовываю в магазинах. Ругала за цинизм. А я‑то знала, что нарушающий одни законы делается неуязвим, когда нарушает абсолютно другие, – путает ведомства, сбивает отчётность. Небесная канцелярия – тоже канцелярия! Для врагов народа в своё время было одно спасение: совершить реальное уголовное преступление, а они не додумались. Я додумалась. Моё „дело» всё время переходило из рук в руки – из лап в лапы? из крыльев в крылья? – и наказание то запаздывало, то настигало вовсе не меня. Кого‑то невиновного. Так бывает – путаница в исполнении человечьих судеб несомненна. „Бог не умер, а только сошел с ума…» А какая там рифма была?
Господи, неужели „Кострома»?
Не помню. Может, и не Кострома, а Колыма. Но что‑то русское.
Россия это вещь. В России ещё так много действительности!!  Крупной, нажористой, дурно пахнущей, аппетитной действительности. Они этого ничего не понимают, аборигены. Я понимаю. Но мне туда, в действительность, уже никогда не попасть. Я очерчена – вокруг меня ментальная пустыня, моя пустыня. Пустыня, звёзды, ночь, тишина. Я полежу на песке и пойду дальше, сама себе странник и верблюд несущий.
Да, пришлют убийцу и не предупредят. Почему‑то мне кажется, что это будет быстро и сразу. Не болезнь. Не безумие. Что‑то иное.
Но я не готова еще. Мне следует записать кое‑что – для порядка. Я всегда любила порядок. „Приключилась на твёрдую вещь напасть». Что, разве это я написала? Если и не я, то почти что я».
«Я Роза Штейн, хотя это ничего не значит. Я решила записать некоторые ходы своих мыслей. Вот и всё. Кто это прочтёт, мне безразлично.
Ведь это всё равно – опубликовать книгу тиражом сто тысяч или исписать одну‑единственную тетрадь. И то и другое будет принято к рассмотрению. Будет. Я знаю. Я знаю даже, что можно и ничего не писать, только думать, а можно и не думать вовсе – весь человек, каждый человек от рождения до смерти принят к рассмотрению. 
Как звук или изображение жалкая человечья техника переводит на цифру, так они  переводят человека на свой язык.
Так что им  я известна. Я пишу не для них. Я  пишу для тех, чья жизнь ещё находится в фазе соединения с материальным носителем. Для экспериментальных существ, воображающих иногда, что кого‑то интересуют их счастье или страдание.
Для низов, для заключённых, для «терпил» творения. Для людей. Для воображаемых людей, которые эдакими пёстрыми облаками сейчас колышутся перед моим мысленным взором. Потому что никто этого читать на самом деле не будет, а если и будет, то это всё равно – нет ничего более фантастически ненужного людям, чем то, что я хочу написать. К тому же я пишу голыми смыслами и не умею рисовать обольстительные картинки, а им нужны картинки. Весёлые картинки, страшные картинки. Ещё им нужны любовь и жалость, а у меня ни любви, ни жалости нет. Я дочь пустыни, где нет таких источников. Любовь и жалость – это для вечно мокрой Алёнки…»
«Самой загадочной мыслью, когда‑либо пришедшей в голову человека, была мысль о существовании доброго и справедливого Бога, а самым поразительным явлением в человеческой истории – упрямство, с каким человек защищал и оправдывал этот фантомный образ. Впрочем, можно ли это называть мыслью? Ни одна мысль не продержалась бы так долго, и ни один образ не передавали столько веков из рук в руки. Значит, тут «горячая точка», тут, на этом месте, ловят человеков и тут не одна чья‑то голова вскипала. Трудились всем миром! Сколько изворотливости, сколько хитрости, сколько таланта ушло на эту мечту‑химеру.. Так поступают только страстно влюблённые, когда вопреки очевидности желают удержать в своём сердце желанный предмет, и главное – заветное к нему чувство.
Человек влюблён в Бога! Влюблён, как глупая женщина, наделяющая возлюбленного всеми существующими и несуществующими достоинствами! Он и благ, и всеведущ, и всемогущ, и вездесущ, и совершенен, и прекрасен. Он податель всего… „Пусть мне докажут, математически докажут, что истина вне Христа – я останусь с Христом, а не с истиной», – воскликнул ФМ. Разве же это голос разума? Это голос любви. Может, для того и были налеплены куклы из праха, чтоб умную и холодную Вселенную вдруг пронизал дурацкий и трогательный вопль любви? Неистовой, безрассудной любви. Жаждущей и ждущей ответа.
А ответа нет. Как – столько веков страстных молений, подвигов, уверений в любви и верности, тысячеустые хоры, вопящие о милости и снисхождении, – а „красавица» наша даже и не взглянула на бедного влюблённого? Как же быть тогда с её добротой и справедливостью?
Да очень просто: надо объявить, что воздыхатель недостоин. Какой‑то он шлимазл вообще. Жалкий какой‑то, неинтересный. Всё умоляет, сочиняет стишки да книжки, плачет… Тут много кто постарался, объясняя нам, до чего ж мы грешны, несовершенны, слабы, дурны и глупы. Ай‑ай! Как детки‑то плохи! В кого бы это они уродились, вот что интересно? Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца, что ли?
Ну, словом, мы извернёмся в любом случае. Подыхая на больничной койке, заточённые безвинно в темнице, потеряв близких, проживая среди рехнувшихся соотечественников в обезумевшей стране, – мы всегда сможем объяснить, почему сами виноваты, дурны, грешны, а никак не Он. Нет, только не это. Лучше пусть Его не будет, чем Он будет и будет виноват…»

21у

– Это всё? – спросил Господь Бог.
Ангел с книгой в руках взглянул на нас и, казалось, в одно мгновение всех пересчитал.
– Всё, – отвечал он и добавил: – Это была, о Господь, очень маленькая планета.
Бог внимательно оглядел всех нас.
– Итак, начнём, – промолвил он.
Герберт Уэллс. Видение Страшного суда

Красная тетрадь. Записки Розы
(продолжение)

«Вопрос об ответственности творца за творение существует исключительно для людей, занятых так называемым „творчеством». Сами с себя, а уж тем более с себе подобных мы частенько спрашиваем строго. Дескать, а что это ты тут понаделал, понаписал? Ты на кого руку поднял? А что это у тебя герой вытворяет – ты куда смотрел? Чего ты взялся людей мутить?
Вопроса об ответственности Творца за творение мы не можем ни решить, ни даже поставить толком. Их было лишь двое: библейский Иов и наш ФМ (скорее всего, то было одно и то же существо). Им (ему) – было позволено задать свои вопросы. Дух великого страдания возопил к Творцу и был выслушан. Это много. Это вообще предел возможного – что он был допущен и выслушан.
Дух великого страдания был настолько красноречив, насколько это возможно человеку. Если у Иова аргументами были только его собственные муки, то ФМ разжился ещё и бесспорными фактами всей последующей истории. Он хорошо и длительно готовился. Он старался.
Ответа не было и ему.
Л что, если ответа не было, потому что ответить было нечего? 
Как так? Да так. Неистовая влюблё‑о‑онность в фантомный образ, как известно, заслоняет реальность, искажает черты действительного, живого лица. Мы ничего не понимаем о Создателе, потому что не желаем видеть реального, живого, существующего Создателя.
Разве будет ошибкой предположение, что весь облик и сама суть творения исходят из личности Творца? 
Какова будет эта личность, если мы выведем, вычислим, познаем её из облика и сути творения?» 
«Удивительно, что до сих пор люди, умные, даже проницательные существа, обладая таким изрядным запасом времени, таким объёмом разнообразных наблюдений, не свели всего изученного вместе и не создали подлинного исследования, совокупного портрета личности своего Творца. Нет, они либо напрочь отрицали очевидное – Его существование, – либо предавались сладострастным грёзам о всемогущем и любящем их Господине, у которого когда‑нибудь концы сойдутся с концами в Его премудром гроссбухе и Он всем воздаст по заслугам. Совсем уж хитро вывернулся воздушный гимнаст Ницше, сообщив господам в шёлковом белье, что Бог умер, – ну, те не сильно плакали, – но, надо думать, настоящего Создателя, пользующегося отменным здоровьем, наш шалун несколько рассмешил, если Он был в хорошем настроении, и разозлил – если Он пребывал в плохом. Думаю, сначала рассмешил, а потом разозлил. Или вы хотите последовательности от создателя вулканов и тайфунов? Вы в самом деле ищете соразмерности в изобретателе слона и бегемота, сотворением которых наш Непостижимый так мило похвалялся перед Иовом?
Его нет, Он умер, Он блистает всеми своими силами и могуществами, но явно в стороне от нас, Его недостойных и погрязших в грехе, – любой вариант устроит несчастных влюблённых, любая химера пойдёт в пищу, всё, что угодно, – кроме правды.
Той правды, что Он есть, и Он не умирал. Он создал этот мир и распоряжается им. И если отбросить усилием воли завесу пылкой влюблённости, лицо Создателя можно будет даже и разглядеть.
Непознаваем, непредставим для нашего ума только масштаб этой личности, но вовсе не её суть, не её характер и очертания».
«Представьте себе нескончаемую вереницу всех властителей и всех гениев, которых произвело на свет человечество, всех, в ком подозревали горение Божьей искры и прозревали Божественную санкцию их деяниям. Что между ними общего? Крайняя сосредоточенность на себе, на своём, на своих победах и своём творчестве, на своей проповеди, наконец. Но искра состоит из того же, из чего состоит пламя! И Творец мира точно так же сосредоточен на себе и на своём, на своих победах и своём творчестве. Исправлять мир согласно нашим пожеланиям для него была бы такая же нелепость, как для писателя заботиться о благополучии действующих лиц романа. Для Создателя значение имеет только Он сам и его семейство (потому что там имеется семейство, и это мы ещё разъясним).
Возьмём, к примеру, страдания Сына. Это уж все знают. Страдания Сына – мы под тенью этого страдания живем два тысячелетия. Мы уже этими страданиями обкормлены до пресыщения, и тем не менее ежегодно возобновляемые ритуалы строго и упрямо воспроизводят одну и ту же картину, настойчиво возвращая нас к одной неудачной неделе в глухой римской провинции. Только это важно! Только это существовало на самом деле, остальное – краткий кошмарный сон. Две тысячи с лишним лет человечество приговорено помнить о Страданиях, и приговор исполняется неукоснительно, более того, только тем, кто помнит и чтит эти Страдания, ещё светит кое‑какое спасение „там и потом».
Остальные – уж извините‑подвиньтесь, хоть бы вы были набиты добродетелями от бровей до пупа. Нет, не кроткое «что ж вы, сволочи, сделали», а грозовое «Я вам покажу!» веками гремело в мире. Люта была расправа Отца за Сына!
Но, господа, Сын Божий Иисус Христос страдал три полных дня. Три дня! Окружённый учениками, почитателями, влюблёнными истеричками, находящий бесплатную пищу и приют под десятками крыш, прославленный умница, речистый красавец, молодой, здоровый, выросший среди любящих земных родителей, владеющий Божественными дарами, Иисус был арестован, избит и распят на кресте – вот вам три дня – после чего преблагополучно отбыл на небо к Отцу. И об этих страданиях поют, пишут, рисуют их две тысячи лет и конца‑краю не видно. Три дня! Что это в сравнении с чудовищными страданиями человечества? Да возьмём самое простое, элементарное, бытовое – муки какой‑нибудь всеми забытой бабульки, которая счастья и во сне не видала и лежит теперь годами, ходит под себя. Корчится плоть, корчится дух без конца. И кто поможет? Только один человек другому человеку. Только это и есть! А что важнее для Отца, что имеет для него подлинное значение – мы знаем: и это нам внятно. Жизнь семьи. Только жизнь семьи. Его семьи. А не куколок, которых он налепил из праха и может налепить сколько угодно. Вспомните  – „Бог из этих камней может сделать детей Аврааму…»» 
«Несомненно, наш Создатель – личность талантливая, особенно если учесть, что нам практически не с чем сравнить результаты его творчества – мы не знаем миров, созданных другими Создателями, и того, какое место Он занимает среди них, на „отлично» или на „удовлетворительно» Он сработал данный мир. Но воздадим должное: красота и величие – о, да. Равно как и уродство, и безобразие. Что бы это значило, однако? Откуда взял Создатель материал для творчества уродства и безобразия, где эти первообразы искажений? Но ладно. Оставим это. В юности я познакомилась с одним известным, выдающимся писателем. Он был действительно талантлив в своих сочинениях, но напрасно я искала следы этого таланта в его стёртой, скучной, пошловатой личности – фокус, который пытаются проделать многие искатели смысла, когда встречаются с так называемым талантом. Прочтите хотя бы „Гоголь в воспоминаниях современников», и плачевная картина отыскивания Божественного огня в повседневности носителя „таланта» вам откроется в достаточном блеске. Это мелодия очень старинной шарманки. Люди читают книги, люди видят полотна, люди слышат музыку – люди бросаются к творцу прекрасного и обнаруживают нечто заурядное, а частенько и порочное, несравнимое с тем, что сотворено. Бывает, что творца настигает неудача и он создает нечто недостойное своего дара. Но куда чаще мы видим иное: творение оказывается выше, интереснее, умнее, прекраснее, значительнее творца. 
Трудно не понять мою скромную мысль.
В человечестве была идея о том, что Всеблагого и Премудрого Творца постигла некоторая неудача, когда он занимался именно нашим миром. Я предлагаю истинную трактовку происшедшего: Творение нашего мира – это был, как говорится, его пик формы. Он находился на пределе своих возможностей и вложил в заветное произведение лучшие силы. Миг творчества прошёл. Творение зажило самостоятельной жизнью. А Творец вернулся к своему повседневному существованию. Мир не „ниже Бога», а „выше Бога», как творение бывает выше творца. И потому его непосредственное вмешательство в уже созданный текст не невозможно, а не нужно. 
„Повтори творящие слова». Зачем мы просим Его об этом? Творящие слова не повторяют – оттого они и остаются творящими. Я никогда ни о чём Его не просила именно потому, что почти въявь, содрогаясь и цепенея, и вместе с тем с идиотской ласковой усмешкой ощущала Его. Не как свет, шар, поток неведомо чего, абстракцию, чистый разум, эманацию какую‑то – да нет же, нет, я ощущала Его лично как личность.
Прежде всего, это мужская личность, исполненная воли и воинственности. Полная оригинальных творческих идей и наделённая силой для их воплощения. Эта личность страстно увлекается игрой созидания форм, любит и сочинять их и созерцать. Творец, несомненно, пребывает в разных настроениях, Он влюбчив и гневлив, Он имеет то особое свойство, которое мы здесь называем „чувством юмора». Как и все земные творцы, Он нуждается в двух вещах: чтоб Его признавали и чтоб Его славили. Он ревнив, не слишком благосклонен к критике, которую, однако, допускает в определённых границах.
В Нём есть ещё одно, важное по своим последствиям для нас, куколок, свойство. Он… как бы это помягче сказать?., в Нём есть то, что имел в виду Пушкин, когда определял суть поэзии. „Поэзия должна быть глуповата». „Поэзия выше нравственности или, по крайней мере, совсем другое дело». Эти кажущиеся парадоксальными слова – гениально касаются, лёгкими перстами ощупывают ядро мира… Озлобленный ум подростка счел бы попросту, что Бог – дурак и сам не знает, что делает. Но мы не подростки, и ум наш нисколько не озлоблен. Известный нам рассуждающий и объясняющий ум есть и в Творце, раз он есть и в нас. В некоторых из нас. Но этот рассуждающий и объясняющий ум не руководит Им и не первенствует в Нём. Не Его дело рассуждать и объяснять, Его дело – творить! Начни Он рассуждать да прикидывать, что выйдет, – и ровным счётом ничего и не выйдет. Та глуповатость и самодовольство, которые мы видим в грубых, земных отражениях Творца, в Нём самом уже не есть глуповатость и самодовольство. И не всё ли равно, как эти качества назвать? Упоение своими силами, радость творчества, преобладание созидательной способности над аналитической. Да как хотите крутитесь – всё одно ничего не перемените. В нашем земном, обычном, обыкновенном смысле Бог вовсе не умён.  Именно потому наибольшее количество претензий к Создателю и поступает от обычного земного ума. И благополучно проходит сквозь Него».
«Разум от Бога! – скажут мне, и я соглашусь, разум в нас от Бога, но он не является Богом. Разум нужен для познания, но разве он правит творчеством?  Чтобы придумать кофеварку или овощерезку, несомненно, нужен ум, просчитывающий нужность и целесообразность вещи, но так ли уж нужен ум, чтобы создать крокодила? Крокодил сделан гениально, он потрясает, но что в нём от разума? С точки зрения разума, он – излишество, чудовищная игра чудовищного воображения. Когда мы стали разглядывать вселенную, мы вообще нашли в ней массу диких причуд, нам абсолютно чуждых и ненужных. Мы не можем их объяснить, и труба бесконечности, гоняющая нас от космоса к атому и обратно, затянула в себя разве несколько тысяч человеческих головастиков, которые хоть что‑то хоть как‑то соображают в начатках устройства мира. Остальные миллиарды за милую душу живут в непознанном мире, и дурачок, который часами разглядывает свои руки или перебирает камушки и при этом смеётся счастливым смехом, вернее всего что ближе к Богу, чем гордые умники, одолевшие курс физики».
«Создатель не умён. Умна или, во всяком случае, более умна Его мать (остановимся на имени София, оно не придумано нами, а произнесено тысячи лет назад низвергнутыми, растоптанными мудрецами), умён его Старший Сын (остановимся на имени Люцифер, и оно не придумано нами). Но в сотворении этого мира не они были главными, а потому никогда ум не будет занимать здесь первенствующих позиций. Здесь всегда будут царить воля, энергия, страсть, игра, творческий акт, великое, вечное ..Да будет так!». Я ведь и нисколько не сомневаюсь, что это „Да будет так!» великое и вечное, но ведь и у меня есть право это великое и вечное просто‑напросто не любить. Я, может, люблю крошечное и мгновенное, или вообще меня от всего великого тошнит, по слабости организма, да мало ли ещё почему. Имеет право человек не увлекаться, например, видом бегемота, правда же? Не находить ничего привлекательного в невообразимо огромных пространствах, для чего‑то залитых солёной водой? Скучать при рассказах астронома о каких‑то запредельных расстояниях, на которых от нас находятся ни за каким чёртом нам не нужные звезды. Я не понимаю, для чего всё это! Это создано не для меня! Это создано кем‑то для собственного удовольствия. 
Почему я обязана всё это любить, всем этим восхищаться? Где инстанция, строго следящая за моим обязательным восхищением? С меня что, спросят „там и потом» за то, что я недостаточно восхищалась, недостаточно хвалила Господа и славила Его дела? Подозреваю, что именно за это и спросят. Родили – меня не спросили, и в посмертии, надо полагать, будет то же самое: определят по Его закону. „Зона» одним концом начинается на земле, а другим упирается в небо – думаю, это и есть та самая „труба», „тоннель», который видели пациенты доктора Моуди, неудачно этапированные из одного раздела зоны в другой.
Особенно милы эти рассказы вернувшихся о том, кто их встретил. Светоносное облако‑личность, излучающее покой и блаженство, притом „обладающее чувством юмора» (это они утверждают!), оказывается, ласково спрашивает терпилу: „Ну, что ты мне хочешь показать из своей жизни?» Дескать, шутка моя удалась в энный раз, а напомни‑ка мне самые удачные моменты. И тут терпила, только что переживший ужас смерти, видит, что всю жизнь свою был прилежным артистом в шаловливой игре. Тонкое чувство юмора, спорить не буду».
«Чтобы удерживать терпил на зоне, наш главный юморист изобрел две изумительные штуки: любовь к жизни и страх смерти. Изумительны они тем, что не имеют корней ни в человеческой природе, ни в порядке вещей вообще. Бессознательное живое существо не знает о смерти и не чувствует жизнь как нечто от себя отдельное, что можно любить» или „не любить». Но в случае человека „любовь к жизни» и „страх смерти» словно бы специально встроены в психику, вмонтированы как тайный предохранительный двусторонний механизм. И благодаря сему предохранителю, мы сегодня знаем о том, „какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят» ровно столько же, сколько принц датский Гамлет, отец его Шекспир и переводчик его Пастернак. Потусторонний „родительский» отрезан наглухо.
Но я, обладая из‑за своего уродства множеством времени, нашла место расположения предохранителя и выдернула его. Это может сделать каждый, умеющий инспектировать своё сознание (место расположения механизма нетрудно выявить путём воображения картин жизни и смерти и определения, где возникают очажки тревоги или радости), – но прежде подумайте, нужно ли вам это. Потери будут велики. Я вот теперь не люблю жизнь и не боюсь смерти.
А потому я кое‑что знаю про этот „родительский мир”».

22ф

Так вот эта дикая легенда, ещё средних наших веков – не ваших, а наших – и никто‑то ей не верит даже и у нас, кроме семипудовых купчих, то есть опять‑таки не ваших, а наших купчих. Всё, что у вас есть, – есть и у нас, это я уж тебе по дружбе одну тайну нашу открываю, хоть и запрещено. Легенда‑то эта об рае.
Фёдор Достоевский. Братья Карамазовы

Красная тетрадь. Записки Розы
(продолжение)

«То, что я сейчас расскажу, синтезировано мной из тысяч осколков смутного знания, рассеянных по человеческой истории. У меня нет ни сил, ни времени на доказательства, но даже если бы и были, я бы не унизилась до них. Доказательства – это что‑то из жизни терпил с претензиями на учёность. Ни боги, ни тираны никогда не утруждали себя доказательствами. „Это так», и привет вам, птицы. Какие вообще в делах веры могут быть доказательства? Хотите верьте, хотите нет. Дрогнет что‑нибудь в душе – „Да! Правда!» – значит, это вам нужно. Не дрогнет – идите себе мимо.
В мир очевидно подмешана порча. Она пронизывает весь мир без исключения – здесь нет ничего беспримесно прекрасного. Помню, когда у нас дома ещё не было холодильника, в пятидесятых годах, бабка всё билась за сохранение продуктов, яростно, хитро билась, но продукты ловко ускользали от бабки, затягиваясь белёсой или зелёной плёночкой плесени, источая скверный запах, – порча таилась в них изначально, её можно было только задержать на миг. Я около бабки всё была и вместе с нею сокрушалась: опять скисло! прогоркло! заплесневело! То же самое я потом нашла в людях – так и не встретив ни одного беспримесно прекрасного человека. Нет, во всех таилась порча и неумолимо вылезала и множилась. Пусть мы временны, тут ещё нет беды – но ужас прижизненного распада и разложения по прозванию „старость», его ничем оправдать нельзя, никакими нуждами нашего воспитания. В самом составе мира порча – и не только порча плоти. Что ж, разве душа не гниёт? Да сколько угодно гниёт и разлагается. Ни в ком нельзя быть уверенным – только что был человек, добрый и светлый, а через десять лет видишь мерзкую гадину. Я такое видела сотни раз. Порча! Но почему, откуда?
„Мир несовершенен, но Творец мира совершенен, – говорит нам христианство. – Порча мира есть следствие первородного греха людей», и более фантастического ответа быть не может. Мир‑то существовал и до людей, как же они вдруг несут ответственность буквально за всё – за гниющие деревья, за разлагающуюся плоть, за хищное начало природы? Неужели акула до первородного греха была милой, чудесной рыбочкой?
Но были мудрецы около тёплого моря, в первые века христианства, когда ещё можно было свободно рассуждать о Боге, были смелые, отчаянные головы, не уснувшие в благоуханных сказках о всемогущем и всесильном. Они складывали довольно стройные картины мира, бесстрашно отвергая идею совершенства Бога. Откуда они взяли свои истории? Откуда просочилась истина? Судя по всему, от той, чьё имя они произнесли впервые, от Софии. Как выразился бы следователь – от основной фигурантки…
Порчу мира предопределил ошибочный поступок одного женского Божества, можно сказать строже – падение Божества. Некогда, в тридевятом царстве, полном богов, народилась резвая девушка, Божество страстное, незаурядного ума. Полагаясь исключительно на свою волю, София влипла в союз с низшим, неравным, недостойным её существом, спустилась ради него со своего божественного уровня. От этого несчастливого и мучительного для неё приключения и был рожден тот, кто стал творцом нашего мира. В источниках сообщаются разные его имена.
(здесь многое зачеркнуто, можно разобрать только отдельные слоги  – «оф», «ял», «йе», далее имя повсюду зачеркнуто) 
Ввязавшись в нелепую и некрасивую любовную историю и родив сына от этого мезальянса, София потеряла прежнее место в своей иерархии и с той поры ведёт одинокое, обособленное существование. Вообще же мудрецы древности полагали, что всего существует более трёхсот иерархий, с постепенно слабеющим совершенством и силой обитающих на этих ярусах богов, так что София – хоть и божество, но из нижнего слоя высшего общества.
Сын ее…оф, в суть которого замешалась трагическая ошибка матери, получился энергичным, страстным, хвастливым, самовлюблённым, тщеславным и недалёким созданием, оставаясь притом по природе и происхождению своему творцом. Ущербным – но творцом. Мир, который он сделал, сделан им по высоким материнским образцам, по правилам Творения, но сделан ущербно, с порчей.
Наш ….оф вступает с союз с женским существом не из самых высоких иерархий, а из сфер, которые в нашем мире связаны с природой и чувствуя которые человек создавал образы сладострастных и жестоких богинь гипертрофированно‑женственного облика. От такой и был рождён первый сын, Люцифер, впоследствии, когда имя его было под запретом, а происхождение замалчивалось и фальсифицировалось, названный „диаволом« и „сатаной».
Люцифер принимал живейшее участие в обустройстве мира, выказывая злую фантазию, жестокую игривость и явное желание подшутить над отцом – в общем, добродушным существом. „Бог явно создавал мир не один, а в союзе с кем‑то ещё», – усмехнулся как‑то добрый немец Томас Манн, но тут не надо быть и добрым немцем Томасом Манном, чтобы приметить очевидное – игривое, пародийное, жуткое, маскарадное, хищное, поражающее блеском и размахом злое творчество, отпечатавшееся на лике Земли.
Впрочем, до поры до времени раздражение отца злыми шутками сына все‑таки удерживалось в рамках обыкновенных семейных свар, ещё во времена Иова Люцифер захаживал к ….офу и вел с ним диспуты, остроумно пошучивая, как это произошло, собственно, в истории с Иовом, этим главным героическим терпилой библейских времён. Положение дел резко ухудшилось, когда ….оф повстречал на своих неведомых путях Марию – божественное дитя высших сфер, не имеющую порчи в себе и, возможно, превосходящую знатностью происхождения даже саму мать Софию. Совершился второй метафизический мезальянс, но на этот раз с куда лучшим результатом.
Заманив Марию идеей подвига (на что ещё покупаются чистые девушки?) оф воплотил её на земле, и таким образом родился второй сын, любимчик Иисус. Так получилось, что по своему составу, по сути, Иисус выше и совершеннее своего отца. Но он не создавал этого мира. Он хотел было его исправить и улучшить, следуя материнскому излиянию милосердия и любви, закону других Царств.
Здесь‑то всё и взорвалось. Земная судьба любимого Иисуса (а ….оф любит Иисуса и ставит его выше себя) вызвала в отце гнев и отвращение к сотворенным людям. Но это бы ещё ничего. Плев ….офа, личности страстной и переменчивой, не бывает очень уж продолжительным. Самые бедственные последствия для людей после рождения Иисуса произошли от великой и неугасимой ненависти, какою воспылал к младшему братцу от другой жены старший братец Люцифер. Иисус украл, по его мнению, его наследство – мир и расположение отца. Так и началась война, длящаяся до сих пор.
Люцифер не враг рода человеческого, в создании коего принимал активнейшее участие, Люцифер враг христианства, враг всех, кто служит младшему братцу, любимчику, укравшему его наследство. Ему невыносим даже сам вид креста, само имя Иисуса. Натворил он столько, что вход в Царство ему закрыт и имя его под запретом. Войска его огромны, маршалы умны и неутомимы, солдаты дисциплинированны, операции разработаны виртуозно. Ненависть не гаснет, а только видоизменяется, становясь холодней и беспощадней. Война идет окопная, лютая, за каждую высоту, каждый укрепленный пункт, и люди важны как пространство этой войны.
Иисус же вообще воевать не любит. Во всех случаях, когда на земле воевали именем Иисуса, действовал на самом деле от его имени – сам отец. Вояка из … .офа посредственный – он склонен обольщаться, он недальновиден, чересчур самоуверен и неважно разбирается в собственном персонале. Мы прекрасно знаем этот тип начальника по бесконечным земным отражениям. Потому‑то силы ….офа, значительно превосходящие силы его выродка‑первенца, так часто терпят поражение.
Итак, вот вам картина дел в Царствах. Одинокая, вечно печальная и вечно прекрасная София, мать ….офа и, стало быть, бабушка двух враждующих внуков – Иисуса и Люцифера. Ей на земле нет места, нет назначения. Она иногда словно просвечивает, просачивается сквозь дерюгу мира и принимает беглые, летучие образы Премудрости в женском лике, образы, которые люди подхватывают и берегут как драгоценность, не умея их истолковать. Ошибку Софии, ошибку связи с недостойным, породившую испорченного творца, в долгих страданиях и трудах, наверное, можно исправить, но этот процесс исчисляется какими‑нибудь такими величинами, что нам смешно и говорить о них.
Замотанный бескрайними хлопотами, вечно раздражённый, вечно воюющий ….оф. Гневливый, переоценивающий свои силы, постоянно под ядовитым обстрелом критики (первенец не дремлет! Ни одной оплошности папы он не упустит!), он находит утешение только во второй семье – с Марией и Иисусом. Там к нему не придираются, там его – о чудо! – любят без придирок, там он может спокойно потолковать о делах Царства. Царство, кстати, пополняется земными душами, которые здесь обретают оболочку из другой материи, попрочнее, и развивается в собственной истории. Люциферу туда вход закрыт, поэтому жизнь там иная. Во многом сходственная с нашей по чистым формам – там очевидно есть города, школы, виды искусства, типы занятий и прочее. Я видела эту жизнь, как и многие, в снах… впрочем, я не об этом.
У нас осталась ещё одна фигурантка – первая жена отца. Всеми брошенная, страстная, нетерпеливая, знойная, бешеная женщина‑стихия, мать Люцифера. Ненавидящая кроткую Марию, к которой ушел муж, презирающая Иисуса, гневающаяся на мерзавца‑сына. Её эманциями созданы многие стихии природы, и потому они находятся в бешенстве, неиссякаемой ярости, следуя материнским настроениям. Её отчаяние неутолимо, её злость негасима. Она ведёт на земле свою игру, в которой нет ничего от разума, она плодит и поддерживает отражения самой себя во плоти, своих женщин, огневых, страстных, органически не любящих религию, необузданных, недобрых.
Так вообразите теперь, каково наше, человечье положение в этом раскладе!
Мало того, что мир испорчен в глубинах глубин фантазёром‑самодуром, сотворившим его, и лишь чуть‑чуть, по капельке, воспринимает благостные излияния Марии–Иисуса, отчего тьма мира становится ещё непрогляднее и невыносимее. Мало того, что войско Люцифера рыщет повсюду, ища ненавистный крест, ненавистное имя, чтоб его опозорить и уничтожить. Ещё и бешеная мать нет‑нет, да обрушит на человеков свой бессмысленный гнев, свою неизжитую обиду на судьбу!
Кому мы нужны, спрашивается? Кого могут интересовать наши беды, наши страдания, наши корчи, наши мольбы? Кому придёт в голову направлять нашу судьбу, печалиться о нашем неправильном пути? И для чего, кстати, весь этот расклад нам открывать и растолковывать? Чтоб мы все поголовно затосковали и рехнулись?
Семья Царств интересуется прежде всего своими делами, и это так понятно. Судя по всему, там происходят различные примечательные события – Иисус занялся сотворением своего личного мира и, видимо, женился; Мария всё ищет пути примирения мужа с первым сыном; София принимает и утешает, пытаясь вразумить её, бывшую жену ….офа. Там всё нормально! Нормальные семейные разборки! Неужели вы думаете, что мы тут на земле их из своей головы придумали? Мы только отражаем, копируем, пародируем Семью Царств…
Я никого там не люблю, никого, кроме, может быть, её одной… Сам … .оф мне понятен отлично, я таких самодуров, талантливых, блестящих, но невыносимо ограниченных, самодовольных и хвастливых, видела сотнями. Начальничек‑с! Или какой‑нибудь господин режиссёр, не ведающий и тени сомнения в своей богоизбранности. И абсолютно верно не ведающий: он и есть точная копия отца. Никуда мне не деться от нежного презрения к нему.. Бешеная мать мне противна – не люблю бессмысленной злобы, хотя её земные дочери могут быть очень привлекательны и сильны по природе. Люцифер – чужой и омерзительный, перешедший все границы возможного в ненависти и ревности, упёртый, упоённый собой. Иисус и Мария – далеко, очень далеко от меня. Я их не чувствую, разве иногда как облачко какое скользнет по душе. Да, отражающие и копирующие их – наверное, лучшие люди на земле. Так их и называют – „не от мира сего». Им и указано их место–терпи и страдай за всё и за всех, здесь не ваше царство…
Но ты, как в насмешку названная Премудростью Божьей, ты, чьей любовной ошибкой создалась вселенная, одинокая, гордая, заблудшая София – тебя я люблю! Дивная красная птица с бесстрастными глазами судьи, тишком слетевшая на византийские иконы! Сознала ли ты свою вину, казнишься ли ею или оправдываешь себя? Нет, самооправдание – удел низших существ. Оправдывает себя твой самонадеянный сын, оправдывает себя окоченевший в злобе старший внук. А ты царишь над всем, с грустью обозревая созданное тобой Царство, источая разум своей покинутой некогда, высшей сферы – на горькую испорченную землю. И доходят до нас, настигают нас твои лучи! И мы, обезьяны, пародии, отражения, слепые копии, мы – преображаемся, в нас зажигается разум, мы понимаем устройство вещей и связь явлений, мы отыскиваем законы, мы улучшаем жизнь, мы чувствуем Слово, и творящий разум, навеянный тобой, творит воистину чудеса!
София, радость моя, только и было в моей жизни счастья, что от тебя. Только созданное твоей Премудростью давало пишу, давало жизнь, и свет, и утешение. Ты выше всех и чище всех. Нет в тебе ни гнева, ни кротости, ни страсти, ни всепрощения, ни самодовольства, ни самоуничижения. Чистая стихия разума, понимания, творчества нисходит от тебя, поселяясь в душах – все равно, мужских или женских. И мы начинаем учиться, думать, постигать, соображать, изобретать, писать– чисто, бесстрастно, бескорыстно, в тихом счастье причастности к тебе.
Ты осеняешь государей, и они устраивают жизнь народов к добру и по уму. Ты касаешься лба учёного, и его озаряет открытие. Ты сидишь рядом с писателем, и он пишет небывалое, потрясающее людей. Да, это бывает редко – трудно тебе просквозить на землю, заморочены наши испорченные глаза и головы. Но лишь на тебя моя надежда, святая София, не покидай нас, не оставляй попечения, не бросай на откуп своему придурочному сынку втайне от него, в неурочный час снисходи к одиноким, к несчастным, к взыскующим тебя, София… Кто как не ты помогла мне, горбатой твари, не знающей любви, пережить ужас своего рождения, ужас бессмысленного, ошибочного отпечатка во плоти огрызка чьей‑то недоброй мысли, по могла, дала друзей, открыла мир знаний, ты, богиня умных уродов, покровительница всех скорчившихся над книгами головастиков, ты, несчастная навечно, заблудшая, настоящая моя мать…»
(здесь текст в нескольких местах расплылся – как будто слезы капнули) 

23х

Пётр:
Россия, где же ты!
Обернибесов:
Тут, в кулаке.
Красиво? Схватил и всё тут.
Я пришёл сюда на трубочках.
Я Бог.
Даниил Хармс. Комедия города Петербурга

Красная тетрадь. Записки Розы
(продолжение)

«Тяжело писать. Тяжело. Не пойму, в чём дело. „Созвездья погаси и больше не смотри вверх. Упакуй луну и солнце разбери, слей в чашку океан, лес чисто подмети. Отныне ничего в них больше не найти…»
Все мои мысли давно улеглись, отстоялись, кристаллизовались в твёрдые формы, но излагать их безумно, бесконечно трудно. Вот будто держит кто за руку. Чёрт бы побрал меня с моей чугунной серьёзностью! Как я хотела всегда преодолеть её, победить дух тяжести, ведь чему‑то главному в безобразной шутке‑жизни соответствует только фокусник, артист, проходимец, авантюрист, обманщик. Меня влекло в игру, в фокусы. Я это понимала – это защита, чудесная мимикрия, которой столь славится моё племя. Но, казалось бы, я давно преодолела всё родовое и кровное – это обязательный путь артиста и проходимца. Гибкость. Лёгкость. Усмешка. Непринуждённый, грациозный переход за установленные границы – и обратно. Подделывание форм (всегда умела подделать любой почерк!). Но за покровом таилось неизменное, моя тяжкая, отвратительно, непоправимо серьёзная суть. Как за игривыми гримасами того же Ницше ворочалась корявая немецкая тоска по всемирной любви. (Тоже лузеры безнадёжные – не смогли взять мир по любви, так попробовали изнасиловать.) И во мне, знаю, как бы я ни кривлялась, живёт идиотическая страсть к призыву Мессии. Но я не хочу счастья только „для своих» – у меня нет „своих». Мне все свои и все чужие. Я могу спокойно, хладнокровно им объяснить, что нужно сделать. Что можно сделать. Что захватит человека целиком, захватит и ум его, и душу, всю его утробу».
«Происшествия в сферах отдалённых воздействуют на наш мир, но обратное, воздействие – мира на сферы – с давлением сфер на мир несоразмерно. Мы – терпилы, игрушки, мы ни на что всерьёз повлиять не можем. Докажет или не докажет Люцифер свою правоту Отцу – это его история. Помирятся они или кет – это их дело. Смягчится ли от Великого Примирения воинственный облик мира, мы не знаем, и сколько до этого суждено нам корчиться – тоже.
Так скажите на милость, какое нам дело до всего этого? Хоть бы разборки в Божественной семье и определяли всё сложение нашей жизни, что мы тут, в нашей малости, можем сделать?
Того Бога, в которого мы столь долго были влюблены и который нам так нужен, Всеблагого и Всведущего, Премудрого и Человеколюбивого, у нас нет и никогда не будет. 
И это надо по‑настоящему понять и почувствовать, это надо пережить, не утешаясь эрзацами вроде карикатурных земных деспотов, которых тоски ради масса наделяет свойствами Божества. Оставить упования. Оставить дохлые надежды. И вместо всей этой муры перейти к реальному делу.
К настоящему человеческому делу. Мы ведь, собственно говоря, и шли к нему все века. Мы о нем и мечтали – только не могли, не смели назвать вещи подлинными именами, а мы должны наконец это сделать.
Бога, нужного нам, у нас нет. Поэтому мы должны сделать Бога. 
Это  – самое главное, самое настоящее дело человечества. Мы должны сделать Бога. Человеческого Бога. Созданного из нас. Не того, кто развлекается устройством водопадов и росписью морских рыбок,  – а Бога людей, Бога‑для‑людей. 
Как мы можем это осуществить? Можем, если посмотрим трезво и спокойно на состояние мира. Мы увидим, что в массе своей люди накопили достаточно предпосылок для создания своего Бога. Во‑первых, огромное количество людей любит своих близких и даже способно кое‑что сделать для дальних, ради приятного чувства своей полезности и правильности. Конечно, мир у нас пёстренький и полосатенький, и трудно требовать от китайца, чтоб он страстно желал добра арабу. Но и не надо сразу начинать с невозможного и строить всемирного Бога. Начнём хотя бы с России. Если кто желает присоединиться или начать своё сгроительство – пожалуйста. ФМ неспроста говорил про народ‑богоносец, и над ним потом долго смеялись, дескать, ничего себе богоносец. Но он‑то смотрел в даль веков и видел, что когда‑нибудь, перемучившись, русские извлекут из себя Бога, настоящего Бога, Бога‑для‑людей. И сделают его. И вот сейчас, пройдя столько испытаний и потеряв все иллюзии, народ остался наедине с одним‑единственным чувством: любви к близким. Больше ничего нет! Один человек – и другой человек. И один человек может помочь другому человеку. Это основа, почва, среда, чреватый процессами бульон.
Во‑вторых, мы имеем на руках доселе небывалые возможности накопления и распространения информации. И это позволяет нам вывести человеческую взаимопомощь из‑под гнёта случая, недобросовестных передатчиков, сбоев связи, избавить от стеснения, страха. Больше не придётся ходить по кабинетам, молить, давать расчётные счёта, уповать на газеты, на счастливую случайность. Представьте себе обширный, удобный информационный центр, куда стекается информация: от тех, кому нужна помощь, и от тех, кто готов помочь. Опытные служащие обрабатывают информацию и соединяют помощь с просящими её. О, разумеется, это не решит всех проблем, но сколько проблем это могло бы решить! Один человек приходит и оставляет перечень своих возможностей: так и так, могу сдать кровь такой‑то группы, могу дать немного (или много) денег, могу посидеть с вашим ребенком или старичком бесплатно, могу провести такие‑то консультации, могу разделить чьё‑то одиночество, да мало ли что может даже самый обычный человек! Все мы что‑то умеем, что‑то можем и совсем непрочь иногда этим поделиться. А другой человек приходит и делает запрос, и вот связь установлена, и при всех рисках недобросовестности или ошибки, она будет работать. Во всяком случае, гораздо эффективнее странных нервозных молений в никуда никому. И сколько мы сбережём вкусно пахнущего, розово‑желтого воска для церковных свечечек!
Большинство наших желаний, нужд, претензий миру мы можем удовлетворить лично, друг из друга. Оставьте Бога, ради Бога, в покое! Он наверняка занят разведением жизни на новой планете, где с упоением изобретает новые формы цветочков и рыбочек. Какое Ему дело до мужичка, свалившегося с приступом панкреатита, у которого кровь четвёртой группы и срочно нужно переливание, а больница глохлая, дальняя, ничего нет? Вот если бы у нас существовал центр человеческой взаимопомощи, то можно было бы мигом отыскать нужного человека, зарегистрировавшегося в этом центре, привезти, спасти мужичка безо всяких всевышних тревог и потуг».
«Сделать Бога! Какая настоящая, сокрушительная мысль! Для чего мы тратим столько средств на космос, где видим всё те же самые бесконечные проказы нашего талантливого Творца? Те же самые, бездушные, бессмысленные, захватывающие дух, грандиозные и чуждые нам проказы? Есть смысл тратить деньги только на нашего человеческого Бога, на центры человеческой помощи, на их устроение, развитие, совершенство. Конечно, поначалу будет и трудно, и ошибочно, и с нелепостями, но постепенно дело сложится, дело пойдет. Будет, отыщется заветное дупло, куда опускают просьбицы, – это уже много. Люди приучатся грамотно думать: а что я в силах реально сделать для другого человека? А что мне самому по‑настоящему надо, чего я сам не могу? Вы скажете: а придут дурные люди, придут психи, что с ними? Так и объявить, что запросы на уничтожение или унижение других людей не принимаются, также и фантастические пожелания, чтоб сейчас же гроза или чтоб жить сто двадцать лет. И к тому же и психам, и дурным людям помочь тоже можно.
Но эти „центры» не должны быть бездушными и анонимными. Это я так их назвала условно, для обозначения механизма. Никто не поверит в просто учреждение, „пункт», „центр», где сидят всё те же соцработники, что и в постылом государстве. Даже туда, к знакомому постылому государству охотней пойдут – пусть там всё покрыто коростой бездушия, облупилось и замерло, всё‑таки привычно‑родное, треклятое и понятное. А тут неизвестно что, какие‑то технологии на авось. Ещё одна кормушка для кого‑то. Нет, механизм должен быть спрятан, утаён, закутан в покровы.
А что на покрове?
Лицо.
Надо создать Образ, Прекрасный Образ, Личность, Лицо. Того, кому поверят и к кому пойдут.
Невозможно? Я с вас смеюсь! Как это может быть невозможно, когда это происходило и происходит сотни тысяч раз в прошлом и в настоящем? Где происходит? На наших глазах. На сценах и на экранах. Создание прекрасных образов, как бы витающих над действительностью, – это целая профессия. Странная, загадочная профессия – о, недаром её так боялась церковь, запрещая даже хоронить „их» вместе с добрыми христианами. Прочь, привидения, ступайте за кладбищенскую ограду. Вы покушаетесь на территорию упования, мечты, восторга. Отнимаете любовь у Главного Привидения, и успешно – ибо Главное Привидение решительно никому не показывается и фигурирует в виде запутанных и противоречивых рассказов о событиях тысячелетней давности, а вас можно каждый вечер увидеть и услышать. Актеры. Вот народ, вот племя, которое может в конце концов исполнить своё предназначение, которое репетировалось веками, и дать нам Лицо.
Поклонение актёрам носит все признаки религиозного экстаза. И усиливается это поклонение явно по мере ослабевания религиозного экстаза, которому уже не сыскать живительных источников возбуждения. Человек хочет мечтать и надеяться сейчас, в своих человечьих пределах, которые вообще никак не приткнуть к великой Божьей вечности. Он и так всю жизнь терпит, а ему говорят: ещё терпи! Мало терпел! Он бы хотел чуток награды, хоть бы в виде небольшого „залога от небес» – когда Царство Небесное не то что настанет, а хоть едва просочится на землю? Но в ответ ему вековое „цыц!»; „не твоего ума дело»; „когда сочтёт нужным, тогда настанет». Как тут не увлечься близкими, ближними чарами, не затуманить глаза иллюзиями видения прекрасных (как кажется) людей, говорящих прекрасные (как кажется) слова?
В юности я была увлечена одним актёром. Человек он был недалёкий и незрелый, играл не от головы, по наитию. Но три часа, пока шел „Гамлет», я видела перед собой прекрасное, благородное существо, говорящее дивными стихами, и это существо было реальным – оно живёт и сейчас в моих воспоминаниях, а я вовсе не восторженная девочка и уж никак не идиотка. Обольщение актёрскими образами давно перестало быть развлечением образованной среды, балующейся театром, – оно универсально, всемирно, всепроникаюше. Потому что люди желают видеть свой соблазн в лицо, желают зримых, осязаемых кумиров, потому что они сами, не сознаваясь в том, делают себе божков. Так вот из этой‑то потребности и из этой возможности и надо теперь сделать – только не божков, а Бога.
Найти того, кто сыграет Бога. Вот что. Это непросто. Потому что и драматургов, и режиссёров нашего спектакля найти будет куда легче–им придётся отдать Лицу весь свой ум и все свои слова. Но именно тому. Кто Отдаст Своё Лицо, придётся вознестись над жизнью и управлять ею по праву, данному всенародной любовью и верой. Это должен быть гениальный актёр, и вместе с тем это должен быть как бы истукан, выполняющий рисунок роли и действующий по строгим предписаниям.
Такой личности пока нет. Она репетируется. Она где‑то как‑то вынашивается, потому что она обязана явиться. И её надо угадать, выявить, схватить где‑то в молодые годы, пока она не истаскалась и не опошлилась. Из этого следует, что драматург и режиссёр будущего Дела должны сойтись раньше. Нужен первотолчок, встреча, вспышка понимания. Потом можно отправляться на поиски Его».
«Тщательно готовить. Он сначала должен прославиться в игре. Обязательно положительные образы – защитник порядка, помощник людей. Красивый, мужественный. И одинокий почему‑то. Немногословный. Друг ребят, животных. Какие‑нибудь телесериалы для начала. Фильмы для детей. Может понемногу петь. Никакого разврата, фривольности, пошлости – старинные добродетели. Верность, романтика, идеалы. Начинает путешествовать, в странствиях помогает ближним ненавязчиво. Тут можно опять грамотно пустить фильмы, лучше всего по Грину – „Алые паруса», „Блистающий мир». Хорошо бы придумать ему внезапное большое наследство, из которого он и решает начать помощь людям. Появляется первый „центр взаимопомощи», скромный, простой, уютный. Небольшой портрет основателя, совсем небольшой… Так начнётся Лицо. Так начнётся Бог‑для‑людей.
Ясно, что внешность его в этой истории имеет первостатейное значение. Чуть сдвинуты брови, на миллиметр, или какая‑нибудь складочка сомнительная вылезет – и всё пропало. Внешность должна быть идеальной, идеально привлекательной, безошибочной. Эльфическая, дразнящая красота не годится. От неё может быть только какой‑то след, красочка, какое‑то иногда мерцание, чуть приподнятые утлы губ в улыбочке, блеск в глазах – не больше. Мужественность – да, но не путающая и не карикатурная, без агрессии, без давления. Не блондин – эти блондины вечно спиваются. Не отпетый брюнет. Не лысый. Скорее всего, тёмный шатен. Глаза лучше всего иметь серо‑голубые. Брови лучше прямые, но не нависающие. И обаяние, это центральный пункт – обаяние должно быть сокрушительным, всепокоряющим, бесперебойным. На первых порах это главное, потом‑то они уже перестанут видеть реальность, они начнут вчитывать в него собственное „воспаление мечты». От них пойдет поток страсти, пойдет деформация. Это XX век был веком тиранов‑уродов, теперь‑то людей приучили к красоте как к наркотику, посадили на иглу красоты, а потому Он обязан быть красив, убойно, потрясающе красив – и власть будет Его».
«Ха‑ха, буржуям‑то придётся подвинуться за кулисы со своими глупостями. Чем вздумали пленить – материей! Недолго вашей музыке играть. Какую вам отвесят затрещину ваши стада! Вы, конечно, сначала решите, что Он – это ваша сказка, начнёте рулить, дёргать за ниточки. Ладно, порезвитесь. Но теперь уже – за сценой. Нечего соблазнять юношество убогими сказками о наследстве из нефтяных скважин. Больше‑то вы ничего придумать не в состоянии. Тоже нашли чем чаровать. Пошли с глаз долой, пошляки. Нам нужен герой, нам нужен идеал, нам нужна грёза – чистая, хрустальная грёза о том, кто придёт помогать людям, кто будет раздавать, а не хапать, врачевать, а не истреблять.
До того как герой начнёт действовать, для него должно быть создано полное программное обеспечение. Из всех грёз человечества надо выжать драгоценный сок, квинтэссенцию желания, выделить и синтезировать то идеальное вещество, которое вызывает вожделение, совокупность чарующих свойств. Мужественность и храбрость, ум и великодушие, чистота и доброжелательность, шутливость и верность в любви – всё, что мы любим, что нас пленяет, надо проанализировать, разложить на части, потом слить воедино и запрограммировать идеального героя. Героя, не совершающего ошибок. За его прекрасным обликом будут стоять мощный объединительный ум и великая воля. Но прикрытая блистательным щитом, на котором мы напишем совершенное, всепокоряющее Лицо. Это должна быть личность, одна личность. Если покровы распадутся и все увидят какие‑то механизмы, проводочки и прочие технологические хитрости, – дело пропало».
«Почему я пишу так поздно? Почему только сейчас? Отодвигала, боялась, путалась в мыслях. И вдруг отчётливо поняла, что теперь или никогда. И потом: возможно, я, говоря языком высоких технологий, „приближаюсь к порогу отключения». Возможно, я не успею даже краешком поучаствовать в будущем великом Деле, но хотя бы у меня будет надежда, что я сдвинула камешек с горы. Что меня услышат те, кто меня поймёт. Кто разожжёт потом костёр. Вспомнят ли они меня? Скажут ли: это придумала горбатая Роза? Вернее всего, что нет, украдут мысль, а меня забудут. И это меня не страшит. Пускай. Отчего‑то я верю, что всё будет по‑моему. Я наберу на компьютере самые важные фрагменты этой тетради и разошлю людям, которым удалось заинтересовать меня складом мышления. Своим, можно сказать, апостолам, ха‑ха. Возможно, это будет началом Дела».

24ц

Тьмы низких истин…
Нет низких истин и высоких обманов, есть только низкие обманы и высокие истины.
Еще одно. Истины не ходят тьмами (тьма‑тьмущая, Тьму‑Таракань и т. д.). Только – обманы.
Марина Цветаева. Пушкин и Пугачёв

«Я урод, аморальный урод – а кто, как не аморальный урод, может по‑настоящему ценить красоту и нравственность? Разве булочник в силах желать испечённые им булки? Разве пресыщенная играми принцесса будет грезить об алых парусах? Разве живущим у моря рыбакам придёт в голову дурная идея купаться в нём? Нет – булок желает бездомный, паруса ждет нищая, в море бросается житель равнины. Так и я страдаю по недоступному. Я хочу, чтоб в мире царила нравственность, вымученная нами в конвульсиях веков, подлинная нравственность чистых, гордых, свободных, справляющихся с жизнью людей. Более не влюблённых в фантом доброго и справедливого Всевышнего. Если для этого надо пойти на игру, инсценировку, фокус – почему нет? Разве не так создаётся образ на сцене: пишется роль, находится режиссёр, исполняет актёр. Но никто не возмущён обманом, все понимают условность и принимают её. Вот и в случае создания Бога‑для‑людей мы поступим так же – соединим чей‑то ум с чьей‑то волей и с чьей‑то материальной оболочкой. А наполнять рисунок будут сами люди, своими поступками, своими порывами и желаниями помочь. Синтезируем нужный образ. Это будет триумфальный, наивысший синтез всего – искусства, науки, высоких технологий, благотворительности и общественного строительства, венец наших усилий на земле. Кто знает, может, именно такова и воля Провидения? Может быть, к этому всё шло. Может быть, это и есть смысл жизни людей – сделать Бога…»
– Роза Борисовна, как вы себя чувствуете?
– А, это вы, госпожа Никто. Вы прочли тетрадь?
– Я не успела, извините. Как вы себя чувствуете?
– Если бы прочли мою тетрадь, этих вопросов бы не было. Причём никогда.
– Ей‑богу, Роза Борисовна, с вами надо говорить, гороху наевшись, – засмеялась Анна. – Вы можете просто по‑человечески мне сказать, как ваше здоровье?
– Отвратительно. Сегодня зашла в музыкальный магазинчик свистнуть пару дисков – и голова закружилась, уронила. Кстати, можете сказать своему брату, кто водил его за нос, но под обещание молчать, и дайте ему мой электронный адрес, я сейчас продиктую. Пусть напишет мне. Я дам ему пару советов. А то мало ли что. Не хотелось бы уносить хорошие фокусы в могилку.
– Скажу. Он обрадуется. А что это вы – про могилку..
– Всё может быть.
– Вы там… ничего не задумали недоброго?
– Вы насчёт самоубийства? Исключено. Хотела бы – давно бы это сделала, а что вдруг сейчас? Наоборот, только жить начинаю. Стало интересно. Ладно, прочтёте – позвоните.
– Роза Борисовна, как дела? Всё в порядке?
– Вы прочли мою тетрадь?
– Несколько страниц. Извините, было дел невпроворот. Как здоровье?
– Я ведь с ума сойду от этой женщины. Решила проверить на обыкновенном человеке свои мысли – и вот ответ: мои мысли обыкновенному человеку не нужны.
– Да, это очень может быть, что и так. Но я обещаю вам, что всё‑всё прочту. И что это вы меня обижаете – не такой уж я обыкновенный человек.
– А какой вы человек?
– Хм. Да. Не знаю, что сказать. Роза Борисовна, вышла моя статья про Лилию Ильиничну, «Сломанная лилия» называется. Хотите, я вам привезу?
– Где вышла? Скажите, я найду в Инете.
– Ой, не получится, у этой газеты нет электронной версии.
– Бог знает, где вы печатаетесь. Бедная Лиля. Даже статья о ней выходит в какой‑то заднице…
– Я слышу, вы кашляете. За вами кто‑нибудь ухаживает?
– За мной ухаживает лично Пушкин а точка эс точка.
– Я всё‑таки приеду, Роза Борисовна. Не нравится мне ваше настроение…
– Хотите – приезжайте.
Роза была не одна. В гостиной сидел тощий, бледный подросток с длинными волосами, смышлёными карими глазами и на редкость изящными кистями рук. На столе же красовалась вазочка с единственной красной гвоздикой – видимо, его подношением. Роза, в нарядном чёрном платье, расшитом по вороту стеклярусом, поила подростка чаем. Пахло приторными Розиными духами и лекарствами.
– Ученик мой. Женя Ландо. А это Анна, тоже учительница. Следопыт! Хотите чаю?
– Да, с удовольствием. Я рада, что ваши ученики вас не забывают.
– Ой, что вы, – сказал Женя, – мы так уважаем… Даже записывать ничего не можем, так интересно. Роза Борисовна к нам так относится…
– Как так я к вам отношусь?
– Без всякого там сверху вниз. Что мы типа ученики, козявки, а она типа учительница, ну, начальник над нами. Выдает крутой текст, и как хочешь думай. Не унижает никого никогда, двоек не ставит. Просто… ну, жесть.
– Вы что‑нибудь поняли? – фыркнула Роза в сторону Анны.
– В целом, поняла. Вот, Роза Борисовна, статья моя, про Лилию Ильиничну..
– Роза Борисовна, я тогда пойду, хорошо? Мне ещё «Кориолана» дочитать надо. Как вы советовали.
– Иди, Женечка. Спасибо тебе за внимание, – мягко сказала Роза. – Одолеешь «Кориолана», берись за «Антония и Клеопатру». Потом поговорим о свойствах трагического героя у Шекспира.
– Да, помню… Что герой обязательно должен что‑нибудь нарушить…
– Равновесие мира, Женечка. Трагический герой нарушает равновесие мира, – проговорила Роза, провожая пытливого ученика.
Вернувшись, она развернула газету и быстро, с недовольным выражением лица, прочитала статью Анны.
– Так. Что ж, спасибо, вы старались. Претензий никаких. Не могли же вы, в самом деле, написать правду – что Лилия Серебринская была идиоткой.
– У меня не сложилось такого впечатления. Наоборот, мне показалось, что это была умная и порядочная женщина.
– Совершенно верно, она была умная и порядочная. Вообще состояла из добродетелей – уж извините, мне ли это не знать. И при всём том она была в определённом смысле идиоткой. И вся её общественная деятельность – идиотизм. Бороться с господствующим положением вещей в обществе – это и есть идиотизм. Что было бы, если бы немцы стали воодушевлённо бороться с нацизмом? Мы наблюдали бы их корчи десятилетиями.
А так – они раскрутились за двенадцать лет по полной программе. Тридцать третий – Гитлер приходит к власти, сорок пятый – Берлин взят. Вот в таком темпе надо играть исторические пьесы! Аллегро! Аллегро виваче! Но этот скоростной путь не для русских. Русские вечно со всем борются и вечно все ментальные вирусы застревают в их бесформенной исторической массе на столетия. С чем Лиличка боролась? С тем, что буржуазия зачищает под себя центр Петербурга? Вы всерьёз думаете, что это можно остановить, изменить, поправить? Это можно только неуклюже притормозить. И то, что могло бы раскрутиться за пять‑десять лет, будет тошнотворно длиться и длиться.
– А вам… не жалко город?
– Я не карась‑идеалист, спрашивающий у щуки, знает ли она, что такое добродетель. Алчные твари сегодня – главные действующие лица истории. Двигатель всего, мотор. Как же можно оставлять машину без мотора? Как. на чём она поедет? На Лиличкиных статьях? На остатках советских добродетелей ученых тёток? На заклинаниях спившихся моралистов? Машина едет на «Я хочу! Подать это немедленно! Не дадите – убью!», вот на чём. Каким идиотом надо быть, чтобы с этим бороться?
– Понятно, значит, вы считаете, как тот председатель колхоза в анекдоте: «В позапрошлом году мы посеяли двадцать гектаров проса, тля все сожрала. В прошлом году посеяли пятьдесят гектаров проса, тля все сожрала. Так давайте в этом году посеем сто гектаров проса – пусть тля обожрётся!»
Роза захохотала.
– Не знала, славный анекдот! Конечно, пусть тля обожрётся. Так она и обжирается. И начинаются какие‑то метаморфозы, а когда у тварей начинаются метаморфозы, умные люди могут кое‑что на этом выгадать. Или хотя бы отдохнуть от агрессии тварей. Я сердита на Лиличку. Мне её безумно жаль, и я злюсь на неё, И не знаю, как ответить на её вызов…
– Марина Фанардина сказала – Лилька, гадина, хочет меня с собой утащить.
– Так она Маринку и утащила. В любом случае, спасибо за статью. Глядя на вещи не слишком пристально, вы почтили память моего друга., и я вам благодарна.
– Я всё хочу спросить вас и стесняюсь: а что это у вас за духи? Они такие… немножко кошмарные. Сильно запоминаются.
– Ха, не поверите – это советские духи «Пиковая дама». В девяностом году, в результате одной удачной комбинации, я заполучила три короба этих духов. А вот последний флакончик остался. Больше нету. Нету моей «Пиковой дамы», не знаю, что делать. Хоть машину времени изобретай! Ими всегда моя мама душилась… Лилька их терпеть не могла, а Марина смеялась, говорила, что они мне очень под характер идут.
Роза помолчала и вдруг посмотрела на Анну блестящими, полными слёз глазами.
– Вы не знаете, Аня, какие это были великолепные, яркие, чудесные люди! И какие сложные. Я ни минутки с ними не скучала… Таких уже не будет никогда, никогда, никогда!
– Да, пожалуй, люди упрощаются, – сказала Анна, чтобы что‑нибудь сказать. – Хотя ваш мальчик, который пошёл читать «Кориолана», может, тоже вырастет чудесным и сложным. У него такие тонкие руки, умные глазёнки…
– Шансов мало. Не дадут, – ответила Роза. – Женится на мещанской крысе, она его заставит бабки заколачивать. Разве у нас на свободе человека оставят? Вчера случайно увидела гевалт по телевизору. Девочка выращивает на досуге цветы и объясняет, что ей стыдно, неловко их продавать, хотя деньги, конечно, нужны. Вы бы видели, как орал на неё ведущий. «Что вам стыдно? Деньги вам зарабатывать стыдно? Да как вам не стыдно, что вам деньги зарабатывать стыдно? Вы от этого совка избавляйтесь! Все должны зарабатывать деньги!» Тридцать лет назад те же суки орали на обывателя, чтоб он не смел гоняться за рублём, а строил светлый путь. Теперь с той же пеной у рта он орёт, что светлый путь сегодня один – гоняться за рублём. Неужели этих сук тоже мама рожала? Из чего они сделаны? Почему не могут людишек оставить в покое? Ведь в каждую эпоху рождается определённое количество людей, которые не предназначены зарабатывать деньги. Им это не нужно совсем. Всего сто пятьдесят лет назад кто на Руси зарабатывал деньги? Крестьяне, что ли? Дворяне? А это наши предки. Ваши предки. Ну хорошо, наши предки. Нельзя же привычки и нравы одного только сословия навязывать всем поголовно. Тем более женщинам.
– Да, я согласна с вами. Конечно, диктатура одной мысли вредна. Я часто встречала людей, равнодушных к выгоде. Да что далеко ходить – у меня мама такая. Может, и я сама… Чего‑то нам при сборке не ввинтили.
– А давление усиливается каждый день. Считай! Беги! Вертись! Но когда эти суки полностью развратят женщин и не останется больше девочек, желающих выращивать цветы просто так, даром, – тогда люди будут рождаться с пёсьими мордами. Тогда такое начнётся, что даже этих орущих кретинов продерёт до печёнок от ужаса… А впрочем, мир идет своим чередом. Его не исправит и тот, кто так художественно талантлив, но, увы, не всеведущ и не всемогущ… Что ж, чай выпит, гостеприимство осуществилось, ступайте читать мои записки. Тогда и поговорим по‑настоящему.
Но не случилось нашим героиням поговорить по‑настоящему.
Разве есть на свете злодей более пакостный, чем пресловутый «несчастный случай» и он же «судьба»? С его внезапной изощрённой подлостью не сравнится никакой деспот, никакой маньяк. Деспот и маньяк (это, конечно, одно и то же: маньяк – это деспот, которому не повезло), они чем хороши? Они хороши уже тем, что существуют во плоти, а потому легко могут стать коробочкой для собирания массовых чувств. А если массовые чувства не собирать, они засорят атмосферу. Но несчастный случай пренебрегает воплощением, и тому, кто пожелал бы убить судьбу,  остаётся лишь стенать, для разнообразия посыпая голову пеплом. Вызов на бой недействителен; небеса знай себе посмеиваются. Роза Штейн была готова к худшему. Она вслушивалась в организм, пытаясь уловить признаки болезни, она вздрагивала от каждых вспыхивающих фар в темноте. Но того, что непоздним вечером в её парадном парень в чёрной кожаной куртке и чёрной шапке, надвинутой на обезьяний лобик, потянет к себе её сумку, а она станет люто, со сведёнными челюстями, прижимать эту сумку к себе, и от удара упадёт, расквасив голову о ступеньку, за каким‑то чёртом сооружённую у входной двери, а следующий жилец появится в малонаселённом подъезде только через полтора часа, – она предположить не могла. Надо было сразу сумку‑то отдавать. Но это было выше Розиных сил. Бойцовский характер и прирождённое отщепенство сказались в последнем жесте пожилой дамы, как в первом крике страшненького черноглазого дитяти, без проволочек и сразу укусившего материнскую грудь.
Так Анна стала нерадостной обладательницей красной тетради. Что делать с еретическим наследством? На всякий случай Анна показала тетрадь Фанардину, и он надолго замолк, ничем не выдавая знакомства с содержанием. Пришлось специально напрашиваться на разговор.
– Читал, читал, – нехотя буркнул он в телефонную трубку. – Извольте забрать обратно ваше безобразие. Мне оно не нужно. Глупый бог, занятый семейными разборками, искусственный мессия… Кому не дано веры, тот не должен соваться в Бога вовсе – вот мое мнение. Человек влюблён в Бога и потому не видит его действительного лица! Да хоть бы и так. Что же, какие успехи ждут того, кто будет воевать с влюблённостью? Вы пробовали когда‑нибудь объяснять влюблённому, что его избранница – дура?
– Представляете, однажды так и случилось.
– С успехом?
– Ну, какое там. Поссорилась с другом от большого ума.
– Правильно. Кто не верит – тому эти сказки не нужны. Кто верит – тем более.
– А кто не знает, верит он или нет? Кто ищет? Кто сомневается?
– А кто ищет, тот всегда найдёт. Слушайте, вы согласились бы жить в мире, который описала Роза, в мире без проблеска чуда, в глухом рациональном мире, где устроен какой‑то ряженый «Бог‑для‑людей», организующий какую‑то мифическую взаимопомощь? Без всякой тайны, без молитвы, без этого благоуханного воздуха тихой надежды, душевного упования?
– Все‑таки, согласитесь, Яков Михайлович, в этой тетрадке что‑то есть…
– Да, не спорю, там есть бред одинокого, больного и насквозь книжного человека. Я вам скажу про себя. Мне лично от Бога нужен только… хвостик. Чтоб, знаете, что‑то иногда как будто бы посверкивало. Мерещилось что‑нибудь, обещало. Лучик какой‑нибудь. Больше не надо – а это у меня всегда есть.
– Какой всё‑таки идиотизм её смерть. Сейчас бы встретились, поспорили…
– С Розой бы у вас споров не получилось. Много вы с ней при жизни спорили? А смерть – что смерть? Смерть вообще кретинка. Выходит сука с косой в урочный час и давай махать. Замечали – бывают месяцы, когда её точно специально выпускают…
– Третья уже…
– Ну и что, что третья? Чай, не девочки были. Под шестьдесят уже.
– Странно. Одна задругой…
– Что странно? Что вам всё странно? Ну, странно. Я сам знаю, что странно, – а что толку причитать?
– Вы, когда Серебринская умерла, волновались, что дело нечисто, а теперь, когда ясно, что дело нечисто, на меня ещё кричите.
– Извините, Анечка. Я к вам очень привязался, а кричу понятно почему. Происходящее превышает всякое моё разумение. Я отказываюсь его понимать.
– Вы правы. И я ничего не понимаю. Нет даже никакой версии. Значит, закроем эту дверь – за ней темно и пусто. Я тетрадочку у вас все‑таки заберу, покажу как‑нибудь умным людям…
И Анна опять осталась одна, в своей чистой маловещной квартирке, с мыслью к весне привить лимонное дерево и обязательно пересадить аралию, сожравшую уже полгоршка земли, с раздумьями, не принять ли вегетарианство, и развесёлой идейкой, запрыгавшей, как макака, на ветвях умишка, – выйти замуж за Юру Адольфовича и петь каждый вечер с ним хором. Разум нормальной женщины есть могила всех ересей земли.
Тебе не понравилось,  я знаю, что тебе не понравилось, но с чего ты взял, мой драгоценный, что я хочу тебе понравиться? Вырыв маленькую могилку и укладывая туда куклу Розу,  я втыкаю в мокрый песок ёлочные веточки и цветы ромашки, я хороню её, как больную птичку, с маленькой приятной жалостью. Все много думающие женщины, в сущности, больные птички. Их глазки подёрнуты белёсой плёнкой, и они перестали петь и слазить мир. Чудесные уродки,  прекрасные калеки постоянно умирают ещё при жизни  – ибо они так любят взглянуть на своё тело со сторо  ны, витая духом над испуганной предательством плотью. И нет меча в руках, и не заржёт боевой конь, и  не будет никакого исхода никогда, и  не положено битвы. Царица опечалена. Бал отменён. Горбатая шутиха, затаившись в светёлке, читает при свечах, и лицо её блаженно. Так было, но так не будет. Придут весёлые, грубые, злые  – не птички уже, саранча!  – и моё сердце уже не зальётся жалостью к ним. Я люблю то, что я люблю, а люблю я немногое… Да люблю ли? Могла ли  я думать, что когда‑нибудь равнодушно пройду мимо тебя, и ничто не отзовётся в душе, и радость и страх Божьей грозой не ударят в грудь? Могло, ли я знать, что когда‑нибудь останусь безучастна к звуку любимого имени? Могла ли представить., что вместо радуги окажусь в кукольном театре, где обречена, быть и драматургом, и режиссёром, и зрителем, и критиком, и главной героиней, напрасно изображая поддельное волнение внутри толпы мною же порождённых, самих для себя кривляющихся «Я»? 
Боже мой. Боже мой, Боже мой, за что ты оставил меня? 

Действие четвёртое:
АЛЁНА

– А опыт отдельной личности, – настойчиво продолжал Пуаро, – невелик. Каждый должен это понимать и проявлять скромность. Помню, во время войны на станциях нашей подземной железной дороги часто можно было встретить лозунг «Всё зависит от тебя». На мой взгляд, это была опасная и нежелательная доктрина. Потому что она неправильна. Разве всё зависит от какой‑то, скажем, миссис Бланк? Если ей внушить эту мысль, она будет думать о своей важной роли в мировых делах, а тем временем её ребенок опрокинет на себя чайник…
Агата Кристи. Каприз

25ч

Всем нам время от времени необходимо совершать побег от губительного ритма наших личных раздумий. Это важный момент внутренней жизни мыслящих существ. Это одна из тех черт, что отличают человека от трёхпалого ленивца, который, судя по всему (стопроцентной уверенности, впрочем, у нас быть не может), совершенно счастлив, когда висит вниз головой на ветке и не испытывает никакого желания почитать Дороти Сейерс.
Реймонд Чандлер. Простое искусство убывать

События осени и зимы Анна постаралась скатать в плотный клубочек и положить в дальний утолок сознания. В катавасии с мёртвыми тётками опасность явно стала преобладать над занимательностью: настала пора запереть и очистить жизнь, подумала Анна, ощущая между тем не без тоски незавершённость композиции. Три лица, резко очерченные, жили себе, пусть и в дальнем уголке сознания, – а потому где‑то на горизонте Несбывшегося обреталось далёкое и неизбежное четвёртое лицо… 
Тем временем дел прибавилось: всплыл мужчина Артур и предложил Анне вести исторический календарь на своей радиостанции. Смутно тревожась, не последует ли за предложением известная расплата, Анна вскоре поняла всю тщетность этих тревог: самооценка Артура находилась на такой высоте, что нерасположение дамы он воспринимал как свидетельство её явной психической патологии. Нормальные от такого, как Артур, отказаться не могли, а зачем ему ненормальные? Анна видела его несколько раз на радио и поняла по лёгкому напряжению в глазах, что обменной ценностью являлся не телесный контакт, а история с Лилией Серебринской, которую надо было забыть. Да ради бога. Это было и её желанием.
Фанардин кое‑как выздоровел, но, ко всеобщему изумлению, по весне оклемалась и собака. Правда, она сильно полиняла и стала меньше есть, но это было и к лучшему. Как заметил Яков Михайлович: «Собака пенсионера идет в ногу со временем». Было уже начало апреля, когда Фанардин, несколько смущаясь, сказал Анне, что получил письмо от Алёны. Настоящее, живое, на бумаге, с почты… Сто лет уже такого не видел…
– От кого, Яков Михайлович?
– От Алёны… Царёвой. Вы уже не помните? Это… ну… последняя из тех. Лиля, Роза, Марина – и Алёна.
Они сидели на кухне, которую Анна всё‑таки разобрала и помыла за время знакомства с романистом. Анна, вздохнув, стала молча гладить собаку.
– Хотите, прочту письмо?
– Даже не знаю.
– Кроме Алёны, больше никто… никто ничего не знает. Только она и осталась.
Апрель выдался холодным и непривлекательным – вместо воспетых поэтами милых капризов обдавал чисто февральской угрюмостью. Впрочем, двенадцать месяцев давно послали на хер всех пламенеющих благонамеренностью Маршаков и со злобным сладострастием менялись своими амплуа, как развратные свингеры. Май косил под июль, январь оборачивался мартом, и лишь один сентябрь никак не мог никому уступить свою декадентскую роскошь. Не иначе, в продажу поступила сплошная контрафактная погода,  подумала однажды Анна.
– И что пишет Алёна?
– А я вам прочту, – обрадовался Фанардин и вынул из кармана домашней фланелевой куртки в крупную коричнево‑желтую клетку продолговатый конверт. Куртку ему подарила Анна на день рождения – седьмого марта, точно угадав родимую фанардинскую вещицу.
– «Дорогой мой Яшенька!»  – начал Яков Михайлович трогательным голосом.
Анна прыснула.
– Слушайте, это какое‑то жгучее ретро… письмо из деревни…
– Горбатов не деревня, – строго сказал Фанардин. – Горбатов почти город, две тысячи жителей, и Алёна – глава местной администрации. Так. «Дорогой мой Яшенька! Я тебе звонила на днях из Тамбова, но не застала дома, значит, я так поняла, что ты здоров и выходишь. Я очень рада, если это так. Я стала ужасно бояться за всех родных людей, с тех пор как потеряла девочек. Яшенька, молишься ли ты за них? Пожалуйста, брось свой вечный скепсис и молись, каждый день, как будет время  – сразу молись, потому что иначе беда. Я далее писать не могу, так мне больно за девочек. Я ведь так просила Лиличку приехать, если бы она приехала, всё бы повернулось иначе. Все, все были бы живы! Яша, приезжай.1 У нас снег сошёл, недельки через две, думаем, попрёт всякое зелененькое. Мы площадь ещё осенью успели заасфальтировать и частью выложить плиткой, так стало красиво, а гуся нашего, того, что в сквере стоит, Петруша покрасил в бело‑розовый цвет, очень смешно. Приезжай хоть в мае, хоть летом. У меня всё хорошо, хотя и не очень. Не могу написать понятней, потому что сама ещё толком не знаю, и не буду зря тревожить. Все здоровы, только отец Николай ногу в прошлом месяце сильно подвернул и  – ты же его знаешь, такой обстоятельный человек  – весь месяц думал, за что это ему Бог послал, туда ли он этими ногами ходит и не сделал ли чего напрасного и ненужного. Как будто нельзя просто так ногу подвернуть. Яша, я очень хочу видеть тебя, говорить с тобой много. А как поживает эта девочка, Анна, о которой ты мне рассказывал? Я бы и с ней хотела поговорить, раз она последняя видела девочек. Целую тебя, старичка доброго, хорошего, и псинку тоже. Бога ради, не давай ты ей эти заграничные корма из картонки, а лучше всего  – привози к нам. Будь здоров, голубчик, приезжай. Алёна». 
– Ну, Яков Михайлович, вы объясните что‑нибудь – что за площадь, откуда гусь, о чём думает отец Николай. Какая‑то совсем новая тема зазвучала…
Толстая коса до пояса, ямочки на щеках, грудь, на которой, по выражению поэта, двухлетний ребенок может сидеть, как на стуле, щедрая ласковость души – всё это ни в какие русские времена не могло обеспечить обладательнице сокровищ хотя бы прожиточного минимума счастья. Как‑то Лиля Серебринская сердито сказала Фанардину: «Яш, ты знаешь, мне иногда кажется, что если такая женщина, как Алёна, спит одна, это значит, на русской земле большая беда случилась…» Спать одной Алёне приходилось долго – так, между первым и вторым мужчиной прошло три года, а нынешнего спутника жизни, с которым она и уехала в Горбатов, пришлось после развода с мужем ждать пять лет. Алёна не была виновата в разводе – мужа увели по всем бесстыжим правилам, описанным в книгах про стервятников женского пола. Она говорила тогда, в эту страдальческую свою пятилетку, с грустным смехом, что её ужасно удивляет, как мало у нас психических больных, ведь счёт по идее должен был бы вестись на миллионы – на миллионы женщин, и ещё поразительно, до чего у нас редки женщины‑маньячки. «Это всё он, великий алкоголь! – восклицала Алёна. – Как врач говорю вам: если в состоянии фрустрации не пить, это стопроцентный дурдом. Памятник, памятник Алкоголю ставить надо! В виде фонтана…» От первого брака у Алёны был сын Иван, неглупый и мягкий характером, но немного как будто недоделанный мальчик, с ослабленной волей, всё у него как‑то криво, нелеповато выходило – учился в Педагогической академии лет восемь, женился случайно и глупо, через год разбежались. Во втором браке Алёна родила очень бойкого, нахального мальчишку Мишку. Алёна увезла сыновей в Горбатов, когда встретила своего Огурчика, инженера‑электрика Петра Агуркина, и уже там, в возрасте пятидесяти лет, родила дочь Соню. Но там, в Горбатове, вообще началось инобытие. Алёна поменяла судьбу.
Потом уже она призналась, что просила об этом, смиренно и упрямо, приходя в церковь и моля о ниспослании ей мужа,  твёрдо решившись положиться наконец в этом вопросе на Отца, и только на Отца. Не месяц, не год – несколько лет, каждую неделю, а то и чаще, Алёна просила об одном и том же и в одних и тех же выражениях. Надо думать, постепенно царство строгости привыкло к полной, румяной, простодушной женщине, которая, испуганно уставив в окна икон кроткие серые глаза, упрямо твердила свою просьбу: родивший меня женщиной, да ниспошлёт мне мужа!
Просьба была и законной, и справедливой, и верно адресованной, а потому после долгого и внимательного рассмотрения – оные мельницы, как мы знаем, мелют медленно! – была удовлетворена.
Многие утверждают, что мир несправедлив, и возразить трудно. Однако не в том беда, что мир несправедлив – а в том, что он иногда справедлив.  Если бы всё было построено только на взаимном пожирании, познать мир не представляло бы никакого труда. Подумаешь, один гад съедает другую гадину! Всё тогда предельно чётко: наверху – самые крупные гадины, потом идут гадины поменьше, внизу копошится совсем уж всякая чепуха и пересортица, кусая друг дружку и при всякой возможности норовя цапнуть другую, ослабевшую гадину, калибром выше. Вроде бы взору исследователя именно такая картина и представляется – ан нет! То и дело хороший человек вдруг ни с того ни с сего любим и счастлив, награда находит героя, заслуги одариваются сполна, злодей наказан, талант процветает! Всего этого наберётся, может, на горстку, на глоточек, на малое блюдечко – но все карты этим спутаны и все схемы похерены. Может, в мире всего‑то и бродит, что лучик света, кроха добра, капля истины и красоты на медный пятачок, – но сила их воздействия оказывается сокрушительной, стирающей напрочь все правила и определения, и вот ничтожно малый плевок Царства Небесного в царство земное формирует закон законов:  о мире решительно ничего нельзя сказать наверняка.
А всё‑таки Алёна не сразу распознала посланца, и сделать это было непросто. То, что она подобрала однажды у дверей своей квартиры, ни для каких целей вроде бы не годилось. Петя Агуркин приехал навестить землячку, обучившуюся в Университете и вышедшую замуж на берегах Невы, но переборщил, снимая нервное напряжение (к оной землячке Наташе он был неравнодушен) и заплутал в корпусах дома номер пятьдесят два по проспекту Космонавтов. Возвращаясь домой, в третий корпус, квартира семьдесят один, пятый и последний этаж, Алёна обнаружила мужичка – маленького, бородатого, лысоватого, с потёртым коричневым чемоданом на ржавых застёжках, который тихо, но патетически восклицал: «Мадам! Мадам!» – и более ничего разъяснить не мог: Похожие экземпляры с похожими чемоданами когда‑то приезжали к её маме Анне, которая была родом из деревни Окулово, и Алёна даже подумала, что это затерявшийся родственник. На всякий случай, как то принято у добрых христиан, Алёна впустила пришельца и уложила в комнате сыновей, благо те уехали к друзьям на выходные. Но мужичку так просто не спалось, он вставал ночью, пытался что‑то понять, затевал бессвязные разговоры. Утром, когда Алёна завтракала овсяной кашей, которую варила сама из цельных зёрен, Агуркин вышел в кухню и замер, глядя на простоволосую хозяйку  в майке цвета погибающей бирюзы и безразмерных шортах.
– Мужик, – ласково спросила Алёна, – ты кто?
– А где Наташа? – убито ответил гость.
– Наташи нет. Есть Алёна. Подходит? – засмеялась она.
Агуркину сразу показалось, что подходит, и подходит совершенно и насовсем. Но недоразумение выяснилось, надо было уходить, а он был человек с ущербной волей и повреждённой речью, и всегда страдал, когда надо было принять твёрдое решение. Он и так надорвался, отыскивая беглую Наташу, которая от долгого отсутствия в его реальности приобрела черты божества. Чтобы освоить новый женский образ, требовалось время. Он унёс этот образ с собой и два дня скитался по городу, привыкая к нему. Потом вернулся.
Излучение Алёны некоторые воспринимали, а некоторые нет, и от этого зависело восприятие её внешности. С лучами она казалась статной, голубоглазой, золотоволосой красавицей, без лучей – приземистой полной тёткой с глазами серыми и волосами русыми. Алёна сама своего излучения не видела и понять загадочную двойственность отношения к ней никак не могла. Стоило ей увериться, что она безумно привлекательна в чьих‑то глазах, как появлялись другие, равнодушные, скучные, и Алёна тут же в себе полностью разуверялась. Кроме того, излучение тоже от чего‑то зависело и то разгоралось, то затухало. Алёна понимала, что на кого‑то действует, на кого‑то нет, но не знала, что люди воочию видят в ней разных женщин. Агуркин был на волне излучения постоянно и видел божественно прекрасную, милосердную женщину, возле которой у него проходила всякая боль, даже страшнейшая из земных болей – душевная. Он и припал к ней. Он был добрый, слабый человек, с ужасной кашей в голове, но, как многие русские люди, умел в грозовые минуты взмахнуть крылами и взор лить. Кроме того, что немаловажно, при Алёне он наливался силой и был мужчиной хоть куда. Алёна, относившаяся к нему сначала настороженно, потом снисходительно, потом ласково, в близости была изумлена до основанья и стала любовно именовать его «Огурчиком». Прозвание било в точку – поселок городского типа Горбатов, бывшее село Горбатово, славился на всю Тамбовскую область и даже за её пределами невероятным, уникальным, прадедовским способом засолки огурцов – в реке. Огурцы помещались в бочки, заливались специальным рассолом, в состав которого входила местная минеральная вода, и укладывались под определенным углом, на сдержках и противовесах, в холодную речку Мурашу. Об этом и о прочих прелестях Горбатова – о церкви Михаила Архангела, о библиотеке, которую удалось сохранить и в которой царил человек по имени Октябрь Платонович, судя по всему, полновесный герой, о грибных лесах и поразительно носких курах, о ранней весне и летнем сборе подсолнечника – Огурчик рассказывал Алёне вдохновенно и косноязычно, и Алёна поняла, что таких целей, как жилплощадь в Петербурге, у Пети Агуркина нет. Наоборот: дело шло к увозу Алёны в Горбатов.
Сначала эта идея казалась ей дикой, идиотской: поменять жизнь! Потом в голове начались измерения и взвешивания: а что теряем‑то? Этот мучительный и всем известный процесс самоизмерения и самовзвешивания  способен довести до бешенства, но не до сумасшествия, он изнурителен, но не разрушителен: в отсутствие настоящей Меры и настоящих Весов человек обязан делать всё сам. Алёна вытряхнула содержимое своей жизни в ум, как вытряхивают забитую хламом сумку на видное место. Работа? Алёна на тот момент второй год работала в медицинском центре «Дом здоровья», уйдя туда из районной поликлиники вслед за Владимиром Альбертовичем, который эту поликлинику возглавлял. Человек способный, человек недюжинной воли, он был склонен к размашистым авантюрам, любил дружить с неожиданными людьми, любил поверхностный блеск быстрого самоутверждения, и оттого от новорожденного «Дома здоровья» за версту пахло позёрством и шарлатанством. Правда, у населения нюх давно отбило… Алёне, замечательному терапевту с фантастическим чутьем на болезнь, частенько хотелось посоветовать пациенту направиться в другое место, ибо дивная аппаратура, приобретенная Владимиром Альбертовичем, всего лишь диагностировала болезнь, не более того. А Горбатов между тем год жил без медицинской помощи, и чуть что, приходилось отправляться в Мучкап, поскольку горбатовский врач сбежал в центр вселенной, то есть в Тамбов к родственникам, у которых были родственники, родственные Самим Тамбовцам.
А Сами Тамбовцы на ту пору вовсю куражились в Петербурге, составляя заслуженную славу Великой Русской Организованной Преступности. Горбатовский врач имел виды на невские берега, и виды солидные, поскольку ВРОП земляческие и родственные связи чтила свято. Стало быть, работа в Горбатове ждала Алёну, как, впрочем, ждала бы её в любом русском месте. Работа ждала Алёну всегда. Потерю в зарплате компенсировало явление живого законного мужа – Агуркин твёрдо предлагал настоящий брак. Алёна стала подумывать, не есть ли Огурчик тот самый муж, о котором она просила, и это, конечно, решило исход дела. Тем более что переезд мог хоть как‑то умерить главную боль, главную тревогу Алёны. Это были дети.

26ш

Егорушка. Мама, мама, слышишь, как лес шумит?
Фёдор. И все деревья одно говорят.
Егорушка. «Братцы клёны. Бедные ребята!»
Фёдор. «Береги‑и‑и‑тесь! Береги‑и‑и‑тесь!»
Егорушка. «Выползла баба‑яга из своей избушки!»
Фёдор.«А в руках у неё то, что деревцу страшнее всего».
Егорушка. «Топор да пила, пила да топор».
Евгений Шварц. Два клёна

Алёна знала толк в любви. Она любила родителей, любила подруг, любила свою работу, любила мужей. Но ни в одно из этих чувств не было заметено столько ужаса и тревоги, сколько их было в Алёниной любви к детям. Любовь к первому сыну ещё как‑то приглушалась уймой бытовых хлопот, учёбой, неурядицами с первым мужем, не созданным для семейной жизни красавцем двумя курсами старше её. И всё‑таки каждую ночь, даже когда младенец мирно спал, Алёна вставала и шла посмотреть, жив ли он, не случилось ли что. Не помогали и профессиональные знания – напротив, Алёна слишком хорошо знала, сколько в жизни тела необъяснимого и странного.
На второго же сына обрушился весь безумный жар материнской души. Если он задерживался, Алёна выбегала на улицу и ходила взад‑вперёд возле подъезда, не отлучаясь далеко – ведь неизвестно, с какой стороны придёт, можно пропустить, не заметить. Так и металась часами, всклокоченная, часто в домашних тапках, вся превратившись в горячечный комок ожидания. Мыслей никаких не было, рассудок молчал. Увидев знакомый тоненький, ладный силуэт, начинала сразу кричать, плакать. Но все объяснения с ребёнком были бессмысленны – он сам таких чувств не испытывал и понять, чего мать орёт, не мог. Терзающий душу страх за близкого человека, как правило, не входит в арсенал душевного снаряжения подростка. Не входит – и всё. Он осваивает сложный реальный мир, и ему не до фантастических картин возможных несчастий. Многие дети всерьёз думают, что их родители – больные, неуравновешенные люди, которые устраивают безобразные сцены на голом месте. Ну задержался, ну пошли в кино, а потом к Димке, ну не позвонить было – чего ты, в самом деле, да что со мной может случиться‑то!
Алёна впадала в такое отчаяние, когда он болел, что ребёнок, на подсознательном уровне, благоразумно решил не болеть, поскольку видеть материнское беснование был не в силах. Он рос здоровеньким, проворным, смышлёным, и тут бы жить да радоваться, но как было жить да радоваться, когда напротив матери стоял Весь Мир, и Весь Мир был – против матери.
Мишка родился в перестройку и не застал советской жизни, на его юные мозги обрушился бесконечно путаный, бесконечно меняющий исполнителей прямо по ходу действия русский спектакль, с его угрожающе и постоянно растущей ценой на билет.  Всё крутом расслоилось, укрылось в герметичные пространства собственных интересов, и Мишке надо было бы укрыться от мира в семье – но он не мог, ведь только в борьбе с матерью он имел шансы сформировать свою личность, да и семья к тому же распалась, когда ему было всего‑то восемь годочков. С двумя парнями на руках, без мужа, в маленькой двухкомнатной квартирке на проспекте Космонавтов, врач‑терапевт районной поликлиники Алёна Царёва сражалась со Всем Миром за своих детей. О себе пришлось забыть надолго.
Что вывозят из России, как говорили в старину, в края заморские? Нефть, газ, металлы, икру, меха – и женщин. После того как прогрессивные иностранки перестали спасать путём брака избранных диссидентов, русские мужчины никаким спросом не пользуются, оставаясь продуктом исключительно для внутреннего употребления, навроде свиной тушёнки. Так было не всегда. Выведенный в дворянских оранжереях элитный сорт мужских фруктов привлекал внимание европейских дам; некоторое эротическое электричество пробежало и по проводам Интернационала: рэволюционеры казались интересными, ведь свирепое желание истреблять себе подобных ещё никогда не остужало в женщинах любовного пыла. Однако уже послевоенный запрет на браки с иностранцами обездолил совсем немногих иноземок, в основном из числа заезжих студенток, что и обессмертил Леонид Зорин в популярной мелодраме «Варшавская мелодия». Предоставленные самим себе русские женщины и русские мужчины оказались в сильно неравном положении. Мужчины, повреждённые войнами и репрессиями генетически, уверенно деградировали, но представляли собой предмет местного повышенного спроса со стороны женщин, которые по сути изменились мало, а значит, были фатально настроены на любовь и семью.
Начинается великая русская девальвация женской любви. Драгоценность, из‑за которой начинались войны и писались поэмы, обращается в бумагу для заклейки окон. В семидесятых годах любой более‑менее привлекательный мужчина мог позволить себе бесчестить девушек десятками, и ему ничего за это не было – всё происходило без насилия, по любви. Несчастные сами бросались к нему, ведомые основным инстинктом и напичканные стихами и песнями, в которых преступные литераторы продолжали превозносить любовь и обещать её жертвам райское блаженство. «Советские послевоенные мужчины – это позор цивилизации», – отчеканила как‑то Роза в конце семидесятых, и Алёна, тогда возражавшая ей и приводившая в пример дивных врачей своей поликлиники, потом, вспоминая эту формулу обвинения, частенько готова была согласиться. Урождённых подлецов‑то, собственно, было немного, но по всей России, казалось, была разлита смутная и печальная, бесконечная и беспросветная мужская слабость. Они пожирали ясноглазую, восторженную девичью любовь – и становились всё слабее, всё жиже. Неудивительно, что при первых же просветах свободы женщины повалили из России взбешёнными стадами. Исход приостановился только тогда, когда отечественные женщины просекли фишку,  вышли на общемировой уровень дерьма и смогли, избавленные наконец от стихов Цветаевой, выдохнуть в лицо сокамерникам: «Плати!»
И вот что удивительно – многие охотно стали платить. Как будто давно этого ждали. Как будто дармовая дешёвая баланда этой дурацкой любви им осточертела и они сами бессознательно мечтали хоть как‑то поднять ей цену. Но цена должна была бы в идеале измеряться отнюдь не реальными деньгами, а подвигами! Русские женщины, потребовав от мужчин не подвигов, но денег, укрепили отчасти свое материальное положение – но стали постепенно утрачивать то, что их сравняло когда‑то с нефтью и соболем. Глупую, милую свою, бескорыстную душеньку. 
Алёну эти процессы не затронули. Она была неизлечима.
«Алёнка, ну вот что ты за дурища? Как тебе мужчина глянется – ты ему тут же пирожки печёшь», – сетовала Марина, и Алёна только улыбалась и разводила руками: да, пеку, а как иначе? Она не чувствовала никакой своей особенной ценности, не умела себя поставить. Ей казалось, что это ужасно сложно – всё время выдумывать собственное поведение, и ничто так не обескураживало Алёну, как ужасная разница внутреннего и внешнего, которую так часто приходилось обнаруживать в хитроскрученных русских людях. Наверное, и от этого они так мучительно и разнообразно болели, хотя главную причину болезней Алёна угадывала, знала и ничего с ней поделать не могла. Главной причиной была ненависть природы к человеку, и как бы мог бороться с ней обычный терапевт из рядовой поликлиники? Роза однажды с изумлением установила, что Алёна, не имевшая вкуса к отвлечённым суждениям, считает природу чем‑то имеющим реальный человекоподобный облик, характер, образ действий.
– Интересно, и как она выглядит, твоя природа? – веселилась Роза.
– Ну., такая женщина… вроде Ираиды Васильевны, – отвечала Алёна. Ираида Васильевна была их школьной учительницей географии, необычайно могучей тёткой с длинными золотистыми волосами и огромным ртом. – Только она, конечно, не в наших размерах… Большая…
– Большая, говоришь? И сколько в ней метров, и литров, и килограммов?
– Там не метры и не литры, – грустно, понимая свою незначительность перед лицом Розы, говорила Царёва. – Там что‑то другое. И всякие наши природные явления – это у неё такие… вроде как мысли или настроения. И она нас теперь совсем не любит, мы ей противны, как вши там или блохи. Паразиты, в общем… Чем нас меньше, тем ей лучше…
– Алёна, ты же врач, ты должна понимать, что человек тоже природа, при чём тут твоя мифическая тётка, которая где‑то сидит и гневается на паразитов?
– Да не сидит она! – волновалась Алёна. – Она всё время здесь!
– И слушает наш разговор, так?
– Не знаю… Может, ей вообще человеческие языки не нужны, она как‑то иначе нас чувствует, без слов… Ну, Роза, я дурочка, я ничего не знаю, просто говорю, как думаю.
– Это в тебе самое сверхъестественное, – подводила итог Роза глупому разговору, который вёлся у манежа, где ползал сероглазый, классически толстощёкий Ванечка – сын Алёны; малыш, который не плакал даже тогда, когда его белые, ставшие от частой стирки серенькими ползунки были полны какашек. Смирно ждал своей участи, подметив, что мама рано или поздно освободит его от положенных по его ангельскому чину неприятностей.
Получив отлуп от Розы, которая в то время считала, что мир создан и управляется исключительно Богом‑мужчиной и о женщинах тут не может быть и речи, Алёна затаилась надолго со своей большой женщиной, не говорящей на человечьих языках и чешущейся от укусов человеко‑вшей. Но мысленно всегда старалась её задобрить, объяснить, почему тот или другой её пациент достоин ещё пожить, и обязательно называла «Мамой».
Она хотела всего лишь огородить свой участок жизни, чтоб на нём не топтались чужие свиньи, но вот этого как раз и не выходило: мусор мира лез изо всех щелей. Нечистая сила уводила детей из дома, она была реально нечистой, грязной и притом ядовито‑нарядной, как дешёвая шлюха. Видеосалоны, игровые автоматы, ночные дискотеки росли погаными грибами возле дома, тянули щупальца – детям всё было интересно, дети ничего не понимали. На краю гибели – эти слова для Алёны не были пошло‑величественным штампом, она въявь чуяла этот край гибели, ведь исчезновение детей, подростков стало обыденностью. Каждый день где‑то. Бумажки висели на столбах – ушёл из дома и не вернулся. А они не понимали, почему мать кричит, дурачки.
Да, думала иногда Алёна, если бы Мама любила нас, она сошла бы с ума и кричала веками, прерываясь только на краткий сон изнеможенья, но Она нас не любит, вот и молчит. Бывало, что это молчание Матери приводило Алёну в отчаяние, особенно когда она встречала на приёмах в поликлинике кротких, вялых, оборвавших душу, чистых женщин с явной печатью смерти на челе. Голубицы приходили к ней отвратительно поздно, и, как правило, болезнь пожирала их в пожарном порядке, но они‑то, они‑то чем могли прогневать страшную Мать? С тайным изумлением Алёна подметила, что некоторой благосклонностью Мамаши пользуются отнюдь не смиренные, а, напротив, жёсткие, вредные старухи‑ругательницы, с огнём в глазах, с характером, зарождённым между двумя мировыми войнами: у этих шанс всегда был.
Алевтина Константиновна, бывшая учительница математики, 1928 года рождения, высокая, сухая, с квадратными плечами, военной выправки спиной и седыми, вздыбленными волосами, вышла победительницей рака прямой кишки! Год ходила с дерьмоотводом в боку потом сделали операцию – удачно. Алевтина, которую когда‑то ученики величали Шваброй, не упустила ни одной положенной ей капли лекарства, ни одной таблеточки, она сладострастно, громовым учительским голосом говорила со всеми о своей болезни, ничуть и ничем не стесняясь. Была старой девой: никаких внуков, дачных участков, зачем цепляться за жизнь, спрашивается? Но, глядя в ярко‑голубые глаза Швабры, Алёна думала, что те, кто ищут причин жить, копят аргументы в её пользу или защиту, на самом деле недостойны жизни. Спрашивающий сам себя «быть или не быть» уже обречён.
Однажды, похвалив Алевтину Константиновну за образцовое поведение, Алёна спросила осторожно: что придает ей силы так ревностно бороться за свою жизнь?
– А я ИМ статистику хочу испортить, – прехладнокровно отвечала бывшая учительница математики.
Ненаучный факт: битву за жизнь чаще всего выигрывали живущие назло, обладатели роскошного сволочного характера. В земной природе человека и не пахло христианством. Может быть, поэтому среди врачей немного сыщется истово набожных. Чтобы верить в воскрешение во плоти, лучше всего поменьше об этой самой плоти знать – а кто знает, тому трудно удержаться от горестного вздоха.
Родители её жили грязненько, попивали, нуждались, и образом счастья надолго стал у Алёны праздничный вечер у соседки Тамары (день рождения старшего сына) – круглый стол, застеленный белой скатертью, «Киевский» торт на блюде, синие с золотом, «кобальтовые» чашки. Семья. Постепенно образ удалось воплотить – и чашки купила, и белую скатерть, и даже завёлся стол, хоть и не такой обширный, как у Тамары. Получилось. Мещанское счастье – а бывает, что ль, другое? Так вот нет же, муж ушёл, уходил трудно, с рецидивами, с обещаниями, и Алёна сидела на крючке плотно, надеялась, хотя давно догадывалась об истинном положении дел. Они любили то, что поджигало кровь, давало иллюзию полёта, могущества, воли. Они любили алкоголь, машины, бизнес, азартные игры, спорт, секс. Попить чаю на белой скатерти – ну да, можно раз в месяц, ничего, в качестве отдыха. Но то, что поджигало кровь, было куда сильнее. Главнее. Алёна тоже, бывало, чего‑то хотела, о чём‑то мечтала, но ей никогда было даже не представить себе, какой гормональный пожар, какая буря желаний бушуют внутри рядом живущих мужчин. Самые слабенькие, и те – ради алкогольного полёта растаптывали семью, а уж сильные отваживались и на уголовные преступления, могли запросто уничтожить чьё‑то досадное, мешающее полёту тело, бестрепетно прихватить чужие деньги или казённое имущество. И это были не единицы, а десятки, сотни тысяч особей! Фантастический пожар их алчности горел вокруг Алёны, рядом с Алёной, и она в ужасе озиралась: как сберечь своё маленькое имущество?
Она боялась стать «сухой розочкой».  Так Алёна называла субтильных жёнушек, которых мужчины брали замуж в их двадцать лет, а потом, после рождения ребёнка, напрочь переставали поливать. Они, оставаясь вечными девочками, сохраняя жалкий и нежный силуэтик, по‑девичьи подкалывая волосы и одеваясь в те же свитерочки, засыхали до прозрачности цветочков из гербария. Старые замужние девочки, сухие розочки. После пятидесяти их в охотку, с хрустом, кучами сжирала смерть. Алёна зря боялась, она по природе своей не могла засохнуть, риск был в том, что тесто, из которого она была замешена, прокиснет, вспучится и расползётся бесполезной массой, бездарно подгорая в огне материнских тревог. Она решилась. Она уехала с Огурчиком в Горбатов и увезла детей.

27щ

В одном из далёких углов России есть город, который как‑то особенно говорит моему сердцу. Не то чтобы он отличался великолепными зданиями, нет в нем садов семирамидиных. ни одного даже трёхэтажного дома не встретите вы в длинном ряде улиц, да и улицы‑то все немощёные; но есть что‑то мирное, патриархальное во всей его физиономии, что‑то успокаивающее душу в тишине, которая царствует на стогнах его. Въезжая в этот город, вы как будто чувствуете, что карьера ваша здесь кончилась, что вы ничего уже не можете требовать от жизни… Из этого города даже дороги дальше никуда нет.
М. Е. Салтыков‑Щедрин. Губернские очерки

В конце мая, нежарким днем, поезд «Санкт‑Петербург–Саратов» подходил к Тамбову.
Его уже поджидали внушительные женщины тамбовщины, в основном бывшие и настоящие труженицы Мичуринского прядильного комбината, торговавшие в проходящих поездах косынками из козьего пуха, поясами из собачьей шерсти и пёстрыми, жизнерадостными гетрами из шерсти овечьей. К лету ассортимент пополнялся шарфами и носками из ириса и хлопка. Привычно распределившись по длине поезда, чтоб у каждой был свой кусок торгового пространства (давно договорились, выскочек опускали жёстко), тамбовские женщины, навесив на руки товары, готовились к сеансу. Анна, уже стоявшая в тамбуре с лёгким чемоданчиком, подумала, что на обратном пути надо непременно что‑нибудь купить. И товары, и торговки выглядели аппетитно.
Алёну, невысокую русоволосую женщину, широко и щедро улыбавшуюся навстречу всему поезду, Анна приметила ещё в окне вагона. Та, в белом плаще и белой кофточке в мелкий чёрный горошек, спешила по перрону вместе с высоким, плотным, краснолицым мужчиной лет шестидесяти. Тот был одет представительски: коричневый костюм, галстук. Но и без костюма было видно за километр, что это настоящий, коренной начальник, да не тот, что оторвался от почвы и висит в чиновном небе, как надутая жаба, оторванная игрою судьбы от родного болота навсегда и оттого вечно угрюмая и неизреченно злобная, нет! То был подлинный начальник земли,  мужичок с кулаком, с матерком, из тех, что весь день мечется около своего дела, а вечером, медленно, сладострастно выпив стакан водки, валится спать без снов.
– Аня! – воскликнула Алёна. – Вот точно как Яша написал – говорит, чёрненькая, изящная, на француженку похожая. Давайте ваш чемоданчик Пете. Это Пётр Иванович Касимов, директор нашего завода… Весь Горбатов наш стоит на трёх Петрах – мой Петя, муж мой Огурчик, Пётр Иванович да Пётр Степанович, директор школы. Они же со мной вместе – депутаты совета. Так что принимаем вас на высшем уровне. Добро пожаловать!
– На машине сейчас, – сказал Касимов. – Часа полтора.
– Он лишнего у нас не говорит! – залилась смехом Алёна. – Ну как доехали?
– Так, ничего. Храпят все, как обычно, – отвечала Анна. – Обратно поеду – у ваших женщин что‑нибудь куплю.
Касимов издал носом звук неодобрения.
– Здесь, Анечка, ничего не надо покупать, тут цены космические, для проезжающих. Что вам надо – мы вам достанем.
– Носки – сорок рублей, – фыркнул Касимов. – Косынка – сто!
– Всего? – удивилась Анна. – Всего сто рублей за косынку ручной работы из настоящего козьего пуха?
– «Всего сто рублей»! О, столичные жители! У нас на сто рублей, – заметила Алёна, – неделю прожить можно.
– Это без водки. Если. – сказал Касимов.
За рулём пожилой белой «Волги» – официальной машины поселковой администрации – сидел Василь Палыч, настоящий водила, чьи предки, видно, были тоже из племени извозчиков. Он что‑то тихонько напевал под нос, замечал «хорошо – не жарко», предупреждал: «щас немножко потряхнёт» и казался человеком, полностью и с удовольствием совпадающим со своим занятием. Но и вся обстановка, в которую попала Анна, излучала это счастливое совпадение: ничто не лезло вон из кожи, чтоб заявить о претензиях, поманить, обмануть, ничто не притворялось ничем. Всё как‑то ровно, чётко укладывалось в свои места и границы.
– …семьдесят восемь километров, – говорила Алёна Анне, сидевшей рядом с нею на заднем сиденье. – По дороге ничего особенного не будет. Волка не ждите.
– Волка, какого волка?
– Ну как, – тамбовского.
– Жалко, – засмеялась Анна. – Я думала посмотреть, что за зверь такой.
– В городе памятник ему есть и ресторанчик открыли – «Тамбовский волк». Огурцы там наши идут хорошо. А так я восемь лет здесь живу – волка не видела.
– Я видел! – отозвался Василь Палыч. – В прошлом году с тестем на охоту ходили, десять кэмэ от нас. Сели на опушке позавтракать – он вышел, посмотрел, ушёл. Деловой такой, ё! И спокойный, слушай, – посмотрел, как инспектор, строго так, повернулся и пошёл начальником главка. Никакого мандража тебе. А у нас два ружа было – ему пофиг.
– Тамбовский, – одобрительно заметил Касимов.
– Так вы на сколько дней? – спросила Алёна Анну.
– Как писала, – на три. Больше никак.
– Да, спасибо вам огромное за статью про Лиличку. Всё у вас так точно, так обстоятельно получилось. Я так плакала… Нет, не от вашей статьи конкретно, а просто – жизню вспоминая. Это у нас Касимов любит говорить – «Эх, жизня!»
– Какие у вас женщины проворные – столько навязали, так бойко торгуют. А до Тамбова ничего не продавали.
– И после Тамбова ничего не будет. Это же наши тамбовчанки, их знать надо.
– Да! – возрадовался Василь Палыч. – Наших баб не аист приносит, а вертолёт! Они прям от пелёнок с пропеллером!
– Я привезла тетрадь вашей подруги Розы – вдруг она вам нужна.
– Какая тетрадь, Анечка? Что в ней?
– Красная тетрадь, записки Розы.
– О чем?
– О жизни там… о Боге, – нехотя сказала Анна.
– Господи, что Роза, бедняжка, могла знать о жизни? Она по‑людски‑то и не жила никогда. Всё какие‑то отвлечённости. Книжная девочка. Ну и что там, в этой тетради, умное что‑нибудь?
– Умное, только… безумное.
– Хорошее определение! Верю! Похоже на Розу! Ну и везите назад эту тетрадь, покажите в Питере учёным людям. А на что это нам в Горбатове? Роза нам помогла по‑настоящему, когда зимой посылку мне прислала. Представляете – получаю диски, фильмы, все на криминальную тему, «Менты» там, «Агент национальной безопасности», «Тайны следствия»… Упакованы, запаяны как следует. Открываю – в каждой коробочке деньги. Пятитысячные купюры. И записка – благодарит за дружбу и просит потратить, как я пожелаю. Триста тысяч!
– Зимой послала?
– Зимой. Дней за десять до… как чувствовала, голубка моя. Мы в клуб плазменную панель купили, Октябрь Платонович диски из города возит и лекции читает. Это наша знаменитость – Октябрь Платонович. Я вас познакомлю обязательно.
– А Роза Борисовна была у вас когда‑нибудь?
– Нет, никогда. Она ведь никуда не ездила. Разве к Марине в Москву. Даже ни разу на море не была. Говорила, что ей неинтересно, я, правда, думаю, что тела своего очень уж стеснялась. Дурочка. А что тело? Говорят, просто машина для перевозки души.
Поля. Перелески. Пустота. Покой.
– Как у вас губернатор? Приличный? Горбатовцы помолчали с несколько отсутствующим выражением лица.
– Да они все из одного инкубатора, – наконец улыбнулась Алёна. – Раньше покорявей были, сейчас пополированнеи, что ли. Огурчики наши в администраторскую столовую берут, и славбогу.
– Не, щас нормальное начальство пошло. – встрял Василь Палыч. –Такое… ну, понятное, что ли. Они кушать хотят, и мы кушать хотим. Идей никаких нету.
– Зато случись что, и власти нету, – ответила Алёна.
– Да чего случиться‑то у нас может? В Моршанске революция, что ль, случится?
– Маньяка семь лет ловили, ни хера не шевелились, – пробурчал Касимов.
– Дак нашли же, – ответил Василь Палыч.
Горбатов располагался на невысоком, пологом холме, под которым, наполовину его обегая, проворно текла речка Мураша, чтобы принести свои воды, цвета крепкого чая, в реку с таинственным, полусонно‑царским названием Цна. Красную пятиглавую церковь с золотыми куполами, церковь Михаила Архангела, было видно издалека. Вокруг Горбатова расстилались возделанные поля, сверкали на солнце большие застеклённые парники. Пора цветения садов была в самом разгаре, да ещё зазвонили к вечерне, и Анне стало даже как‑то неловко от полновесного благодушия картинки.
– Ко мне на Кирпичную, – скомандовала Алёна. – Устроитесь, потом погуляем, ладно?
Когда машина остановилась возле невысокого зелёного забора и седоки вышли на воздух, в конце улицы появился классический мальчик с хворостиной, гнавший стадо гусей. Одинокий беспокойный петух, гулявший по дорожке, завидев такое дело, вспорхнул обратно на забор: как бы ни была завышена его мужская самооценка, с врождённой начальственной важностью гуся она сравниться не могла. Алёна заметила взгляд Анны и засмеялась:
– Что, городской житель, поди, и гуся сто лет не видели?
– Ага.
– А мы в Горбатове птицу уважаем. У всего Горбатова подушки пуховые, и ни одна калитка не скрипит – гусиным жиром смазаны.
На участке Алёны стояли два дома: старый деревянный, крашенный в оранжевый цвет, с мансардой и верандой, и новый, из белого кирпича. К нему вела дорожка, обсаженная тюльпанами. Касимов и Василь Палыч, почтительно сопроводив женщин до кирпичного дома, откланялись, причем Касимов кивнул так, будто что‑то солидно подтверждал. На зелёном крыльце Алёну и Анну поджидала группа домашних: полноватый молодой человек лет тридцати с простодушным выражением лица, крепкая тётка, вся в родинках, в косынке и клеёнчатом фартуке, и маленькая девочка с высоким лбом, смотревшая строго и величественно, как настоящая хозяйка.
– А вот мои домашние частично! Ирина Ивановна, мужа моего тётушка родная и главный попечитель хозяйства, сынок Ваня, дочка Соня. Анна… как ваше отчество? Не надо? Значит, просто Аня, наша гостья из Петербурга из самого. Вот у меня Ванечка скучает всё по Питеру. Проходите, умывайтесь с дороги, вода в доме, уборная – всё в лучшем виде. Комнату вам наверху отвели самую расчудесную. Но предупреждаю: петухи поют и собаки лают, деревенский оркестр будет в полном составе.
– И козы еще! Козы мекают, – засмеялся Ваня. – И под горой, если вслушаться, стадо мычит – коровы. А больше звуков никаких нет!
– Прям уж, – вмешалась Ирина Ивановна. – Пятница, забыл? Щас после восьми уже запоют‑завоют. Хоры алкогольные. Ну, как говорится, добро пожаловать в Горбатов.
– Да мы сами скоро запоём‑завоем. Мы с вами, Анечка, пройдёмся немножко, а потом за стол. Всех увидите, всю знать, всех главных наших людей…
Проходя мимо гостиной, Анна действительно увидала изрядный круглый стол, где уже собиралось угощение.
– Вы меня заранее извините, я ем и пью мало, так что не сочтите за неуважение…
– Да? А что так? Вялое пищеварение? На воздухе мало бываете? – спросила Алёна, провожая Анну в её светёлку. – Наверное, когда учились, посадили желудок на бутербродах и пирожках. Ищите воздух, мой вам совет, всегда и везде ищите воздух. Без кислорода обмен весь летит к чёрту. Почитайте, как раньше ели, ну, до индустриализации, в позапрошлом веке. Разумеется, те, кто не нуждался. Что у них на день – нам на неделю хватило бы. Обед Чичикова, описанный у Гоголя, – рядовой, проходной обед в трактире – нынче троим не съесть.
Я про это много думала, про историю русского пищеварения. Почему никто не напишет? Захватывающе интересно.
В чистой, светлой гостевой комнате стояли две кровати, застланные покрывалами из кусочков пёстрых тканей, белый шкафчик и белый же столик у открытого окна, с колыхающимися тюлевыми занавесками. На подоконнике цвела пышная красная герань. Анна раскрыла чемодан, принялась раскладывать вещи.
– И вы совершенно правы, история пищеварения – дико интересно. Но тут нужно редкое сочетание профессиональных навыков, надо быть и врачом, и историком.
– А можно вдвоём! Вот вы историк, я врач, давайте напишем. Шучу. Тут в архивах, в библиотеках сидеть надо. Когда мне!
– Ладно, без нас обойдутся. Если дело надо сделать – его кто‑нибудь сделает непременно.
Алёна присела на постель, внимательно и ласково поглядев на Анну.
– Вы это хорошо сказали. Знаете, я когда первый раз приехала в Горбатов с Огурчиком, это муж мой – Огурчик, я подумала: никогда, ни за что… Тогда только тот деревянный дом был, вот мы мимо шли, но в таком виде… Весь облупленный, порушенный. Мама‑то у него умерла, хозяйство холостяцкое… Пошли гулять по городу. Козы эти мекают, куры. Площадь вся в выбоинах, фонтан ржавый не бьёт, больничка такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Скукотища лютая, и вот хоть вешайся в этой тишине – никто не пошевелится. Так и вешались эти… опойцы. Которые до смерти опивались. Кирпичный завод закрылся, точно в песне – «и по винтику, по кирпичику, растащили кирпичный завод». Консервная фабрика была – вся в руинах. Бабы бьются на хозяйстве, а мужики понятно чем занимаются. Врач сбежал, школа на грани закрытия – ни учителей, ни учебников, один Пётр Степанович и жена его Вера, с горя даже химию и физику сами освоили по учебникам и преподают. Великий Октябрь Платонович сидит, как филин, в библиотеке и что‑то пишет. Трактат об улучшении жизни к лучшему. Господи, думаю, что делать? А потом и говорю себе: «А понемножку».
– А понемножку?
– Ага. Знаете, если каждый день понемножку, оно копится‑копится и вдруг – раз! И всё меняется. Ох, если бы не Петя. Если бы я его не полюбила – пропадать бы Горбатову! Хотя нет. Нет. Вы верно сказали – дело должно быть сделано и его сделают. Только, наверное, всё не так бы пошло. Что ж, вышла я замуж за Петю, взяла направление в облздраве, приехала сюда медпомощь налаживать.
– Понемножку.
– Именно так. И починили мы больничку, и покрасили, и добились хоть какого‑то оборудования, и даже несколько людей спасли. И Касимов стал со мною делиться мечтой про консервный завод. Чтоб всё восстановить в новом виде. И дочь у меня родилась. А тут выборы в поселковый совет – меня и выбрали.
– А сколько вас?
– Пять человек. Касимов, Пётр Степанович, Октябрь Платонович, я и наш агроном Света Бондаренко. Вообще и отец Николай с нами, но так, неформально. И, конечно, Огурчик. А они уже меня выбрали за главную. И вот в прошлом году опять перевыбрали. Ещё бы, как я кредит у Агробанка выбила!
– Отдали?
– Ну, откуда! Завод всего два года как на ноги встал. Отдадим понемножку, – засмеялась Алёна. – Отдадим. У нас теперь всё смазано и все повязаны. Я директора Агробанка жене правильный диагноз поставила. Она в кабинет зашла вся раздражённая, кислая, губы сухие, а мы с её мужем ругаемся. Я на неё посмотрела и говорю: «Женщина, к эндокринологу срочно. Щитовидка. Гипотериоз». А я ж их, гипотериозниц, за версту вижу – в Питере каждая вторая. Вы бы тоже проверились. По утрам хорошо встаете? Жить хочется?
– Э‑э… – замялась Анна, переодевая дорожный чёрный свитер на белую майку и лёгкую льняную куртку. – Прямо скажем, не каждый день жить‑то хочется.
– Петербурженка потомственная?
– В четвёртом поколении.
– К эндокринологу. Вы шутите! В Питере же йода нет. Отсюда вялость, слабость, лень, сонливость, отсутствие тонуса. Это лён у вас? Курточка льняная? Тут в Бондарях полотняный завод есть, могу достать льна сколько хотите за копейки. Но без рисунка, суровый такой. На мешки. У нас в области вообще с дизайном проблемы. Продукты, товары отличные, но без всяких‑яких. Как есть. Базисные! Наш водочный завод в Тамбове, не поверите, водку делает без названия. Написано «Водка», и все дела. Только недавно шутник какой‑то догадался сверху слова «Водка» написать «Вот она!».

28ь

…а сам, закутавшись весьма роскошно в тёплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чём не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их.
Николай Гоголь. Шинель

Пошли прогуляться по Горбатову. Алёна так и осталась в нарядной блузке горошком – не годится начальству в затрапезе ходить. По Кирпичной улице вышли на асфальтированную площадь, где и располагались главные учреждения посёлка. В центре площади красовался круглый сквер с высоким одноструйным фонтанчиком, газоном с разноцветной геранью, белыми скамейками и кустами сирени и боярышника. У фонтана стоял розовый гусь, реалистических размеров, человеческих рук дело. Сирень отцветала, боярышник же был в полном цвету. Слева, если стоять спиной к главной дороге, была церковь, справа – светло‑зелёное здание администрации и клуб с четырьмя деревянными колоннами. Здесь же располагался магазин «Продтовары», одноэтажное здание красного кирпича, и почта, солидное сооружение, ещё со старого режима и прежних времён, когда почта много значила в жизни сельского человека.
– Вот Народная площадь, бывшая Ленина. Был небольшой бюст вождя, так Октябрь Платонович ещё в девяностые его перенёс в библиотеку. «От вихрей истории», так он объясняет.
Больничка чуть дальше, по Речной улице, там же и «Промтовары». Церковь начала века, фабриканты кирпичные, Васильевы, построили. А в их бывшем доме сейчас школа. Восстановили нашу церковь в девяносто шестом, тут Октябрь Платонович большую роль сыграл.
– Как, и бюст Ленина уберёг, и о церкви хлопотал?
– Да он такой. Он говорит: «Всё было нужно, пусть мы и не знаем, зачем». Совсем особенный человек.
На скамейках в сквере сидели мальчишки‑подростки, курили, гоготали, но пива не пили, о чём удивлённо сказала Анна Алёне.
– Не вожу пива. Запретила. Есть же закон – на улице нельзя распивать, а никто не выполняет. А мы в Горбатове взяли и выполнили. Хочешь пива – езжай в Гаврилово, пятнадцать кэмэ, привози своё пойло, дома сиди и пей. Ну к чему это пиво? И не русская это традиция вовсе. Те «мёд‑пиво», что в былинах пили, другими были. Да и пили их на пирах, а не где попало. Вот только мусор на улицах разводить. Потом они, извините, ссут прямо в сирень, на виду церкви. Не, это мы всё отмели.
– А кино у вас есть? Дискотека?
– Дискотека в школе, в спортивном зале, по субботам. Кино Октябрь возит, в клубе на первом этаже мы же плазменную панель установили. А до этого был просто телек большой с видиком. По три сеанса в день, и для молодежи, и для детей, и для взрослых – всё учитывает, сам лекции читает. Пять рублей с ребёнка после семи лет, со взрослых – десять. Всё в казну сдает! А из казны уже на клуб получает и премиальные. Вот не отнимешь – честнейший человек. Но трудный. Давит на психику. Касимов – тот от него стонет.
Все попадавшиеся навстречу жители Горбатова, от детей до благообразных и ведьмообразных старушек, уважительно здоровались с Алёной, частенько величая её «матушкой».
– Так что сейчас – ваш консервный завод стоит, сырья‑то нет пока?
– Зачем стоять, мы зелень гоним протёртую – щавель, крапиву. В городах на суп идет хорошо, и кафе, рестораны берут в охотку. Потом укроп с петрушкой пойдут, мы их с солью перетираем, а там и заветный огурец подтянется. Ну, и с июля страда. У нас большой ассортимент.
– Что выпускаете?
– Огурцы, помидоры солёные, маринованные. Морковь с помидорами и кабачками, кабачки отдельно, икрой и кусками. Свёклу кусками в маринаде. Смесь для борща – морковь, свёкла, лук, помидоры. Грибы лисички, грибы белые и пёстрые. Варенье всякое. У нас больше тридцати наименований. По технологии – это всё Касимов и жена его Наташа. Хлопочут. Это наше сердце – консервный завод, всем миром поднимали, сто человек работает… И скажу вам по секрету, есть у нас там ещё один потаённый цех. Водку делаем свою, настойки, перегоняем на зверобой, на смородиновый лист. Патент нам не поднять, так гоним для себя. Не для продажи.
– Зачем?
– А нужно мне, чтоб народишко паленкой травился? Да и эта «Вот она!» городская тоже, знаете, с дерьмецом. Тяжёлая. А мы каждому работнику выдаём два литра в месяц своего и бесплатно. И у тёти Вали на Красной улице всегда можно по двадцатке пол‑литра взять в урочное время. Все равно пили и будут пить, так хоть на душе спокойно – пьют чистое, своё‑родное. А у Вали пять детишек… И сами гнать перестали – зачем?
– А что милиция? Куда смотрит?
– Игорь Сергеич? Он зверобой уважает. У нас с нашими силовыми структурами полная любовь и понимание. Мы тут вообще, знаете… договорились. По‑хорошему договорились–вот чтоб и себе и людям.
– А вдруг кто‑нибудь просигналит? Мало ли. Позавидуют.
– Кто сигналит, мы того знаем назубок. Октябрь сигналит. Не из зависти, а характер такой. Но мы его держим строго, и на всякий случай я давно на него справку имею насчёт вялотекущей шизофрении. А народ с какого дуба рухнувши сигналить будет? Он же знает, что мы, наша устойчивая преступная группировка, верхушка Горбатова, мы от всего отопрёмся, а доносчику первый кнут.
– Опять Октябрь?
– О характер! Как с Гражданской войны. Вы его увидите, он вечером заглянет на вас полюбопытствовать.
– Значит, у вас всё своё? И в магазинах торговать нечем?
– Да нет, торгуют. Соль‑сахар, хлеб‑конфеты. Но всё в основном местное. Деликатесы привозим – колбасу, селёдку. Молочные продукты с фермерского хозяйства – двадцать кэмэ отсюда, дешёвые, отличные. Макароны местные, из‑под Ржаксы. Товар качественный, а тоже поставить себя не умеют: на пачке так и написано «Макароны» – и ничего более. Дескать, макароны и есть макароны, чего ещё наворачивать? Тамбовская жилка – ну терпеть не могут никакой рекламы.
– Не доверяют?
– Не‑а, ничему не доверяют. Упёртые. Консерваторы. Мы хоть на этикетках огурчик нарисовали, такой весёлый, улыбчивый, ручкой машет – Петя мой рисовал. Эмблема завода. А ржакские – ни в какую. Чёрными буквами запузырят: «Вермишель», «Рожки» – и все дела. Я им говорю: маркетинг, пиар, они токо щурятся. Директор плечами пожимает, говорит: брали и брать будут. Чего не брать, когда четырнадцать рублей кило? Вот вам и весь маркетинг тамбовский.
– Действительно, жизнь у вас дешёвая получается.
– Дешёвая, потому что денег‑то в области у народа нет. Зарплаты копеечные. Я считаюсь тут богачкой, а у меня шесть с половиной тыщ как у главы администрации и три с половиной как у завмедпунктом. И у мужа на заводе четыре тыщи. Ваня, сын мой, завучем в школе, три тыщи, и жена его, он тут женился на Свете, на агрономше, у ней четыре с половиной. Тётка, Ирина Ивановна, с нами живёт, вы видели, пенсия полторы тыщи, козу держит, свинку и кур. Так я хожу олигархшей!
– А ваш второй сын, Миша? Как он тут поживает?
– Миша армию откосил, заставил меня справку сделать. Учится пока в Тамбовском университете на психологическом. Квартиру я ему в Тамбове снимаю; в Питере сдаю, а здесь снимаю.
Приезжает к нам, гостит, подолгу даже бывает, а всё домой рвется, к мостам, так сказать, и к сфинксам. Не хочет тут жить. Скучно ему, не по характеру. Вообще в России жить не хочет. Отравленный он. Временем отравленный. Червоточина какая‑то в нём. Переживаю я за него сильно… Ну как вам центр Горбатова?
– Славно. Тихо. А где завод?
– Завод внизу, по ту сторону горы. Ну уж извините, мы так говорим – гора. Понятно, это гора только по‑нашему. Там и выгородка в реке для засолки огурцов, и все цеха. Там недалеко ещё развалины кирпичного завода – Касимов так переживает, всё мечтает восстановить, у нас же рядом глина классная, залежи. И десять пятиэтажек, проблемная наша зона. Построили в шестьдесят пятом, заселили администрацию, рабочих, вы ж представляете, во что это сейчас превратилось. Всё, блин, сыпется, пьянь на пьяни, на работу не выгонишь.
– А что же вы делаете?
– Понемножку расселяем. В прошлом году два дома построили, для многодетных, с дохода от консервов, уже полегче. С области выбили деньги ещё на три дома по восемь квартир. Я выбила. Расселять надо эту гниль. Оттуда чёртом тянет. Чёртом, говорю, воняет на весь Горбатов. В прошлом году один членистоногий жену забил насмерть. Даже трое или четверо наркош завелось, представляете!
– Откуда берут?
– В области места есть. Сажают кусты по‑тихому, в лесах. Не докопаешься, да ещё с нашей милицией. Я говорю: Игорь, проследи, куда они ползают‑то. А ему то порося резать, то лодку чинить.
Хотя мужик on неплохой. Петь любит басом, «ревела буря, дождь шумел…». Поёт и плачет: говорит, так русских жалко! Летели‑летели – и оборвались!
Встретили матушку попадью, Татьяну Егоровну, строгую худую женщину, выходившую из клуба. – матушка интересовалась расписанием кино на субботу‑воскресенье и со сдержанной радостью подтвердила, что они с отцом Николаем, конечно, придут через два часа к Алёне.
– На театроведческом у нас училась, представляете? Три курса, – сказала Алёна. – А теперь четверо детей. У отца Николая не забалуешь. Он верует, как в старину, что Господь лично направляет каждый его шаг. Каждый день. Ежели что случилось – – думай, за что и почему. Мальчишек за вихры оттаскать – это ему очень просто. Пётр Степанович жаловаться ко мне приходил.
– Зачем за вихры?
– Сад у него хорош больно. Они около церкви с Татьяной сад развели, так ни у кого ни яблок, НИ вишен подобных нег. Чудо! Мальчишки и подворовывают, а Николай их ловит и лупит: сад, говорит, Господний. Господь за одно яблоко, помните, что с людьми сделал? Да не с такими, как вы. а с первыми, в которых Сам Свое дыхание вдохнул.
– Логично…
– Логично, а непорядок, Я ему говорю: батюшка, не годится священнослужителю руки‑то распускать, Вы словом должны воспитывать. Хмурится только. Зимой ногу подвернул и стал рассуждать: за что Господь иаказует. Я ему говорю: глаз болит – не на то смотришь, ухо свербит – не то слушаешь, руку сломал – не то делаешь, а ногу подвернул – значит, не туда ходишь. Подстроилась под его логику. По‑моему, так никаких наказаний‑указаний Господних в наших болезнях нет. Но тут я похитрила немножко. Ты мальчишек драл осенью, а вот зимой тебе наказание вышло. Почему, говорит, так поздно? А я отвечаю: э, а суду Божьему, что, дело твоё рассмотреть не надо? И то быстрее получилось, чем по суду земному..
– А вы веруете?
– Я врач. Материалист. Абстракции не для меня. А что в людях кое‑что имеется кроме – тела и что само собой оно завестись не могло – так это ясно и без моего умишка. Сами собой только черви да вши заводятся. А так верую, конечно, по‑простому, без рассуждений. Вера быт оформляет и людям какую‑то общинную жилку даёт. Что ж сидеть‑то всё по клетям, за заборами! Это пусть богачи сидят. А мы на миру живём! Как это вы хорошо, внимательно слушаете. Это у вас просто талант…
По Народной улице спустились к Мураше, к небольшой площади у моста, где стояли несколько примитивных, добротно сколоченных скамеек.
– Здесь автобусы идут на Тамбов, на Ржаксу. Но сейчас уже всё, пятница, вечер. Никого не будет, – объяснила Алёна. – А там, за Мурашей, наши поля.
– Сторожа‑то есть?
– А как же. В очередь мужики сторожат, за приплату. И ружья имеются. Да у нас и крыша есть!
– Крыша? Здесь – крыша?
– А вот присядем, я вам расскажу. Мы когда кредит взяли на завод да начали дело налаживать, так стали волноваться: мы ж газеты читаем, телевизор смотрим. Понимаем, что в стране происходит. Касимов говорит: без крыши нас раздавят. Такой данью обложат, что нам без крыши крышка. А где мы её возьмем? Мы ж как младенцы в джунглях. Спросить не у кого, наших тамбовских знать надо: нипочём не скажут ничего. Будут мычать только. Ну, выяснили, кто в Тамбове главный. Оказалось, зовут Миша Светлый и гуляет он в ресторане «Орлёнок». Вздохнули мы и поехали.
– К Мише?
– К Мише. Меня в русский костюм обрядили, с шитой рубашкой, взяли отца Николая, Касимов поехал, Огурчик мой и Октябрь. На блюде всю продукцию нашу разложили, фрукты‑овощи для красы и огурчики, огурчики наши в плошках деревянных – ну картина Кустодиева. Пришли в «Орлёнок», днём пришли, пошептались с администрацией, пустили нас. Сидим в углу, два часа, три. Тут заваливается наш красавец с гоп‑компанией. Пошёл музон‑шансон, закрякала певица Динара, мы выжидаем. Потом решились – встали. Отец Николай, конечно, за столом остался. Меня вперёд с блюдом. Мишу Светлым‑то прозвали не потому, что он дитя света, он убийца и шкуродёр, а потому, что весь белёсый и светлые пиджаки любит, шёлковые. Подходит наша группа ряженых. У Миши пасть отвалилась, а мы начинаем речь, как Баяны какие‑то вещие – так и так, наслышаны о вас, просим помощи и милости к освобождённому народу, который желает своим трудом и так далее. Указываем на отца Николая вдали. Вот, говорим, всё по благословению и с разрешения. Дичь немилосердная, Октябрь сочинял. А вот проскочило! Что‑то Октябрь правильное знает про свою нацию. Просим отведать и не прогневаться. Я только улыбаюсь, они ж не любят, когда бабы высовываются. Ну, Мишу нашего аж на слезу пробило! Схряпал наш огурчик – а он у нас, как откусываешь, издает такой звук особенный, мы называем «хряп». Обнял нас, перецеловал. Сам, говорит, приеду, и приехал, слушайте. Осмотрел всё, мы принимали на высшем уровне. Обложил нас данью – семь бочек огурчиков в год. И всё, и всё! Если что, говорит, ко мне лично. До чего ж они, суки, театр любят, постановочку! Они ж сами как из американского кино, все поддельные, правда, с местным колоритом. Но стоит Миша Светлый крепко, у нас вообще в Тамбовщине все процессы протекают в оттяжечку, так что конца ему пока не видно. Зато у нас крыша теперь прочнее железа. Вечерело. Мураша текла не быстро и не медленно. Правильно текла. Приветливо, без истерики, мычали коровы, возвращаясь домой. Жизнь не кипела в яростных страстях, но и не валялась в летаргическом сне. Осуществлялась понемножку.. Анна чувствовала, что ей с Алёной интересно и спокойно. «Четвёртая лилия» казалась сильнее и прочнее своих подруг. «Нет, этой ничего не грозит, – думала Анна. – Она богатырша!»
– Вы, наверное, сами тогда на себя удивлялись – как это вас занесло, куда? Вы ли это?
– И не говорите. Сказка Пушкина! Я, питерская врачиха, театралка, стою с подносом перед Мишей Светлым, чтоб спасти родной консервный завод! Это кому рассказать!
– А вы подругам рассказывали?
– Конечно, они ужасно смеялись. Не все, правда…
– Марина больше всех. Роза улыбалась снисходительно. А Лиля сердилась.
– Как вы здорово изучили наши характеры! Всё так и было. Конечно, Лилька не могла одобрить, что я перед бандитами унижалась. А Роза вообще никакой России никогда в глаза не видела. Маринка – та всё кричала: запиши, я тебя умоляю! Запиши всю эту провинциальную петрушку! Это будут новые губернские очерки!
– А Щедрин здесь жил?
– Нет, Щедрин в Рязани и Твери был вице‑губернатором. Рязань и Тверь оспаривают честь быть прототипом города Глупова. У нас Державин жил, потом Андрей Платонов. «Город Градов» Платонова – это с Тамбова писано. Ядовитая вещь. Я это не потому знаю, что я такая образованная, а из‑за Октября, он нас просвещает без продыху. У него и кружок краеведческий есть, и он ребят по области возит, с экскурсиями. У нас автобус имеется школьный, купили пару лет назад.
– Я прямо‑таки уже умираю от желания повидать вашего Октября. Титаническая из ваших рассказов получается фигура.
– Это без спора. У него, у Октября, мама местная, а папа пришлый был, из Мурманской области, где‑то на югах, в отпуске познакомились. И вот есть у него в характере северок такой непростой. Что задумает – обязательно сделает, но с подвывертом. И мышление очень бойкое, шустрая голова. Да вы всё сами увидите, пойдёмте домой. Там уж небось дым коромыслом.

29ы

Шли два приятеля вечернею порой
И дельный разговор вели между собой.
Иван Крылов. Басня

Нет, не пили: ждали хозяйку. Круглый стол был накрыт в самой большой комнате нового дома, метров тридцать, оклеенной обоями с розочками и незабудками. На стенах висели фотографии неведомых задумчивых людей – видимо, родных Огурчика; но один портрет показался Анне знакомым. Вглядевшись, она узнала хитро‑весёлое, злоумное лицо начальника электричества Всея Руси. Из дальнейших расспросов выяснилось, что Огурчик ничего не может с собой поделать: понимает, что начальник злодей, но испытывает иррациональный трепет и волнение… Двенадцать разномастных стульев были заняты, а тринадцатое кресло, обитое чёрной кожей, с деревянными ручками, пустовало – на него поглядывали особенно, это было место запаздывающего Октября Платоновича.
Сидели: Ваня Царёв с женой Светой, маленькой бодрой женщиной, немного смахивающей на Алёну широкой улыбкой и общим светло‑русым свечением, Касимов с женой Наташей, женщиной полной и строгой, отец Николай с Татьяной Егоровной, Пётр Степанович Гаранин, директор школы, человек со следами хронической ответственности на челе и с женой Верой, на диво эффектной брюнеткой, Анна, Алёна и её Огурчик. Ирине Ивановне тоже полагалось место, но она сидела мало: металась между дитём, уложенным спать в старом домике, и гусями в печке. Все приоделись: на мужчинах сияли белые рубашки, а женщины красовались в длинных нарядных платьях вне моды. Так, на касимовской Наташе был костюм из синего бархата, а на гаранинской Вере – чёрное шёлковое платье с белым кружевным воротничком. Завидев такой стиль, Анна попросила разрешения переодеться и вернулась к высокому собранию хоть и в чёрных верных джинсах, но зато в серебристой шёлковой блузе.
Угощенье собрали богатое. Были тут и молодая зелень с редиской, и местный домашний сыр, и местная свиная колбаса, и родные огурчики с прочей продукцией завода, и даже холодного и горячего копчения лещ, за которым пришлось смотаться за тридцать кэмэ. Огурчик ездил. После закусок ожидались два гуся, томящихся в печке. Пили своё‑родное, запивали клюквенным морсом. После третьей рюмки и осторожного, ознакомительного разговора Татьяна Егоровна совершенно ошарашила Анну вопросом, как поживает режиссёр Сокуров.
– Удивилась женщина! – засмеялся Пётр Степанович. – Думает, мы тут живем в лесу, молимся колесу.
– Нет, что вы, – отвечала Анна. – Я просто не соображу, что ответить. Мы лично с Александром Николаевичем не знакомы. Знаю, что у него проблемы с глазами, было несколько операций. Что много работает.
– Так он про Гитлера снял, про Ленина снял, про японского императора снял, кто же четвёртый будет? – спросил Огурчик.
– Честно, не знаю. А вы всё смотрели?
– А у Октября не посмотришь! – разъяснила Алёна. – Он сдвоенный сеанс делает: одно кино серьёзное, а другое – развлекуха. И кто серьёзное не посмотрел – того на развлекуху не пускают. Выдержал Сокурова – можешь «Пиратов Карибского моря» или там «Казино» смотреть.
– У меня ребята таким манером всего Тарковского одолели. Да, метод деспотический – но вот работает, – подтвердил Пётр Степанович.
Анна подумала, что «культурка», над которой издевалась Миска‑нигилистка, здесь, в Горбатове, была делом нешуточным.
– А люди не сердятся, что им навязывают ненужное?
– Людям только волю дай, они ничего серьёзного ни смотреть, ни читать не будут, – вмешалась Вера Гаранина. – Скажи ребёнку: ешь, что хочешь, – он и пропадёт на чипсах и коле. Октябрь всё правильно делает. Я к нему всегда хожу на лекции, когда время есть.
– Лёгкое, приятное насилие – стиль руководства Горбатова, – объявила Алёна.
– Эх, как матушка чеканно формулирует! – вздохнул Огурчик. –Так выпьем за лёгкое, приятное насилие!
Он быстро, добродушно пьянел, в отличие от хмуроватого отца Николая. У того, видимо, была некоторая ревность к Октябрю Платоновичу из‑за обиден паствы.
Тут появился долгожданный тринадцатый,  лысый, в сером пиджачке, с намеренно тихим голосом (умел Октябрь Платонович и орать, ещё как умел), с глазами острыми, проницательными, под общие приветственные крики («Вот и он! Вот мы про него всё и говорили! Наш Октябрь, просветитель наш!») раскланялся, стаканчик вынул…
Октябрь Платонович так ярко и артистично переживал каждую порцию выпитой им водки, что было ясно: этот человек никогда не станет алкоголиком. Он ходил всегда с собственным стаканчиком в берестяном цилиндрическом футляре и пил в своём тайном ритме: то две порции кряду залпом до дна, то часовая пауза, то отхлебнёт глоток и отставит. И говорил тоже прихотливо: мог долго слушать, набок склонив голову и по‑ленински прищуриваясь, а мог разразиться экстатическим монологом; впрочем, бывал горазд и на афористические реплики. В его продолговатой, чистой от волосяного покрова голове жили всякие оригинальные идеи – вроде той, что в СССР заговор военных в конце тридцатых был на самом деле, и заговор врачей в конце сороковых тоже существовал, но арестовали не тех, кого нужно было, а невиновных. Потому что до этого в качестве японских и немецких шпионов взяли тоже  – не тех. Ибо арестовывать не того, кого надо,  – это роковое проклятие России. По учению Октября выходило, что русский дух могуч и при этом слеп, он верно чует врага, но никак не может его правильно различить… 
Норовистый, как большинство жителей Тамбовщины, Октябрь унаследовал от отца умную и прохладную северную хитринку. Недаром Касимов побаивался Октября всегда, при всех режимах. Патологически идейный человек вообще опасен, а уж если он умён, лукав и живёт в России… Но эпопея с борьбой за консервный завод сблизила всех передовых горбатовцев. Касимов помнил, с какой разумной отвагой вёл себя Октябрь Платонович в истории с Мишей Светлым, что нисколько не помешало, однако, некоему подробному письму о деятельности Касимова, направленному в местное ФСБ.
– Ну вот не сука ли ты, Октябрь, – в тоске говорил Касимов, которому благодаря тамбовским связям удалось просечь поганку и задавить её в зародыше.
– Нет, – твёрдо отвечал воитель. – Это чтоб ты не обуржуазился. Не хочу иметь буржуя на шее.
– Какой я буржуй, ты что, Октябрь, ума решился?! – вопил Касимов. – Я на одних «Жигулях» восемь лет!
– А буржуй  – это не тот, кто миллионами ворочает. Буржуй  – это тот, кто свою пайку под одеялом жрёт..  – отвечал Октябрь Платонович.
Устроившись за столом, пытливый дух прилежно хлопнул водочки, с малым вздохом закусил солёным огурцом, издавшим положенный ему по чину знаменитый горбатовский «хряп», и, удачно сымитировав хитрованский ленинский прищур, воззрился на гостью.
– Ну и какие же петербургские тайны вы привезли с собой, Анна Алексеевна? – спросил Октябрь Платонович, дерзко сияя светлейшими глазами без ресниц.
– Да какие у меня тайны? – смеялась захмелевшая Анна. – Наоборот: у вас хочу обрести прекрасной ясности. Отдохнуть от болота от своего!
– Был в Петербурге два года тому, – солидно сказал отец Николай. – Прекрасно и печально. Точно варвары захватили царский град и нарочно гадят из своей сатанинской злобы. Вавилонские башни строят, а попечения настоящего ни о чём нет. Друг у меня, отец Владимир, там, в Ольгинском приходе… Большого света человек, гонимый судьбой…
– Да зови сюда! – замахала белой крупитчатой рукой Алёна. – Гонимых судьбой – всех сюда тащи! Прокормим. Касимов, правда, прокормим?
– Питанием не хромаем, – веско кивнул Касимов кирпичом головы.
– Да, – заметил Октябрь Платонович, – плоть нашу горбатовскую удалось сберечь и приумножить. И за это нашим большим людям настоящая народная благодарность положена.
– Ура! – воскликнул Огурчик. – За Алёнушку!
– За Алёнушку, за матушку! – завопил стол. – И за Петрушу нашего, за Касимова!
Но Октябрь ещё не закончил речь:
– Плоть нашу удалось сберечь, но скажите мне, люди, чем дух наш жить будет? Дух наш русский, вечно тревожный, вечно несытый – чем мы его накормим?
– Мудрствуешь ты, Октябрь, – вздохнул отец Николай. – Успокой свой дух. Это у тебя он вечно несытый. А которые люди хорошего житья и под Богом ходят, те без тревог живут.
– А вы как думаете? – спросил Октябрь Платонович Анну. – Успокоился наш дух или нет?
– Думаю – нет, – ответила Анна. – Глядя на вас…
За столом засмеялись по‑доброму.
– Он монархию в России восстановить хочет! – крикнула Алёна. –Хитрый способ придумал.
Октябрь скромно потупился.
– Ничего не хитрый, а всё по закону будет.
– По какому закону? – удивилась Анна.
– А вот собирается мир и решает: быть царю на Руси. Допустим, что так вышло, да?
– Допустим, чего ж на Руси быть не может, – сказала Алёна. – Вынь да положь нам таперича взад царя. И очень просто!
– А тут вопрос: где его взять?
– Проблема, – согласилась Анна. – Вроде как из боковых линий романовских остались наследники.
– Несерьёзно! – нахмурился Октябрь. – Вы их видели? Это ж, ну.. оперетка какая‑то. Типа «Весёлая вдова». Для журналов разве позировать…
– Тогда выбрать кого‑то. Отсюда.
– Это кого это?
– А как опосля Смутного времени выбирали? Из старинного боярского рода.
– Сама говорит и смеётся, – сказал Октябрь. – Роды старинные боярские! Когда не знаем, кто у нас отец с матерью… Нет уж, мы такие люди, что нам надо без продыху землю перелопачивать. Нас вот хлебом не корми, а дай по три раза за одну жизнь поменять общественный строй! И вот мы дошли до точки и до ручки. Неоткуда нам власть взять, только из самих себя!
– Самих себя ебя, – заметил Огурчик, помахивая вилкой, и на него тут же прикрикнули: с похабщиной в хороший разговор не лезь.
– Но из самих себя мы власть возьмём такую же, как мы, – корявую, всю в шерсти и злобной пене. Или хитрую, скользкую, без лица и чести. Некрасивую мы из себя власть возьмём, потому что мы некрасивы.
– Ты за себя говори и за своих, – обиженно сказала Вера Гаранина. – За мужиков. А мы чем виноваты? Мы, по‑твоему, тоже некрасивы?
– С лица, Вера Даниловна, спорить не буду, вы хороши. А внутри? Те женщины, что способны на власть, такие же корявые и в шерсти. Внутри – я имею в виду.
– А наша Алёна? – крикнул Огурчик. – Ты тут не заговаривайся, просветитель!
– Алёну мы сейчас отставим в сторону, потому что Алёна – это чудо, а мы не можем рассчитывать на чудо. Оно нам явлено, и всё. Вот, говорю я, чёрную, служебную власть мы из себя ещё кое‑как вытащить можем. А где взять белую, красивую, господскую власть, без лютого эгоизма, без корысти? Такую, чтоб глядя на неё вздыхать и радоваться?
– Где, Октябрь Платонович? – заинтересованно спросила Анна. – Вы что, действительно знаете?
– Скажите, Анна, кем был покойный расстрелянный цесаревич Алексей, наследник Русской земли?
– Сыном Николая Второго и Александры Фёдоровны.
– Была ли Александра Фёдоровна внучкой английской королевы Виктории? А сын её, стало быть, правнуком прославленной королевы?
– Да, это так.
– Стало быть, русский царский дом состоял в прямом родстве с английским королевским?
– Состоял.
– Так, стало быть, было бы и законно, и даже справедливо пригласить для восстановления русского трона представителя английской королевской династии.
– Боже! – изумилась Анна. – Вы хотите сказать…
– Да, дорогая наша гостья. Я предлагаю восстановить белую власть, воскресить царский трон и пригласить на него… хотя бы принца Гарри. Женим его тут на хорошей русской девушке, и заведутся у нас со временем самые настоящие русские цари.
Собравшиеся, уже, очевидно, не раз слышавшие Октябрёву телегу,  жадно смотрели, какое впечатление она произведёт на заезжего человека.
– Идея красивая. Октябрь Платонович, – сказала Анна.
– Ой, мне так нравится! – обрадовалась агроном Света. – Настоящий принц приедет! Вот девушкам счастье.
– Девушки тут дело десятое, – отрезал Касимов. – Главное, чтоб нашим сукам стыдно.
– А нашим сукам будет стыдно, – ответил Октябрь. – Мы же давно господ ждем, как нашкодившие псы, всё ждём и ждём. И вот появляется настоящий господин, у которого нет нужды воровать, и счёта в банках заграничных ему не снятся, и жилплощадью в Лондоне он не интересуется, ибо – есть у него, так уж вышло, жилплощадь в Лондоне…
– Ты так говоришь, Октябрь, – заметила строгая Наташа, – как будто принц Гарри прям возьмёт чемоданчик да тут же и помчится. Что он здесь забыл?
– Не скажите, Наталья Дмитриевна, – возразил Октябрь. – Большой соблазн есть для Соединенного Королевства в нашем предложении. Во‑первых, они вину могут искупить, историческую вину, что внучку королевы на произвол судьбы оставили, не уберегли. Во‑вторых, вообще разные открываются перспективы. Они, конечно, задумают влиять, но всем этим поползновениям мы дадим отлуп. Не резко. Пусть мечтают. Потянутся, конечно, за принцем. Но мы их перехитрим. Наша идея в том, что мы постепенно из английского принца сделаем настоящего русского царя. Царя для красоты. Не для чёрной работы, для которой у нас чёрная власть имеется, а для белого танца! Нашего, заветного царя сделаем, перед которым стыдно.
– Вообще‑то английский принц на русском троне всю геополитику перевернёт, – сказала Анна. – Это вы сильный ход придумали, Октябрь Платонович.
– Ура! – крикнул Огурчик. – За Октября! И за царя тоже!
– Порознь надо, – заметила Алёна. – Это одно, а то другое.
Выпили отдельно. За реальность (Октября) и за мечту (царя).
– Мираж это, – молвил за царя выпивший, а за Октября пропустивший, как‑то нарочно замешкавшийся, отец Николай. – Блуд мысли. Театральщина…
– Кто знает, отец Николай? Революцию пролетарскую всяко было потрудней сделать, чем теперь принца Гарри на трон позвать, а вот учудили тогда, не поленились, – ответила Алёна. – Почему бы и нет? Денег хватит. Пусть пока готовится, русский учит. Потом в православие его окрестим, женим. Дворцы ему отдадим, вон в Питере дворцов навалом. Пусть красуется, парады принимает, больницы открывает. Правда, свои что‑то поднадоели.
– Менеджеры, – усмехнулся Октябрь. – Сейчас, говорят, мы много и хорошо произведём, а потом дружно и весело съедим. А что потом? А потом, наверное, крупно покакаем. Где же мечта?
– Пустые твои мечты, – не утерпел отец Николай. – Фата‑моргана.
– Мечты? Да в сравнении с тобой я злостный реалист. Ты вон веришь, что Иисус на землю придёт и мёртвых воскресит. Это, по‑твоему, не фата‑моргана, а прямо‑таки послезавтра начнётся. В семь утра по Москве.
Тут подоспел деревянный поднос с гусями, зашитыми с капустой, и большой нож, который уверенно, явно не впервой, взял в руки Касимов. Сделал он из гусей десять порций – отец Николай с Татьяной Егоровной есть птицу не стали, день‑то был постный, пятница, а Октябрь Платонович принципиально держался вегетарианства.
– Ирина Ивановна, – сказала Алёна, – голубушка моя, дитя спит, гуси в ход пошли, сядь, выпей спокойно. Ты уж столько тостов пропустила – за меня пили, за Октября пили, за царя пили…
– За какого царя – за английского, что Октябрюша придумал? Давайте лучше за того царя, который в голове.
– Вот я и спорить не буду! – отозвался отец Николай. – Вот это верно: Бог в душе, царь в голове!
– А я буду спорить, – ответил Октябрь. – Это всё неопределённые уравнения. Людям примеры нужны, человеческие примеры, кожей обтянутые, с ногами и руками. Сидит старец в келье, фунт хлеба в день ест, водой запивает и всех приходящих слушает‑утешает, потерпи, дескать, – это я понимаю. А твою бюрократию раззолоченную, гладкую, с бородами и оперными возгласами, одними и теми же тыщу лет, – не понимаю, отче Николай! Закоченел ты в своих догмах совсем, замёрз. А мы люди горячие!
– Хорошо у вас, – сказала Анна, с неизвестно откуда взявшимся аппетитом доедая гуся. – Весело…

30ъ

Пока горбатовцы пируют, мы покрутимся внутри твёрдых значений, осталось немного, зритель должен потерпеть, мы идем к финалу, смягчаются нравы, светлеют ритмы  вот представьте, живут две женщины. Одна – честная, умная, работящая, чистая, вся из достоинств, короче. В Бога верит и отечеству служит. Ждёт избранника, которому отдаст всё и навсегда. И никого‑то у неё нет, никто‑то к ней не ходит! А рядом соседка, соседушка, гадючка – пустая, лживая, вся цена рубль, и не верит она ни в Бога, ни в чёрта, и грешит она как дышит. А валят к ней – толпами. Потому что умеет когда надо – грудку открыть, когда надо – плечиком повести, ножкой топнуть, пообещать и надуть, вдруг дать – а потом отшвырнуть… Завлекать умеет, секрет знает. А секрет простой, не бывает проще… Вот такая же разница между честным рассказом – и рассказом занимательным
проступает узор, становится понятно, что хотел сказать автор. Если бы он вообще хоть бы что‑нибудь умел сказать. 
я  написал бы, что мы все – изумительно хорошие люди, полные до краёв спелой любви, и как здорово, что мы, красные от натуги, каждый день производим большое тёплое говно, в котором нам так удобно и приятно жить…
– Так напишите про это.
– Не хочу.
Что, уж и пошутить нельзя? Я была так серьёзна, я надоела сама себе. 
Войско Богини‑Матери! Тётки несут бытие на крутых, подпорченных остеохондрозом плечах.
исхаживают его короткими толстыми ножками, где, как малый счёт в Сбербанке, заведено отложение солей (если бы эволюция не остановилась, тётки сумели бы нарастить себе копытца!). Царство тёток – строгое царство: здесь всё своё, и болезни, и радости, и обычаи, и дизайн, и вера
Обожаю тёток! Хочу быть богиней тёток! Я соберу их в армию и поведу на юг! Мы что‑нибудь завоюем с ними, а потом сопьёмся и славно умрём. 
К чему вообще это болезненное скопление письменных слов? Мусорная свалка или накопитель, которым воспользуются некие другие времена
Литература  – это невроз, а впрочем, откуда я знаю? Я пришла сюда на всё готовое. 
и говорит с улыбкой: понимаешь, мама, уроды они и есть уроды. Они и капитализм построят такой же уродский, каким уродским был их социализм. Они, говорит, за сто лет трижды поменяли общественный строй, ну и что? Живут ещё глупее, ещё хуже, чем до семнадцатого года. Россия не получилась, вот и всё. Вот и все?! – говорю я. И что теперь нам делать, нас сто миллионов, доченька? Сто миллионов, отвечает, я взять к себе не могу, а тебя
Жизнь истончилась и ушла в слово, жизнь стала прозрачна, неощутима легка и противна, как запах газа 
она если семейная – тогда надо придурков кормить, потому что там обязательно или дед лежит в параличе, под себя ходит, плюс мужик синий не просыхает, плюс внуки. Ну, суповой набор, ты сама знаешь. А если тётка одинокая – тогда она мается, приключений ищет. Или при ней гардемарин какой‑нибудь, или девка. Бывают ещё тётки совком забитые, всего боятся – эти пьют. Жутко пьют. В любом разе бабки Теперь я редко вспоминаю людей, и мне так странно, что когда‑то я разговаривала с ними. Но я хотела бы вернуться к ним, не сейчас, когда‑нибудь, когда они станут другими и я стану другой. 
щекастая физиономия стала почти симпатичной.
– Скажу вам как историку – мне самому жалко иногда кое‑что из той, из прошлой жизни. И людей жалко – тех, бывших. Там такие бывали душевные люди, такие песни, эх! Заплутали мы как в лабиринте, по своему же говну кругом
Да взять да открыть магазинчик. Ругаться с персоналом, давать взятки. Хоть как‑то присоединиться к рою! Завести себе реальную психологию: всё в дом. 
как и всем, сидящим в русском самолёте, ей была непонятна неощутимая ею сверхзвуковая, сверхчеловеческая скорость исторического полета. «Мы должны были всем миром сойти с ума, – подумала Анна. – Мы‑то, с нашими страстями и аппетитами, с корявой развинченной психикой. После двадцати с лишним лет социальной стабильности, тихо прораставшей язвами и опухолями, въехать в эдакую ненаучную фантастику! Но что интересного в русском полёте найдется для мира, для опыта веков? Хоть бы святые какие объявились. Или хоть войну бы какую выиграли, или изобрели чего‑нибудь. А получается, сначала пыжились, мы наш, мы новый мир построим, а потом лопнули. Натёрли пятёрку на»
Не, русские ещё чего‑нибудь грохнут напоследок. По крохам злобы соберут и придумают, что грохнуть. 
беспутный глагол и надеется сам творить, подбивая на бунт ленивые существительные! А прилагательные женщины бродят на воле, избегая сочетаний… Итак, господам приходится работать с тем, что осталось, а этого едва‑едва хватает на связное письмо. Влюблённые боги больше не могут обменяться затейливыми стихотворениями, так оскудела человекоречь. Глаголы ненадёжны, плохо с эпитетами, а главное – речь теряет размер, не держит форму.. Приходится вычёркивать. Постоянно приходится
Меня тоже когда‑нибудь вычеркнут  – но на меня много чернил пойдёт. 
Всякая там любовь к родине…
– Вы считаете это отвлечённым чувством?
– Мне всегда казалось, что это нечто наносное, искусственное. Нет в человеке органа для такой
Требуется любовь  – посылайте геологов, ищите месторождения, добывайте. 
скудость, некрасивость, неверность своей жизни, если воспринять её как единую длительную мелодию метаморфозы бытия. Чего‑то не хватало, недоставало, и как это исправить? Впереди была только одна, последняя метаморфоза – предстояло превратиться в старушку; если нет большого горя, метаморфоза занимает пять‑семь лет. Но что было неверным? В ней никогда не чувствовалось цветения пола, и глупо было бы подхлёстывать
Женская жизнь заканчивается, а человеческая продолжается, и надо с ней что‑то делать, заполнять её красиво, с умом, о, если бы это было так просто. 
и отыщется там уголок знания о том, что согласие было. Было! Существует где‑то трудовое соглашение, договор, по которому, зная о болезни, старости и смерти, предупреждённый о душевной и физической боли, извещённый о возможных потерях и вероятных форс‑мажорах, каждый из нас всё‑таки обязуется жить во что бы то ни стало. И самовольное
А что, накажут? ещё накажут? ещё чем‑то, кроме пода и возраста? Прямо им там делать нечего в главном управлении исполнения наказаний. 
поняла, что искривлённый этот мир создан малосильным, заурядным словом, что его нельзя исправить, но можно из него вырваться, если вспомнить сильное слово, и она принялась вспоминать
Сильное слово не вспоминают, его берут, когда дают  от души плюнуть на этот поганый кусок мыла, на божка успеха и благополучия. Мне нравятся мои грустные тётки, нравятся их морщины, тусклые волосы, их немыслимые кофты, их усталость. Они настоящие. Они свидетельствуют о жизни правильно и честно. Они, может быть, и есть сама
Да, жизнь всего лишь пожилая тётка, но у неё есть детишки. 
Какую кашу в головах заварил Сын, обещая, что спастись может каждый! Будем надеяться, что это не было предвыборным обещанием, и Царство Небесное по‑честному населено миллиардами кретинов, как и Царство Земное. Ведь именно этого и желали бы люди – застать будущую жизнь на небе примерно такой же, как на земле, но чуть получше
Я очень буду удивлена, обнаружив загробный мир, мало чем отличающийся от здешнего. С бюрократией и кадровым дефицитом, а ведь так оно и будет. 
Чара же в ней была густая и самая настоящая: не от Богини‑Матери, томимой жаждой слияния и размножения, но от той, чьего имени мы не знаем, от проклятой Неизвестной, от насмешливой Незнакомки, от сине‑лиловых туманов, выматывающих душу, от лунного воя и
Красивым страшней стареть, они больше теряют, а мне‑то что? 
на любой сцене всегда идет какой‑то мусор своего времени, и если деревянных колхозников, от чьего топорного балагурства тянет добротным запахом коровьей мочи, сменяют вопящие наркоманы, припадочные спецназовцы и малолетние шлюхи, это означает, что на Старую квартиру, опорожняющую на сцену свои помойные вёдра, въехали новые постояльцы, эка невидаль
Что правда, то правда. И комментировать нечего. 
женская инфляция сильно портит нравы, а это мне невыгодно. Мужчины очень уж борзеют. Таким наглым, пуленепробиваемым самообожанием наливаются, что блевать
Ощущение своей ценности  – это загадка: откуда берётся? Его дают? даруют? зарабатывают? Женщины же могут поверить во что угодно. Скажешь им: вы идиотки, ступайте на чёрную работу  – пойдут, скажешь: вы есть воплощение Вечной женственности  – станут воплощать Вечную женственность. Что нужно‑то? Скажите только. 
Я помню это ощущение шестидесятых годов, что родился новый сияющий мир, где все молоды – и помню, как этот мир умирал, гнил и вонял и как молодые люди этого мира за пять лет превращались в развалин. Да буквально так! Ух!
Только что жил‑был мальчик, чистенький и трезвый, и через пару лет встречаешь его – а он алкоголик, разведённый, подшитый, пишет дневник, ненавидит весь мир. Когда успел? Чух! Ветер свистит в ушках!
Из исторического времени всегда можно выйти. Надо только написать заявление по форме. 
– Женщины всегда и везде тайком попивали. Не только в России.
– Ну правильно, тирлим‑бом‑бом. Всю эту петрушку – и без наркоза?!
Это тема. Надо будет потом где‑нибудь развить. 
женщина влюблена в чёрта, потому что чёрт никогда не является женщине в своём натуральном классическом виде, то есть с копытцами, рожками и бурым хвостом датского дога. Он всегда предстаёт в какой‑нибудь роскошной личине, пусть и аляповатой, но намалёванной по высокому и блистательному шаблону. Поправка к закону Гоголя гласила бы: «Женщина влюблена в Люцифера», и притом в молодого Люцифера, когда он, гордый, страдающий и одинокий, упал с неба на землю. Красота, одиночество, гордость и страдание – вот составные части романтического супа
В том и беда, что мы вечно в кого‑нибудь влюблены  – то в Бога, то в чёрта, то в соседа‑подлеца, то в самих себя. Но что будет, когда мы протрезвимся от вечной влюблённости? Что мы увидим? 
Дания – тюрьма, весь мир – тюрьма, но и миро‑здание тоже тюрьма. Правящие миром просто копируют своего создателя!
На многие речи Розы  я не знала бы, что отвечать. А меня же за неё и притянут. Ничего, ладно, отшучусь как‑нибудь. 
так и должно было быть в испорченном мире, где погибало всё прекрасное, потому что прекрасное было случайностью, а гибель – законом, но ведь единственное, что позволено человеку, – это личное отношение ко всему на свете, позволено до поры, пока он это своё личное хранит в душе и не трезвонит
А я и растрезвонила  – и всё из‑за своей ужасной прямолинейности. 
Они ненавидели свою работу, тупо и внезапно напивались, рьяно разводили огонь бессмысленных свар, и партия, обречённо зависшая унылой храминой над этой толщей судорожно корчащейся мелкой живности, была такой же торжественной бесполезностью, как раньше церковь
Торжественная бесполезность иже полезна, и Октябрь мой прав: всё было нужно, только мы не знаем, зачем. 
но движения точек складываются в узор: человек его видеть не может, как не может понять нить, куда её прикрепляют и кому служит всё полотно. Но человек удавится скорее, чем признает себя нитью и точкой, ему подавай полноценное отдельное значение, а где ж его взять‑то, милый? Что думаешь, добрый Бог припас для нас шесть миллиардов значений? Иные и готовы быть камушком – но только непременно Великой стены, тонкой струйкой – но парадного царского фонтана. Можно подумать, вас кто‑то спросит. Возьмут и отправят копошиться в углу Вселенной, на остатках времён, ползать по честно заработанной предками дегенерации. Могут и вообще назначить червяком‑опарышем – прилежно подъедать труп чьей‑нибудь национальной истории.
Придётся быть противным и отвратительным, и сносить презрение тех, кто назначен быть светлыми лучами, дивными звуками и чудными красками. И напрасно молил бы призванный быть червяком, чтоб его вдруг назначили
С их стороны было бы мило, если бы они хотя бы в двух словах объясняли назначение. Потому что путаница. 
Кто там идёт? Кто идёт? Тот, кто знает, что делать. У него в руках коробочка гвоздей. Будет ли он спать на них, распнёт ли кого или повесит на стену портрет любимого революционера – важно только то, что эти гвозди у него есть. А у вас их нет. А были. А выдавали
У меня ещё есть. С восьмидесятых годов запасла несколько штук. 
Знает луна и охотно струит в мир серебристую ленту снятого ею бесконечно печального фильма о том, что веками приходится ей наблюдать по ночам, но никто не умеет смотреть лунные ленты, было когда‑то два‑три немецких безумца, да отцвели уж давно голубые цветы.
Мои насмешки над романтизмом выдают скрытую страстную к нему привязанность и довольно неуклюжие попытки преодоления её. 
Сидите и хлопаете в ладоши. Чё ни покажи – хлопают, суки! А где гнилые помидоры? Итальянцы за фальшивую ноту любой знаменитости помидорчиком в рыло залепить могут. За культуру надо бить и убивать! А если этого нет, значит, ничего этого и не нужно никому, понятно? На хер всех ваших Брамсов…
Это опасные речи. Очень опасные. Они могут весьма и весьма кому‑то понравиться. Хочется бить и убивать  – почему бы не за культуру? А мне что делать? Я назначена формулировать опасные речи. 
её душа, истеричная девчонка‑подросток, редко выбирающаяся из‑под завала профессиональных деформаций и спекулятивных построений хитрого ума, теперь требовала немедленной выпивки и себе – искренних слов, отчаянных воплей, слёз побольше, песней понадрывистей. «Mon Dieu, mon Dieu…» – заводила утробным голосом французская святая шлюха, душа получала свою дозу и
Ха, душа! Она всегда найдет свою дозу! её не проведешь! 
известные нам свидетельства и описания истины указывают на то, что она, во‑первых, скрыта, окутана покрывалом, во‑вторых – что откинувший покрывало и увидевший истину должен ослепнуть. Хотелось бы узнать, где здесь найти место для юмора?
Видимо, юмор заключён в самой этой статуе под покрывалом. Или, возможно, в покрывале. 
что прививка духа к женской земной природе – назойливо повторяющийся, мучительный, трагический и неудачный эксперимент. Вот будто кто‑то – да хоть та же Премудрость Божья, Афина, София, Василиса – хочет воплотиться и не может. Потому, что мир, который создал её сын, ещё ниже и несовершеннее, можно сказать – дегенеративнее, чем она сама, если продолжать бредни
Бредни, между прочим, тоже имеют право длиться в истории. У всех идей есть одинаковое право на жизнь: а дальше всё зависит от их хватательной силы. Кто больше зацапал людишкиных голов, тот и победит. 
– Развитие духовного начала в женщине в девяносто девяти случаях из ста приводит её к самоотрицанию и ненависти к своей природе.
– Да неправда!
– В одном оставшемся, в лучшем случае – к равнодушию.
– Не могу согласиться. Вот вы сами, вы лично, что – разве ненавидите себя?
– Ненавижу
Кто бы мне рассказал, что такое не поделили между собой природа и дух? Дам конфетку. Что‑то знал об этом Томас Манн, но с ним уже не поговоришь. Конфетка остаётся у  меня.
Истина вне меня. И она мне… отвратительна. Это так, и я с этим живу и буду., наверное… смиренно жить дальше, зная истину и зная, что она мне отвратительна
А представляете, если б я таким макаром всю книжку залудила? что, думаете, я хуже европейских графоманов? Но не могу: доктор Чехов не велит. 
Может, и не Кострома, а Колыма. Но что‑то русское.
Россия это вещь. В России ещё так много действительности! Крупной, нажористой, дурно пахнущей, аппетитной действительности. Они этого ничего не понимают, аборигены. Я понимаю. Но мне туда, в действительность, уже никогда не попасть. Я очерчена – вокруг меня ментальная пустыня, моя пустыня. Пустыня, звезды, ночь
Хватит бормотать. Мы возвращаемся в Горбатов. Водка нагревается вообще. 

31э

Надо бороться и держаться крепко. Слушать простое, земное, житейское, смотреть на земную жизнь, на кота, на чашку, на людей, озабоченно жующих. Не надо думать о том, что с земли уводит. Уведёт – не вернёшься.
Тэффи. Лунный свет.

Горбатовцы, предъявив себя, стали требовательнее поглядывать на гостью: не скажет ли чего душеукрепляющего, полезного. Не заворачивается ли чего в Питере, как бывало, по окраинам и подвалам. Не стал ли кто пророчествовать, нет ли кружков истиноискательских, не пошла ли бродить по лавочкам новая Блаженная?
– Пророчеств не слышала, – ответила Анна, – а кружков всяких, наверное, предостаточно. Знаете, я что‑то устала от Петербурга. Нет покоя. За город теперь крепко взялись эти… как их и назвать?.. Лиля Ильинична, ваша подруга, Алёна, называла их крысами. Ну, назовём агрессорами. Всё в стройке, в ремонтах. За два года до трёхсотлетия началось – и вот до сего дня, шесть лет как не найти спокойного уголка. Грохот, шум, пыль, тросы, краны, вибрация. Постоянно вибрация – у меня дом на что крепкий, послевоенный, и то не уснуть. Новый какой‑то город прорастает сквозь старый Питер – и старый Питер ему сильно мешает раскинуться на просторе. А кто там живёт, в новом городе, что за люди, о чём они думают – я и понятия не имею. Я оттуда никого не знаю. Мы не смешиваемся ведь никак. И чем больше строек, тем больше и вибрации – а от неё дома портятся, идут трещинами. То есть такая трагикомическая история – чем больше строишь и ремонтируешь, тем больше разрушений…
– Даже у нас на Космонавтов, уж на что край света был, сквер порушили и девятиэтажку построили, – добавила Алёна. – А в центре ни одного знакомого магазина не найти. Всё новое. Опять – двадцать пять новая жизнь…
– Да, – задумчиво молвил Октябрь Платонович. – Мы люди перелома. Переломанные мы люди!  Переделали нас, переломали об колено, с одного на другое. У кого срослось, а у кого и не срослось. Да если и срослось, так переломанная нога – не то что здоровая.
– Жизнь меняется! – заявил Касимов. – Это закон жизни. Везде так.
– В царстве земном, – отвечал отец Николай. – Так в царстве земном. Потому что тут царит враг рода человеческого, вот он и мудрит от вечной скуки. А в царстве небесном перемен нет.
– У тебя, отец Николай, – не утерпел Октябрь, – постоянно враги рода человеческого царят, ты и социализм царством антихриста называл, и эту нашу новую жизнь… Чего у тебя ни возьмёшь – всё враг придумал! Ну так, значит, и правильно, что он рулит: кто с людишками возится, тот на них и ездит. Раз он, враг, замутил всю историю, пусть ею и управляет, а то кто же?
– Божьей воли никто знать не может, – сказал отец Николай, – пока сроки не исполнились. Тогда узрим свет истины.
– А вот на что оно нужно вообще – то, чего никто знать не может? – раздражился Октябрь. – Сроки у него, вишь, не исполнились! Двадцать веков ждут со своими кадилами, что сроки какие‑то исполнятся. А главное, что меня бесит, так уверенно говорит про Царство Небесное, будто его глазами видел.
– Не сомневаюсь, Октябрь, что тебя всё во мне бесит, – уверенно парировал отец Николай. – Бес в тебе сидит, вот он тебя и подзуживает. А я Царство Небесное видел – только духовными очами.
– Ну и что там?
– Не считаю нужным отчитываться перед тобой.
– Вы это потише! – скомандовала Алёна. – Прошлый раз собирались на день рождения Петра Степаныча – так подрались. За это, за свет истины.
– На сытый желудок, гусем объевшись, хорошо очень про свет истины покалякать… – вставила строгая Наташа, и женщины засмеялись чему‑то своему.
– А скажите, кто теперь в Театре Ленсовета главным режиссёром? – спросила у Анны Татьяна Егоровна.
– Никого пока нет. Трудно с главными режиссёрами.
– Потому что настоящей воли нет! – сказал Октябрь Платонович. –Агрессия есть, алчность есть. А доброй воли нет.
– Ура! – воскликнул румяный, всем восхищённый Огурчик. – За добрую волю!
Пили все вместе, мало кто пропускал, а к собственным алгоритмам Октября давно привыкли – пьянели же по‑разному. Но, надо заметить, дружно. Не было шибко вырвавшихся вперёд и нарочито отстающих. Чувствовался коллектив. Настоящий, спаянный и споенный, естественно рождённый в боях коллектив.
В Огурчике, конечно, проглядывал пьяница, русский пьяница наилучшего вида – добродушный, слабый. Алёне он не подходил ни по каким статьям – на посторонний взгляд, а там, внутри супружества, кто ж его знает. О многом говорила та ласковость, с какою Алёна принимала оплошки запьяневшей Огурчиковой руки: он утратил точность налива и то переливал жидкость в окружающие рюмки, то недоливал, а было, что и сшиб сосуд ненароком, размашистой дланью; Алёна преспокойно оплошки исправляла и что‑то тихо бурчала мужу. А не то что на весь стол гавкнуть: «Ну началось! Кретин!» Такого не было. Мирный дух витал над столом. Ось напряжения между Октябрём и отцом Николаем ощущалась как давняя и безобидная – так перелаиваются соседские собаки для развлечения хозяев.
Ванечка же, которого мама называла «Иван Алёнович», к «молочку из‑под бешеной коровки» был очевидно равнодушен, как и его молоденькая, смахивающая на прогрессивную пионервожатую из старых фильмов жёнка Света. Анна подумала, что это хорошо для Алёны, тяжело жить среди пьющих, хотя и неизвестно, что будет дальше…
Вдруг с годами и заскучает Иван Алёнович той непонятной, яростной скукой‑тоской, какою ни с того ни с сего заболевают жители русских равнин, напрасно заливая водкой раскалённые угли‑углы души. Ползёт из полей и лесов, где лежат неоплаканные и неотпетые, забытые русские, да и не русские, косточки павших в битве за жизнь – за которую биться не надо, которая всем даром дана – ползёт эта чёрная, злая скука‑тоска, тоска неисчислимой и безнадёжной вины. Виноватых‑то нет в живых. Вот и хватает ядовитый, зубастый туман кого попало.
И дивятся соседи: что это с парнем сделалось! Как сглазили. Пришёл из армии, гонял весёлый на мопеде, и вдруг опиваться начал до бесчувствия, в год облинял, зачах. А что у вас, хрестьяне, в лесочке берёзовом под поселком зарыто? А зарыто там полтыщи хрестьянских душ, ещё с Гражданской. Так что занапрасно вы в той роще красные грибы берёте, нехороши грибочки‑то. Когда пронесёт, а когда и заберёт. Да у нас почитай вся земля такая! Да мы уж лучше и думать про это не будем. Мы уж лучше на этом бескрайнем кладбище без крестов построим бизнес‑центр в сто этажей. И заживё‑о‑ом!
А до сотого этажа чёрная, положенная вам, завещанная вам предками тоска – думаете, не доползёт?
– …Кирпич пойдёт, – гудел Касимов. – Это наше потому что, сто пятьдесят лет наше. Васильевы! Из нашего кирпича! Церковь, школа. И что? Всё как штык!
– Подождать надо, Петя, –уговаривала Касимова Алёна. – Накопления нужны. Сам знаешь, если в этом году всё путём с урожаем – мы в полёте.
– Время идет, Алёна, – отвечал Касимов. – Сколько я ещё протяну?
– Петечка за всё волнуется, – сказала Наташа, поглаживая мужа по руке. – У Петечки сердце. Хотя и в переводе значит «камень»…
– Пётр – камень, да, – отозвался Октябрь. – Только наши Петруши все не каменные. Это как‑то вас по ошибке назвали. Это отец Николай наш на самом деле Пётр, а вы, Петруши, – все на самом деле Коленьки альбо Васечки. Алёна тоже не Алёна, а Мария по‑правильному. Один я назван как надо.
– Как нехристь назван. Нечеловеческим именем. У тебя и святого нет. Будешь когда креститься – человеческое имя возьмешь, – подал голос неправильно названный отец Николай.
– Креститься не буду, – отвечал Октябрь безгневно. – Потому что я человек серьёзный, и если уж приму что на себя, так должен всё исполнять. А христианства я исполнять не могу. Я врагов не прощаю и понять, для чего это прощение нужно, не в силах. В воскрешение во плоти не верю, да и не «чаю» его вовсе, этого воскрешения из мёртвых. По‑моему, нет никакого смысла всю эту ораву и воскрешать. Наверняка человеческие индивидуальности повторяются, и на определённые типы и виды людей придутся дикие тыщи воплотителей. И для чего? Какой мы тут общий язык найдём, хотя бы мы и воплотились? Ну, может, воскрешённые чекисты с воскрешёнными опричниками и договорятся… А так предвижу сплошную неразбериху. Да будет вообще как в Гражданскую – каждый со своей правдой… А уж церковь твоя, отец Николай, и вы, бородатые, – это уж мне совсем поперёк натуры. Скучные вы. Всё бубните. Гундосите. Вид такой надутый. Всё судите мир, всё корите людей, а по какому праву? Чем вы лучше‑то?
– Мы ничем не лучше, твоя правда. Только мы для Бога место на земле держим изо всех сил. вот мы потому и скучные. Гадить‑то веселей.
– Кто гадит? Я гажу? А церковь в Горбатове благодаря кому?
– А потому, что у тебя сердце куда лучше головы твоей путаной и заполошной, – резонно сказал отец Николай, наскучив спором.
Конечно, трудно было не понять, из‑за чего загорелся спорами да разговорами Октябрь Платонович: глазки незамужней симпатичной гостьи из Петербурга были тому виной. Но эти глазки наделали смуты не только в душе Октября – Пётр Иванович Касимов упорно делал вид, что никакого такого серебристого облака справа от него не сидит, и старался туда не смотреть, и сердился, что смотреть нельзя, и от этой бури чувств совсем окоченел и стал приметно напиваться. Вздохнул и любитель прекрасного, милейший Пётр Степанович, на досуге писавший маслом жену Веру. Понравилась Анна и тихому «Ивану Алёновичу» – он потом сказал матери: «Такая вежливая, воспитанная, настоящая петербурженка». Словом, дух легкого эротического возбуждения витал над столом, приятно подзвучивая и дополняя дух спиртной.
Но тут на улице раздались резкие, требовательные сигналы. «Мишка! – охнула Алёна. – Мишенька приехал!» И бросилась молнией на двор. «Э‑э, – протянул Октябрь Платонович. – Проклятие Алёнкино приехало, красавчик её заявился…»
Алёна вернулась, ведя за собой высокого и стройного парня лет двадцати, пепельного блондина с тёмными бровями и серо‑голубыми глазами, притом – с исключительно недовольным выражением лица. Он не ожидал посиделок и оглядел собравшихся хмуро, чуть ли не с отвращением.
– Ишь сгрибился, – шепнула Анне Ирина Ивановна. – Не любит нас, брезгует. Такой бирюк!
Мишеньке сразу подставили чистую тарелку, навалили еды, налили питья, он стал есть, тоже недовольно. Правда, на Анну он посмотрел с любопытством – и даже спросил, как там Питер.
– А ничего, не потонули еще, – ответила Анна. Мишенька хмыкнул и продолжал есть.
– Как дела‑то, голубчик? – спросила Алёна.
– Нормально дела, – отвечало чадо. – Я на ночь только. Завтра поеду.
– А что ж так? Оставайся, я тебе наверху постелю, и живи. Мы тогда тут, внизу… В твоей‑то комнате наша гостья сегодня… Ты же не предупредил…
– Да ладно.
Застолье развалилось. При Мише никто говорить вольно не захотел. Разбились на группки, пошли – кто вглубь дома, кто посуду мыть помогать, кто в сад прогуляться. Анна, Октябрь Платонович и касимовская Наташа пошли в сад.
Сияла тёплая, добротная ночь. Луна шла на убыль, но ещё кое‑что могла. Анна вдыхала воздух и с удовольствием смотрела на своих спутников. На хороших людей…
– Видели, как он на нас посмотрел, нахлебник? – кипятилась Наташа. – И это всё, на всю жизнь крест Алёнке. Презирает её, что замуж вышла, что живёт в глуши. Деньги дерёт. А она только плачет…
– Что ж поделаешь с материнским сердцем? – вздохнул Октябрь.
– То и поделаешь, что нечего уродов выкармливать. А вы, Анечка, что ж – не замужем?
– Я была, – ответила Анна. – Развелись.
– Вот жалко. У вас характер хороший для семейной жизни – спокойный, без этой, знаете, заводки бабской, – – сказала Наташа.
– С таким характером и одной хорошо, – вмешался Октябрь, которому хотелось отмести всех возможных Аниных мужей хотя бы ментально. – А насчёт Мишки ты, Наталья, не права. Он ведь не нас конкретно презирает. Он вообще злится на всю ситуацию, из‑за которой он был вынужден лишиться родного места. Просил он Алёну замуж выходить в Тамбовскую область? Как не крути, она всё‑таки отчасти перед ним виновата.
– Да ладно! – махнула рукой Наташа. – Чего ж он обратно не едет в Питер? Там квартира есть. И университеты там имеются. А не едет, потому что ему здесь удобно и хорошо, и мать всегда шёлковая и перед ним виноватая. Она же считает, что он инопланетянин, честно! Она мне так и говорила: он, Наташенька, необыкновенный человек, он звёздный мальчик, инопланетянин. Видишь, какой он красивый, какие у него руки изящные? Инопланетянин! Хитрый, ленивый, злой. У нас таких инопланетян пол‑страны…
– Парень действительно красивый и тебе уже не по зубам, – съехидничал Октябрь.
– Да больно мне нужна шпана подростковая. У меня у самой в доме ходит такой инопланетянин, задницу лишний раз не подымет, и с матерью разговор короткий: подай, принеси, пошла вон.
– Что, Лёшка и Касимову грубит?
– Касимову, ты сам знаешь, у нас никто, кроме тебя, ещё грубить не пробовал. Жизня дороже. На мне дитятко отыгрывается…
– Вы знаете, – сказала вдруг Анна, – я хотела бы вас всех поблагодарить. Я сегодня прожила удивительно длинный, весёлый и правильный день. Вы мне все ужасно понравились, и понравилось, что вы – вместе, что вы… договорились про жизнь между собой, что никто из вас не одинок. Что вы какое‑то общее дело делаете. Я знаю, что так бывает, но мало такого видела. А вот. Хорошо бы у вас ничего не испортилось. Чтоб всегда эта грустная и добрая собака сидела в будке – как похожа на Эльзу, это в Питере есть такая собачка у моего друга… Да, чтоб всегда цвели тюльпаны, а если отцветут тюльпаны, то что‑нибудь другое сразу же начинало цвести вслед. И чтоб Касимов всегда что‑то строил, а Пётр Степанович всегда кого‑то учил, а матушка Алёна всем руководила, а дети понемножку подрастали и смотрели бы у вас, Октябрь Платонович, умное кино. И чтоб в Мураше всегда лежали бочки с огурцами, наливаясь «хряпом», и колокола звонили в церкви Михаила Архангела, всегда, всегда, вечно! И чтоб я знала: живёт, существует где‑то мой дорогой Горбатов и я могу туда вернуться…
– И вам спасибо, – ответила Наташа. – И вы – хорошая…
– Да, спасибо на добром слове, только вот никакой вечности гарантировать не могу, – растроганно молвил Октябрь Платонович. – Знаете ведь, наверное, великий закон Мэрфи. «Всё, что может испортиться, портится. Всё, что не может испортиться, портится тоже…»
– «Если вам показалось, что ситуация улучшилась, значит, вы чего‑то не заметили», – закончила Анна смеясь. – Это да. Закон сбоев не дает!
Пора было и на покой.

32ю

…а Танины страдания принадлежат жизни, поэтому – чего ж её жалеть? В мире нет ничего, кроме жизни и смерти. И всё, что подвластно первой, – счастье, а всё, что принадлежит второй… А всё, что принадлежит второй, –уничтожение счастья. И ничего больше нет в этом мире.
Юрий Трифонов. Обмен

Анна привычно думала о своих чувствах: где они гнездятся и бегают, как ощущаются. Это всегда было интересно – регистрировать чувства. Сейчас где‑то вдоль позвоночника располагался ручеёк теплого удовольствия, сладостного покоя. В груди, у сердца, крутилась небольшая радость. Полового напряжения не возникало совсем. Однако ощущались неясные покалывания там же, где крутилась радость, но глубже, покалывания, похожие на тревогу. Или скорее предчувствие тревоги. Преддверие страха? И вдруг будто ледяной палец надавил в области желудка, но тут же отпустил. Что такое? «Забавно, – подумала Анна, – было бы побывать в шкуре страстного человека. У них всё бушует, кипит, чувства огромные, сильно действующие на нервы, и нервы вибрируют постоянно. Это, наверное, доставляет неописуемое удовольствие. Побыть неделю – и обратно в себя…»
Пришло в голову: взять маму, уехать в Россию, в маленький город… Учителя везде нужны. Квартиру питерскую сдать… нет, если бы Бог, как Алёне, послал мужа, тогда ещё можно подумать. А так получается какая‑то загробная жизнь. Или бегство. От чего? От «крыс»? Но они сожрут большие города и примутся за маленькие, что ж, так и бегать всю жизнь? Тогда лучше в старую Европу. Катрин Лепелье, стильная Катрин, дочка Серебринской, – по её пути накатанному? Стерильный муж‑иноземец с кредитной картой. Домик‑садик. Все время домик‑садик, и ничего другого? Это в старости хорошо, а до старости ещё надо дотянуть, доползти, заполняя время.
«Но что мне нужно? – спросила себя Анна. – Что мне нужно по‑настоящему? Как резко обозвала меня Роза: „госпожа Никто». Но для таких, как я, умеренно интересующихся жизнью, тоже должны быть свои пути‑тропиночки. Свои задачи и задания. Выпала же мне эта история с тётками, и надо её добить…»
Бесшумно отворилась дверь, и в светлицу заглянула Алёна. В руке она держала крупную белую свечу в подсвечнике.
– Легли уже? Не спите? Можно к вам? – ласковым шёпотом спросила она, присаживаясь возле стола. Анна разглядела подсвечник – сдобную русалку из дымчатого стекла. – На русалочку мою смотрите? Это я в Саратове взяла. Правда, смешная штука? А вы ведь хотите поговорить со мной немножко, да? Вы так осторожно на меня смотрите, будто что‑то хотите спросить и не решаетесь. Ну и как вам наша компания?
– О, прекрасный коллектив.
– А вы не подумали, что мы все чудачки, мешки провинциальные?
– Нет, не подумала.
– Ванечка мой немного застенчив. Он, наверное, не произвёл впечатления.
– Да и не надо на меня производить впечатление! Что я за птица такая! За версту видно, что ваш Ваня – чудесный и добрый человек. И любит очень жену, и жена его любит.
– У нас все жён любят, – ответила Алёна. – Это мы такой стиль жизни завели в Горбатове.
– Очень правильный ваш стиль. А Октябрь Платонович не женат?
– Вдовеет, девятый год.
– Поговорить я, конечно, хочу, за тем и приехала. Я была чуток знакома со всеми вашими подругами…
– Ну и как, понравились мы вам?
– Да, да. Но…
– А что – «но»?
– Пусть это звучит комично, наивно, глупо, и всё‑таки я скажу: неужели ни на каком пути нет счастья? Может быть, на вашем? Скажите, Алёна, вы счастливы? Мне это важно услышать от вас… Вы живёте так… порядочно, так чисто, всё‑то у вас такое… натуральное. Вы правильно живёте. Вы чувствуете счастье? Как оно ощущается? Просто хорошее настроение всегда?
– Да что вы. И настроение разное бывает, и живу я со всячинкой. Прав Октябрь – мы переломанные люди, а какое может быть у переломанных людей счастье? И тревоги у меня. И сколько хлопот! Ведь, по совести говоря, если по закону смотреть – нас всех сажать надо, да, весь наш боевой совет; устойчивую преступную группу. Мы всё по кривой делаем, в обход закона, потому что иначе – никак, труба иначе! А потом дочь у меня, дочь‑то совсем маленькая, шесть лет. Материнский крест! У вас ведь пока нет детей, верно? Ну так вы этого и представить не можете. Девочка необыкновенная. Как её растить – не знаю. Даю ей сейчас книжки, сказки, а она смотрит так пристально, без улыбки, точно скажет сейчас: мама, принеси‑ка ты мне лучше «Основы термодинамики»… И потом, знаете, жизнь у меня действительно хорошая. Чего уж Бога гневить: сплю со своим мужчиной. И ничем‑то он меня не раздражает, никогда не противен, даже пьяненький. Ну и что, попивает. Похож на больного ребёнка… Смешной он, милый. И все сыты и здоровы. Да, слава Богу! И всё‑таки чего‑то не хватает в моей жизни. Чего‑то важного в ней нет. Я не могу вам объяснить. Я сама не понимаю, только чувствую, что это так. Как‑то я… опростилась, что ли. Упёрлась в простые нужды. Я ведь была хорошим врачом. Может быть… что‑то я потеряла. Много нашла, а что‑то потеряла. Не зря девочки посмеивались надо мной: ушла Алёнка в землю!
– Но вы же и сейчас принимаете больных?
– Принимаю, да. Хотя мне наконец после четырёх лет переписки врача прислали… Практика есть. Но не та, что в Питере. И вообще наступила другая жизнь. Доброкачественная жизнь, полная жизнь. Но… как будто не совсем моя, а вот какая‑то роль. Они меня называют «матушка». Что я за матушка такая? Поручили играть. Нужна им матушка, понимаете ли, выбрали меня… Хорошо, я стараюсь и вроде иногда и справляюсь.
– Это вы хорошо сказали: нужна матушка. Матушка всем нужна. С матушкой даже можно и без отца‑батюшки прожить. Но таких матушек, как вы, Алёна, немного. То есть вроде бы довольно много, но… недостаточно. И – не прибывает их, это точно. Всё больше холодных, сердитых, расчётливых. Таких, что боятся продешевить, что‑то бесплатно сделать, даром отдать. Вообще стереотип «русской женщины» как сокровища души, доброты, жалости, сострадания, домовитости – скоро ведь совсем на нет сойдёт.
– Да это, может, в больших городах только?
– Что ж, думаете, в будущем станут специально ездить в глубинку «за женщинами», точно по грибы?
Алёна засмеялась, покивала головой.
– И вот, ей‑богу, так! Осточертеют мужикам‑то красивые злые чучела. Хотя… может, им это и нужно. Я вот на свою доброту не много охотников нашла. Кому нужна добыча, которая сама в руки лезет?
– Это пока молодой‑здоровый. А как жизнь стукнет по башке, так мигом захочется души да жалости…
– Отличные вы рисуете перспективы, Анечка. Будем, значит, подбирать раненых и уносить с поля боя. Молодые‑здоровые – для хищниц. А нам, душевным, положены старые и больные… ладно, не возражаю. Мир исправлять найдутся желающие без меня. Что там вообще говорить! Жизнь под горку идёт. Я старею понемножку… У меня, Анечка, проблемы со здоровьем начались.
– В чем дело?
– Не хочу говорить. Не знаю. Ехать надо на обследование в город. Боюсь я, Анечка. Тела своего боюсь.
– Звучит как‑то нереально. Врач боится тела?
– Своего, Анечка. Чужих не боюсь. Я вам скажу сейчас ненаучную фантастику, то, что я поняла из своей практики для себя и ничем доказать не могу. Тела бывают управляемые и неуправляемые. Одни могут подчиниться человеческой воле, а другие нет. Скажем, как это ни странно, у Марины было управляемое тело, она вертела им, как хотела, и в конце концов угробила его по своей воле. Моё тело неуправляемо, а значит, должен наступить момент, когда наши пути резко разойдутся. Я ничего не смогу изменить. Такие тупые, ленивые тела, с вялым обменом веществ, с быстро наступающей усталостью, тела равнин, тела болот, полные воды и тоски, – такие тела были у всей моей родни. Нет ни одной генетической комбинации, на которую я могла бы опереться. Если я поменяю пищевой рацион и увеличу физическую нагрузку, моё тело ответит мне злобным, мстительным ударом. Единственное, что пошло бы ему на пользу, –это сон, сладкий, длительный сон. Надо больше спать. Но этого я себе позволить‑то и не могу. И в результате получится дико смешно, образно говоря, как если бы на ипподроме один жокей выехал верхом на корове. Кругом скаковые лошади, а он на коровке. Этот жокей – это я, моя воля, мой разум, а коровка – моё тело. Я его просто замучаю, загоню в непосильной скачке…
– Но если вы это знаете, надо ведь что‑то делать?
– Какая нерусская реплика, – улыбнулась Алёна. – Мы что, вообще чего‑то не знаем? Не знаем, что нельзя лгать, воровать, предавать, спиваться, бездельничать, сквернословить? И что? Я знаю, что взвалила на себя ношу, которая меня раздавит. Много взяла на себя. А что мне было делать? Обслуживать собственное тело с утра до вечера? Наши интересы не совпадают, понимаете? Ему надо потише, попроще, поспокойнее. А мне надо доверенный мне кус жизни вокруг себя налаживать, и какое тут потише‑поспокойнее?
– Всё‑таки, говорят, есть методы подчинения тела.
– Заметьте, те, кто это говорит, только этим и занимаются, только этим. Поль Брэгг, пророк голодания, занимался только пропагандой голодания, и больше ничем. У него были месяцы и годы, чтоб исследовать, какой продукт на него как влияет, в каких условиях следует проводить недельное голодание, а в каких – месячное. Очень мило. Но если человек занят ещё чем‑то, кроме своего тела, у него нет на это ни времени, ни сил, ни желания. Моя работоспособность от голода удивительно возросла! – это он так хвастается. Прелестно, однако вся работоспособность Брэгга шла на то, чтобы читать лекции и писать книги о пользе голодания. И этим заняты все культивирующие тело – только о нём и о своей работе с ним они говорят и пишут. Но если не делать профессию из телесного образа жизни, если не думать о здоровье сутками и не торговать потом своими раздумьями – то все, буквально все методики неприменимы. Поэтому я склоняюсь… к фатальности, что ли. К великорусскому «авось». Что будет, то и будет. А вы думаете иначе?
– Да примерно так же. Кроме здоровья есть ещё и судьба‑индейка, и что она там придумает… Меня в свое время ушибла история с Линдой Маккартни. Богатая, преуспевающая жена всемирно известного музыканта, красотка‑блондинка, жить бы ей и радоваться. Пропагандистка здорового образа жизни. Выпускала экологически чистые продукты с надписями, что‑де такие продукты помогут вам избежать рака. Умерла где‑то лет в сорок восемь от рака груди…
– Да уж, в этой истории почерк индейки  виден чётко. Осмелиться предполагать волшебную силу в каких‑то там продуктах! Смертный приговор, сразу и без обжалования… Ох ты боже мой, как не хочется стареть, болеть и умирать, прости Господи. Надеешься на близких, а кто их разберёт, какое копыто из них вылезет… Видели моего красавца, Мишку‑то? За деньгами приехал. Только за деньгами и приезжает, надутый, гордый такой – а чем он гордится, поди пойми. И всё‑то я ему должна, всегда‑то я ему обязана получаюсь, а почему – сама не знаю. Вот такая вот в меня программа, что ли, заложена! И кажется, что навеки, а может так выйти, что совсем и не навеки… Расскажу вам один случай. Была у меня знакомая, чуть помладше меня, из нашей поликлиники окулист. Специалисткой она была средней, а домохозяйка удивительная. Муж обихожен, двое детей, тоже мальчики, обихожены, квартира вылизана, и обед всегда, и суп за обедом – обязательно. Так она колготилась много лет. И вдруг настало роковое воскресенье. Приготовила она завтрак, накрыла, зовёт своих. А они ей что‑то буркнули – мол, сейчас идем, отстань, не мешай. Она села и подумала: а что это со мной делается? Кто ж это меня заколдовал? Почему я ухаживаю за этими людьми? Они не больные, не повреждённые, взрослые, крепкие люди. Старшему уж двадцать было. Почему я их кормлю, а не они меня? Почему я бесконечно хлопочу около них, тревожусь, служу им? Как будто, рассказывала она мне, что‑то лопнуло в голове… Сняла она свой фартучек, оделась, взяла сумку, взяла деньги хозяйственные и, ничего никому не говоря, из дому ушла. Тихая женщина была, совсем не скандальная. Уехала в область, сняла там квартиру, нашла работу и стала жить своей жизнью. Представляете, что было с её членистоногими, когда они соизволили прибыть на завтрак и обнаружили, что мамаши в доме нет вообще? Потом‑то она позвонила, конечно. Муж очнулся от сладкого сна, заметался, прибегал к нам в поликлинику, искал свою Дашу. Потом нашёл. Она с ним спорить, ссориться, выяснять чего‑то не стала. Я, говорит, вам послужила на славу, и хватит. Не грудные. Обойдётесь. Спасибо и прощайте… Через пару лет я её встретила на улице – весёлую, бодрую. Нашла себе человека здорового образа жизни, чудака, любителя пеших походов. Вот стали вместе ходить. «Ну что, Даша, – спрашиваю её, – ты уже это своё новое дело на новую ногу поставила? Не готовишь, не стираешь?» – «Нет, – отвечает, – готовлю и стираю, только всё у нас по‑другому». – «Как это?» – «А так, что мы друг другу помогаем, вроде как подарки друг другу делаем, а никто никому не слуга. А своим я прислуживала как господам, так они же меня за это и презирали. Может, даже и любили – а всё‑таки презирали…»С детьми она потом стала общаться, а с мужем, ясное дело, обрыв вышел. Он твёрдо решил, что его Дарья ума лишилась. Я вот всё думаю – это ведь оттого получилось, что она была идеальной, отличной домохозяйкой, слишком уж большое рвение проявляла, точно и сама сомневалась в своей полноценности вне этого всего. Оттого струна и лопнула. Не надо всегда быть хорошей. Надо иной раз быть плохой, скверной, неправильной. Но очень трудно приучить себя к такой мысли… Вот Марина Фанардина это знала великолепно. А вообще‑то из всех нас только я одна выбилась в домохозяйки. Из девочек я одна. Если бы нам давали чины, то я бы, наверное, была уже полковником домохозяйственной службы…
От ласкового голоса Алёны Анна стала задремывать, и в предсонье замелькали дивные приморские города, с мраморными лестницами, сбегающими к морю, с фонтанами – она часто во сне видела их, точно пролетая над ними крупной птицей или маленьким самолётом, – и вдруг отчаянно захотелось другой жизни, простой, красивой и солнечной, Анна увидела горную дорогу, ослика, ручеек, сбегающий по скале, и поняла, как сильно она устала от России. Её могли освободить. Досрочно освободить, но на каких‑то условиях, и в этих условиях фигурировало какое‑то дело, смутное и печальное, Анна старалась припомнить дело – и припомнила. Резко села на кровати.

– Алёна, раз уж вы заговорили о девочках, расскажите про договор. Вы обещали мне. Я ведь из‑за этого и приехала. Надо же наконец поставить точку в этой истории!
– Ладно. Я вам всё расскажу, но, честное слово, рассказывать нечего. Вы подозреваете какую‑то тайну, а её нет в помине. Дело в том, что в семьдесят втором году мы, Лиля, Марина, Роза и я, поклялись «жить и умереть вместе».

33я

Некому жаловаться. Некогда плакать. Надо заполнять огромную пустоту, русскую дырку, заполнять её собой, своим дыханием, словами, письмами, страстями, делами, мыслями, песнями – иначе она сожрет тебя.
Татьяна Москвина. Вольно!

– Не забудьте, было нам всего‑то по двадцать два годика. И не знали мы толком ничего ни про жизнь, ни про смерть. «Жить и умереть вместе» – это был красивый лозунг вроде пионерского, мы ведь под лозунгами жили, как грибы под деревьями, под девизами зрели‑вызревали, под звонкими трубами росли… Жить и умереть вместе… Тогда казалось, что иначе и быть не может.
– Простите, Алёна, я отказываюсь вас понимать. Как это – умереть вместе? В смерти никто не волен! А если несчастный случай, а если болезнь кого‑то из вас подкосит – что, все остальные обязаны были отправляться вслед? Извините, это даже для двадцати лет тяжёлый и глупый бред. Не верю.
– Нет, Анечка, не так. Я ужасно плохо говорю.
– Знаете, Роза Борисовна говорила хорошо, но мне от этого лучше и яснее не стало. Вы излагайте спокойно, простыми словами, не надо заботится об ораторском искусстве. Я пойму.
В мерцающих светотенях от живого пламени свечи лицо Алёны казалось то бесстрастным, то скорбным, то весёлым.
– Я думаю… я думаю, что дружба – это очень хорошо. И всё‑таки самый замечательный дружеский кружок – это кружок. Замыкает он человека. И одному неправильно, и только в кружке в своём неправильно. На миру  надо жить! Надо размыкать, отодвигать эти границы… А мы ужасно сроднились ещё со школы. Восемь лет мы виделись чуть не ежедневно! И вот я помню этот день, девятого мая семьдесят второго года. Мы в Приморском парке Победы гуляли. Потом пришли к Лиличке, у неё все уехали тогда, было пусто – пустая квартира, чудо немыслимое. Тогда ведь и тридцати лет с Победы не прошло, многие были живы и не стары, память не потускнела, ещё не надо было искусственно возбуждать чувства. «Семнадцать мгновений весны» только что вышли. И мы были в общем празднике. Пили красное болгарское вино, слушали музыку. Бетховена почему‑то. Роза любила Бетховена. И она предложила написать красивый, торжественный договор о вечной дружбе. Чтобы мы все поклялись жить и умереть вместе. И мы его написали, и подписали кровью. Да, кровью, укололи пальчик и написали первую букву своего имени. ЛМРА. Лиля сказала, что коряво звучит, и вписала своей кровью маленькое «и» между Л и М. Потом ещё капнули кровью в чашку с вином и выпили – каждая по глотку. Вот и всё.
– Алёна… Послушайте… Лилия Ильинична покончила с собой, но ведь смерть Марины и Розы была случайностью. Передозировка наркотиков, неудачное падение…
Алёна невесело усмехнулась.
– А может быть, при нашем договоре присутствовал… ещё кто‑нибудь? Torn, кто взял на себя труд обеспечить.. . выполнение условий договора? 
– Извините, я в мистику не верю.
– И я не верю, вот так, не верующей в мистику, мне и придётся теперь отправляться к подругам.
– Не надо себя на это настраивать! Вы не имеете права умирать! На вас весь Горбатов держится. Как они будут без вас?
– А понемножку, – ответила Алёна. – Поверьте, жизнь обойдётся без любого из нас. Вот я вам всё и рассказала, а теперь спите.
– Я теперь вряд ли усну, после вашего рассказа. Нет, это невозможно, нерешено, неправильно!
– Неправильно? – улыбнулась Алёна. – Кто его знает? Жизнь не из одних гераней да жареных гусей состоит. Насколько я поняла, вы человек одинокий? Так? Вот вы и отвечаете только за себя. А мы жили вместе. Души наши жили вместе. А потом начался раскол, пошли трещины… и Лиля восстановила, может быть, нарушенный порядок. Вы думаете, мне это нравится? Я согласна с этим? Нисколько. Я сама знаю, что обязана жить. А вот на вопрос, хочу ли я жить, я вам не отвечу. Я врач, я воюю со смертью, и я буду бороться и за свою жизнь тоже, всеми лапами. Но я готова ко всему. Вы спросили меня, счастлива ли я, отвечаю вам совсем откровенно: нет. Правильная, полноценная жизнь и жизнь счастливая – разные штуки. Я была счастлива тогда, в семьдесят втором году! Какое счастье у меня может быть сейчас, с моей изломанной‑переломанной жизнью, с перетруженной душой, с надорванным сердцем? В бесконечной тревоге за близких? В работе беспросветной? Да я вам больше скажу: и договор тут наш ни при чём. Просто совпало так… Я давно должна была серьёзно заболеть, при моей жизни. Жизнь… Смешное слово, правда? Мы ведь говорим – жызень. Моя жизнь. Майя жызень… Вы спите, Анечка, спите. Уж что‑что, а спится у нас в Горбатове отлично.

У тебя есть три пары очков. Надень розовые  – и сердце затрепещет от нежности к людям. Какие молодцы! Посмотри, они принарядились, сидят в театре, ждут представления, и глаза их сияют радостной надеждой увидеть что‑то интересное о самих себе, и никто не помнит о смерти. Какие храбрецы! Рассекают и воздух, и воду, и землю на хитрых механизмах и ничего не боятся. Они хоронят друг друга и плачут от горя будто что‑то важное потеряли: как это трогательно. Дивные маленькие игрушечки. Сколько выдумки, сколько желаний! Нет, это была отличная идея  – привить немного духа стае злобных млекопитающих… 
Надень чёрные очки  – и отвращение зальёт душу. Агрессивные червяки точат землю, попутно пожирая самих себя. Кишащая биомасса из хвастливых, мерзких, претенциозных уродов. Их тела извергают дерьмо, их души извергают дерьмо. Они созданы уничтожить неудачную книгу творения, оттого‑то они так властно, несытыми глазами глядят на мир: приказано сожрать всё… 
Остались третьи очки. Прозрачные. Надень их  – и ты увидишь… 

Утром (была суббота) напились чаю с вареньями, с плюшками, со вздохами. «Баньку затопи», – сказала Алёна Огурчику. Тот застонал: «Ну Алёнушка! Ну матушка! Как я, в таком состоянии…» – «А понемножку», – ответила Алёна.
Мишка вышел к чаю хмурый, с припухшими глазами, но все равно красивый и надменный. Пошептался с матерью и уехал.
Баню Огурчик затопил. Схватили лёгкого пару (только в России эта тяжёлая, влажная, пропитанная лиственным ароматом субстанция, которую можно закатывать в банки и гнать на экспорт, для удивления прочих народов, называется «лёгким паром») и сызнова стали пить чай, хотя Огурчик надеялся на похмельную рюмочку. Было пресечено. «Кваску испей», – посоветовала Алёна.
– Вот, Анечка, я однажды что подумала. Есть такое ругательное выражение, знаете – «квасной патриотизм». Вот принято смеяться над теми, кто соблюдает патриотизм в бытовых мелочах, предпочитая квас всему прочему. А я только такой патриотизм и понимаю. Мне вообще никакие «русские идеи» не нужны. Что мы лучше всех, что у нас миссия, что на нас возложено, что мы призваны – всё на помойку. У меня именно квасной патриотизм. Мне нравится русский быт, его вековой уклад. Баня с берёзовым веничком, кисленький хлебный квас, солёный огурчик к водке. Грибочки… Деревянные избы. Вся обрядовая сторона веры – с праздниками, прекрасно вписанными в сельскую жизнь. Одежда русская – отличная, удобная. Или этот замечательный обычай – давать за девушкой приданое. Вот такие простые, хорошие штуки я люблю. А идеи не люблю совсем.
– Так и живите, как вам по сердцу, – отозвалась Анна. – Никто вроде не мешает.
– Мне и никогда никто не мешал, все только помогали, – сказала Алёна. – Кроме двух мужей, которых бы я к чёрту послала, да фиг с ними – дети нормальные получились. Отбила у них пару сперматозоидов, и ладно.
Анна слушала, улыбалась, кивала, однако настроение было уже совсем не то, что в день приезда. Испортилось настроение.
День стоял тёплый – искупались даже в Мураше. Ну, как искупались – окунулись, фыркая и визжа, а на берегу ещё хлопнули чуток для здоровья. Потом отстояли службу в церкви, и Анна приметила, что слушать знакомого батюшку, с которым за столом сидел и водку пил, оказывается, гораздо интересней, чем незнакомого. Правда, отец Николай никакого внимания «по знакомству» никому не оказывал, был строг и важен. Горбатовцам это, впрочем, нравилось: чувствовалась в отце Николае настоящая власть. Потом отправились к Октябрю, тот затеял культурную акцию: сначала показал «Солярис» Тарковского, 1972 года, а затем, после перерыва, «Солярис» новый, голливудский. Для посрамления Голливуда, которое, конечно, удалось. Многие и досмотреть американский вариант не смогли. Октябрь ликовал. Подарил Анне рукописную листовку Дуброва, вождя крестьянского восстания 1921 года, – он собирал экспозицию для будущего краеведческого музея, и автографов Дуброва удалось найти восемь штук. От подаренной листовки тянуло слабым запахом палёного – запахом земли, когда‑то сожжённой огнедышащим драконом правды и справедливости. «Смерть собачьей власти!» – заканчивал свое воззвание Матвей Антонович, преданный и убитый своими же соратниками и зарытый неведомо где под Мучкапом.
Вечером сели в карты играть, в расписного «кинга» – Алёна с Огурчиком, Анна и Ванечка. Выиграл, как ни удивительно. Огурчик, и Анна подумала, что в этом человеке что‑то осталось для неё непознанным навек.

На следующий день, в воскресенье утром, она уехала. История была завершена, оставалось поставить две‑три точечки.

– Витасик, – спросила Анна по телефону, – ты из квартиры‑то скоро выметаешься?
– На днях, – печально ответил бывший секретарь Серебринской, – Пока у друга поживу.
– Ты деньги потратил или припас на чёрный день?
– Ка‑ка‑кие деньги?
– Та‑та‑такие. Тысячу баксов. Ты их стащил у покойной хозяйки. Ты – и больше некому. Что молчишь?
– Не понимаю вас, вот и молчу.
– Я тебе дам совет: избавляйся от этих денег. Не принесут они тебе счастья. Это плохие бумажки. Хуже не придумаешь – с позора покойницы ещё и навариваться.
– Она сама мне их дала! Маме на лечение!
– Про лечение соврал? – Не… не совсем.
– Почему сразу не сказал?
– Не хотел влипать в эту историю. Вот клянусь, она сама мне их дала…
– И чёрт с тобой, живи как знаешь. Ещё я буду тут у вас днём с фонарём совесть искать!

– И это всё? – изумлённо переспросил Яков Фанардин. – Дурацкий договор подписали и вьявь умерли? Чушь какая‑то, ей‑богу.
– Кто его знает, Яков Михайлович. Вас почему‑то не удивляет, что люди сплошь и рядом мрут без всяких причин. А тут по крайней мере причина была – договорились, поклялись. Сидело в подсознании до времени, а Лилия Ильинична и напомнила: пора. Я ухожу, и вы должны уйти вместе со мной.
– Я ничего не подписывал и никуда уходить не собираюсь!
– О вас речи нет. Живите себе на здоровье. И Алёна Викторовна ведь в порядке, хотя…
– Что ещё?! – завопил Фанардин.
– Вроде болеет чем‑то, а чем – не сказала.
– Может, ничего страшного? – с надеждой, предполагающей подтверждение, сказал Фанардин.
– Откуда мне знать?
– Но она ничего так… никаких мыслей суицидальных?
– Нет, этого нет.
– Я однажды допился, – почесал Яков Михайлович в затылке. – Думаю: на хрен я кому нужен? Не покончить ли всё разом? Потом смотрю – а на следующий день по телевизору «Ивана Грозного» эйзенштейновского показывают. Нет, думаю, посмотрю «Грозного», сто лет не видел, а уж потом… А потом как‑то и само собой рассосалось… Что, думаю, за идея идиотская насчёт на хрен я кому нужен. Мне, что ли, на хрен кто нужен?!

Анна шла по П…адской стороне в свою гимназию принимать экзамен и, глядя на подростков с пивом в ручонках, вспоминала Горбатов. «Вот ведь, в маленьком пространстве и законы выполнять можно. Впрочем, нарушать тоже. Хорошо, там правит добрая царица Алёна, могучий Касимов, глубокомысленный Октябрь Платонович… А если бы дрянь какая к власти пришла? Хотя дряни в Горбатове негде развернуться, она по природе – мегаломан...» 
Она взяла у Фанардина фотографию шестьдесят седьмого года – Лиля, Марина, Роза и Алёна сидели на скамейке в праздничных, «выпускных» платьях. На Марине было, конечно, самое фасонистое, сшитое, верно, мамой Ирмой из краденой материи, коротко подстриженные волосы уложены, серёжки в ушах. Улыбалась. И Алёна улыбалась, широко, так что обозначились вкусные ямочки на щеках. Цветастый костюмчик, обтягивая и тогда уже щедрые формы, был тесноват (взят у соседки‑щеголихи, жены милиционера Аркадия). Лиля глядела строго, но не хмуро. Чёлка, волосы до плеч и нарядное платье с рукавами‑буфами, не шедшее ей совершенно. Розе родители сшили специально, чтобы скрыть горбик, просторное бархатное платье с пышным воротником а‑ля Юрий Маревич в роли Гамлета. Трагикомическим диссонансом выглядывало из этого воротника умное и сердитое лицо человека, не помещающегося ни в свой пол, ни в свой возраст.
Анна фотографию окантовала, повесила в простенке, между окнами гостиной. Подвинула цветок аралии, чтобы он располагался под изображением девочек. Будто в память о них.

Она никогда не унижала учеников, не придиралась к ним. Её почти любили.

С небольшим, как ей было положено природой, трепетом она ждала известий из Горбатова, но известий не было. «Значит, жива…»

В одной старой песенке женский голос патетически восклицал: «Жить без любви, быть может, просто, но как на свете без любви прожить?!» Видимо, в те времена любовь, точно хищный зверь.
набрасывалась на людей исподтишка, обрушивалась на них ливнем, тихо прокрадывалась и травила душу, как газ… Всё это было уже непонятно Анне. Как прожить?! Да так.

И ещё важное: не давать клятв. Никогда.

Гости спрашивали, бывало: а это кто? Там, на фотографии? Анна отвечала – родственницы. Тётки.
Мне казалось, что этого не может быть,  – а вот же оно и наступило, время нам прощаться. Нет, я не позабавила тебя. Может  быть, дело ещё можно исправить? Может, на прощание следует рассказать причудливую историю, пикантный анекдот, пошутить из последних сил? Исправить впечатление? Чему‑то помочь, что‑то наладить? Попробовать ещё раз? Рискнуть, отважиться?.. 
Счастлив тот, кто верит, что несбывшееся могло быть прекрасным, что ему просто не повезло. Свернул где‑то на неправильную тропинку, да всего‑то был один шаг, а вот… И счастливец лелеет и пестует своё несбывшееся, воображая такие близкие, но мимо прошедшие чудеса. 
Но для меня время обольщений миновало, и я твёрдо знаю: нет неправильных тропинок, есть только те, по которым  идешь, и несбывшееся  – потому и несбывшееся, что сбыться оно не могло. 
Я убираю своих куколок обратно. Они трудились хорошо, и не их вина что главный зритель взял и не пришёл, а им так и не объяснили для чего они старались. 
Зато мне удалось провести саму себя, обмануть саму себя, забыть на время о том, что надежды нет, разлуке не будет конца, и тот, с кем я говорю,  – не слышит меня. 
Но вот и кончился дивный обман. Закрыт мой кукольный театр. 

Я одна. 
Со мной лишь путь, уводящий в небо. 
И те, кто пойдёт вслед,  – бросив постылую колею, вдыхая холодный солнечный воздух свободы, стараясь не отставать. 
2006‑2007